Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
И вот тут он впервые за весь вечер улыбнулся.
К чанам мы пошли уже в сумерках – я, Ерёма и увязавшийся «поглядеть» Сева.
Ерёма вёл нас через огороды и по дороге его прорвало. Всё что он делал молча выходило из него сейчас по пути от людской до сарая. Как принимал медь и до утра не мог уйти из амбара. Как закладывал сусло по росписи и трижды в ночь бегал слушать, пошло ли. Как на четвёртой закладке мёд вышел водянист…
У самого сарая он запнулся – и о порог, и о слова разом.
– Тут это, боярин… – Фонарь в его руке дрогнул. – Повиниться мне надо. Сразу, до всего. Четвёртый чан я… не по росписи заложил. Гуще. Мёд жидок был, я и подумал… сам подумал, никого не спросясь… – Он вздохнул и закончил, как в прорубь шагнул: – Может, испортил. Ты глянь сперва его, боярин. Коли испортил – с меня и спрос, я и отвечу. Из своей доли.
Я посмотрел на него.
Стоит мужик, фонарь держит, виниться приготовился – за то, что подумал головой. За единственное самостоятельное решение по нашему делу. И по лицу видно: он этим четвёртым чаном изболелся весь, он к нему, поди, по ночам ходил слушать – испортил, не испортил.
– Пошли глядеть, – сказал я.
В сарае стоял правильный дух. Я шёл вдоль чанов и слушал их. Первый отбродил и стоял смирно. Второй и третий дышали в лад. Я поднимал холсты, нюхал, цедил в ковшик, пробовал на язык. Сусло вышло злое, кислое, сахару не слыхать. Брага как брага, добрая крестьянская брага – из которой завтра мы начнём делать то, чего этот мир ещё не видел.
У четвёртого я задержался.
Дух у него был плотнее, глубже – мёд, заложенный сверх меры, выбродил до конца и оставил в браге тёмную, тяжёлую ноту. Я поднёс ковшик, покатал на языке. Ерёма рядом не дышал вовсе.
– Ну? – не выдержал он. – Испортил?
– Испортил, – сказал я, давя улыбку. – Всю мою науку испортил, Ерёма Гаврилыч. Я тебе писал – брага как брага, а у тебя тут вон что.
– Ох ты ж… – Ерёма схватился за бороду.
– У тебя тут лучший чан из четырёх. – Я протянул ему ковшик. – На, сам попробуй. Слышишь, какая глубина пошла? Это мёд твой доложенный. Из первых трёх мы сделаем товар. А вот из этого, четвёртого, – из этого мы сделаем товар, который я в столицу повезу, князьям на стол. И на бирке напишем… – я прикинул, – напишем «Засекинский, медовый». По имени двора, где его придумали.
Ерёма стоял с ковшиком и смотрел на меня. Фонарь ходил у него в руке, и тени ходили по стенам.
– Так я ж… – Голос у него сел. – Я ж не придумывал, боярин. Я ж просто… мёд жидкий был, я и рассудил, что…
– Вот это «рассудил» и есть всё ремесло, Ерёма Гаврилыч. – Я взял у него ковшик, повесил на край чана. – Роспись любой дурак исполнит, была бы роспись. А ты без меня, без подсказки, на свой страх взял и решил верно. Голова у тебя на месте – а это, брат, в нашем деле дороже меди. Я тебе за этот чан долю удвою… да не мотай ты головой, я сказал – удвою. И запомни этот вечер. Нынче ты первый раз сработал не по чужому письму, а своей головой. Дальше – больше будет.
Ерёма Гаврилыч отвернулся к чану и какое-то время очень внимательно поправлял на нём холст, который в поправке не нуждался. Плечи у него были каменные. Сева у двери с большим тактом разглядывал потолочную балку.
– Стало быть… – Ерёма откашлялся и повернулся. Глаза у него блестели, но голос уже стоял. – Стало быть, не зря я тут… Стало быть, завтра – ставим?
– Завтра с рассвета собираем куб, – сказал я. – Зови работников, каких обещал, – мне нужны двое смышлёных и один печник. К полудню соберём, к вечеру… – я оглядел чаны, все четыре, и почувствовал, как внутри у меня самого поднимается старый добрый рабочий азарт, – к вечеру, Ерёма Гаврилыч, ты увидишь первую струю. И вот тогда поглядим, кто тут ведро медное покупал.
За спиной у двери хмыкнул Сева.
А Ерёма Гаврилыч Засекин выпрямился и сказал слово, которого я от него ещё не слышал:
– Сделаем.
* * *
Вечерять Ерёма Гаврилыч принёс сам, как обещал, – и лучше бы не приносил.
Он вошёл в людскую боком, с большой корзиной, поставил её на починенный стол и стал выгружать, не поднимая глаз: каравай ржаного, крынку простокваши, яйца, миску квашеной капусты и горшок пустой полбяной каши. Без масла даже, я понял это по запаху. На тридцать душ с дороги. Хозяйка отпустила «чем богаты» – и по тому, как Ерёма выгружал, было ясно, что богаты они, по мнению хозяйки, вот этим.
– Вы уж не обессудьте… – бормотал он в бороду. – Гридням вашим на сеновал молока снесли и хлеба… Она не со зла, она…
– Напуганная, – сказал я. – Помню. Так, Ерёма Гаврилыч, а теперь стой, где стоишь, и смотри. Считать будем, чем ты богат. Гриша!
– Тут!
– Бегом к Радко: в третьей телеге короб дорожный, тащите вдвоём. Марфа Фёдоровна – печь. Наташа – стол.
Людская пришла в движение. Дорожный короб у меня собран как надо, потому что повар без припаса не ездит. Там были луковицы, сало в холсте, соль наша белая, сушёные грибы, масло топлёное в туеске, пучок трав. Печь Марфа разогнала быстро. Дальше – дело техники. Сало на сковороду, лук туда же, каша ерёмина из горшка. Грибы, запаренные кипятком, следом, и держать на жару, помешивая, пока каша не возьмёт в себя всё и не запросится обратно в горшок. Яйца – Гришке отдали, тут без вариантов. Он вскинулся на слово «яйца», как строевой конь на трубу. Капусту я перебрал с маслом и щепотью сахару из припаса. Хлеб порезал толсто, по-мужски.
Через полчаса за столом сидели все наши, и над столом стоял дух, от которого пришедший было за корзиной Ерёма застрял в дверях.
– Садись, хозяин, – велел Сева, двигаясь на лавке. – Это ж твоя каша. Имеешь право знать, что с ней стало.
Ерёма сел с краешку, взял ложку, попробовал – и уставился в горшок с глубоким недоверием.
– Это ж полба моя, – сказал он. – Пустая. Я ж сам приносил.
– Твоя, твоя.
– А чего ж она…
– А того, – сказала Наташа со значением, – что Александр Владимирович – лучший повар державы, а вы его в сарай поселили.
– Наташ, – я едва сдержался, чтобы не улыбнуться.
– А что я? Я капусту хвалю.
Ужин пошёл весело. Девчонки, намахавшись за день вениками, ели по-крестьянски, без жеманства. Гришка рассказывал Ерёме, какие бывают яйца-пашот и почему здесь их сварить нельзя, а вот в столице он его научит. Глашка засыпала прямо за столом, и её отправили на лежанку первой. Ерёма оттаивал на глазах.
Когда доели и девчонки ушли за занавеску, а Гришка уснул на середине собственной фразы про яйца, Сева поднялся, взял с лавки свою шапку и сказал:
– Душно у вас тут после каши. Пройдусь. – Он посмотрел на Ерёму, потом на меня, и взгляд этот я знал – князь злился. – Хозяин, боярин. Оба со мной. До колодца проводите.
Ночь стояла тихая, майская. У колодца Сева остановился, оперся о сруб и долго смотрел в небо – звёзды высыпали густо, во всю ширь.
– Красиво живёшь, Ерёма, сын Гаврилы, – сказал он наконец. – Тихо. Звёзды вон. В столице таких нет – в столице мне их дума загораживает. – И без перехода, тем же ровным голосом: – Чаны твои я видел. Двор под огневое дело видел. Медь принял как – сам?
– С-сам… – Ерёма стоял по стойке смирно и говорил с трудом, потому что разговаривать со Государем запросто, у колодца, ночью – к такому его жизнь не готовила. – По описи, всё до вещи…
– Сам. – Сева кивнул. – Один работал, без подмоги, на чужом письме, под разговоры, что боярин твой мёртвый. Войско чанов в одиночку поднял, считай. – Он оттолкнулся от сруба и повернулся к Ерёме. – А теперь ты мне вот что скажи, хозяин. Как же так выходит: с целым делом ты один управился – а в дому своём у тебя гостей по сараям селят, и ты молчишь?
Ерёма открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня – я не стал ему помогать.
– Дык… баба же, – выдавил он наконец. – Государь… Она ж не со зла. Напугана она: ссуда, разговоры… Я уж лучше смолчу, оно тише. Смирение, отец-покойник говорил…
– Смирение. – Сева покатал слово во рту, как камешек. – Смирение, Ерёма, – это когда сила есть, а ты её не пускаешь. А когда сказать боишься – это не смирение. Я, брат, войско водил, я эту разницу носом чую. Ты с чанами своими – воин. А в дому… – он подбирал слово, и подобрал солдатское: – а в дому ты дезертир. С одной войны сбежал на другую, где полегче. Чаны – они ж не перечат.
Стало тихо. Ручей шумел за огородами.
– Я тебе не про то, что на жену орать надо, – продолжил Сева уже мягче. – Орать – ума не надо, вон, твоя умеет. Я про то, что хозяин в дому – как князь в державе. За ним последнее слово. Ты жене своей хоть раз сказал – не «прости, Груша», а «будет так»? Про дело своё – сказал твёрдо? Она ж не змея у тебя, она баба напуганная, сам говоришь. А напуганному что надо? Напуганному надо, чтоб рядом стоял кто-то, кто не боится. Она в тебе это ищет – и найти не может. Оттого и пилит. Проверяет: может, хоть нынче отыщется?..
Красиво говорил Государь. Только я вспоминал, как Аграфена Тихоновна оглядывала наш обоз, выбирая, куда больнее уложить слово, и в «напуганную» мне отчего-то не верилось. Впрочем, свои мысли я оставил при себе. Рановато ещё. То что я не стал поднимать вопрос сразу, не значило, что я его не пониму.
Ерёма стоял и молчал. По лицу его, в звёздном свете, ходили тяжёлые мысли.
– Завтра, – сказал Сева, – вы с боярином куб поставите, и из трубки закапает. Так вот, Ерёма, сын Гаврилы: когда закапает – ты жену свою за руку возьми и к трубке подведи. «Гляди, – скажешь, – вот моё дело. Я был прав». Три слова всего. Сумеешь три слова – дальше само пойдёт. Не сумеешь… – Сева пожал плечами, – ну, стало быть, будешь до смерти при великом деле в собственном дому квартирантом. Твой выбор, хозяин. Спокойной ночи.
Ерёма кивнул, вздохнул тяжело, и отправился в дом.
Мы остались у колодца вдвоём, глядя, как Ерёма Гаврилыч идёт через тёмный двор. Он даже выпрямился, вроде как.
– Дойдёт мужик, – сказал Всеволод с удовольствием мастера, поправившего чужую вещь. – Попомни моё слово, Сашка. Скажет он ей завтра свои три слова – и наладится у них. Баба крепкого слова всю жизнь ждёт.
– Может, и наладится, – сказал я.
Всеволод покосился на меня:
– Не веришь?
– Верю, что скажет. – Я смотрел на огонёк в верхнем окне. – А вот что она ждёт… Поглядим завтра, государь. Чего человек ждёт – это по лицу видно, когда он получает. Завтра у трубки и поглядим.
– Тьфу на тебя, – сказал Всеволод. – Вот умеешь ты, Саня, в хорошем вечере ложку дёгтя разглядеть… Спать пошли. Завтра у нас, вон, струя.
Глава 22
Утро я начал с яиц.
Служанка от Аграфены Тихоновны принесла нам «на завтрак» корзину яиц и краюху – с тем же щедрым выражением, с каким вчера выдавалась каша. Ну, яйца так яйца. Я растопил печурку, поставил сковороду, кинул сала из припаса – и тут почувствовал взгляд.
Смотрели на меня из окна.
Я не обернулся, но боковым зрением взял картинку. В нижнем углу оконца, над самым срубом, торчала лохматая макушка и один глаз. Глаз следил за сковородой с такой тоской, что сало на ней, по-моему, зашкворчало жалобнее.
– Яйца, – сказал я сковороде, не оборачиваясь, – штука хитрая. Их вдвоём жарить надо. Одному несподручно, потому что кто-то должен скорлупу держать.
Макушка за окном замерла.
– А у меня, как назло, все спят. Беда… Придётся, видно, звать кого с улицы. Только где ж возьмёшь с утра пораньше человека, чтоб при деле был, серьёзного…
– Я серьёзный! – сказало окно и тут же испугалось собственного голоса.
– Да ну. – Я разбил первое яйцо о край. – Серьёзные под окнами не сидят. Серьёзные в дверь заходят и здороваются.
Полминуты за стеной шла борьба. Потом дверь людской приоткрылась, и в щель боком, по-кошачьи, просочился пацан лет двенадцати. Был он босой, вихрастый, в отцовой, судя по размеру, рубахе, с выгоревшими до белизны бровями. Встал у порога, шмыгнул и доложился:
– Здорово живёте. Я – Фимка. Я не подглядывал, я это… мимо шёл.
– Мимо, стало быть. – Я кивнул на лавку. – Садись, мимохожий. Руки вон в кадке сполосни. Ты чей будешь?
– Пастухов я. – Фимка мыл руки старательно, по локоть, косясь на сковороду. – Мы с Санькой, с братом, стадо деревенское пасём, вон, за ручьём. Санька старшой, ему четырнадцать. А я при нём.
– А стадо нынче кто пасёт, раз ты мимо ходишь?
– Дык Санька и пасёт. Я ему сказал – тут такое, а он говорит: иди, разведай, потом обскажешь. У нас разделение.
– Разведка, значит. – Я ссадил на сковороду ещё пару яиц. – И что разведал?
– Всё разведал! – Фимку прорвало. – Что боярин приехал, рыжий, из самой столицы, – это ты, стало быть. Что стража при тебе большая и брони на них – у-у! Что барышни в порт… – он поперхнулся, – в дорожном платье. Что дядьке Ерёме медь привезли, три воза, а хозяйка евонная ругалась – на всю улицу слыхать было. И что нынче будете ведро запускать!
– Чего запускать?
– Ведро! – уверенно повторил Фимка. – Медное. Хозяйка так сказывала, а она врать не будет, она вон какая… – Он покосился на дверь и уточнил шёпотом: – Громкая.
За занавеской фыркнули – девчонки просыпались. С лежанки у печи поднялась гришкина голова, повела носом на сало и обнаружила у стола незнакомца.
– Это кто? – спросил Гришка ревниво.
– Это Фимка, разведка местная. Фимка – это Гришка, начальник обоза. – Я поставил сковороду на стол. – Садитесь оба. Разведка, хлеб режь, начальник – за солью. Кто за столом без дела, тот не ест, такой у нас порядок.
Порядок Фимке, судя по скорости, с какой он ухватил нож и краюху, показался прекрасным. Резал он, кстати, ровно – рука была поставлена, видно, что хлеб в его жизни вещь серьёзная и кромсать его он не приучен.
Дальше стол собрался сам. Вышел Сева, зевая и почёсываясь, оглядел новобранца, спросил «это чьё?» и, получив ответ «разведка», кивнул с полным пониманием. Выплыли девчонки. Фимка при виде трёх барышень встал, уронил лавку, поднял лавку и сел уже совсем смирно. Наташа немедленно принялась его кормить сверх всякой меры, Марфа – расспрашивать про стадо, и через четверть часа я знал про Засекино больше, чем узнал бы за неделю: у кого корова яловая, где сом живёт с телёнка размером, отчего мельник с попом не здоровается и что дядька Ерёма – «он добрый, он нам с Санькой прошлую зиму валенки справил, у нас прохудились, а он молчком принёс и молчком ушёл, только мамка догадалась, чьи».
Вот так, значит. Валенки.
– Дядька боярин, – Фимка дожевал и посерьёзнел. – А правда, что вы нынче?.. Ну, это… запускать? Я бы поглядел. Я мешать не буду, я вот столечко места займу. – Он показал пальцами, сколько. – А хочешь – подсоблю! Я жилистый, вон, спроси кого!
Я посмотрел на него. Жилистого в Фимке было – рубаха да вихры, но глаза горели правильным огнём, и главное – про валенки я запомнил крепко. Пацан, который такое помнит и рассказывает, у Ерёмы Гаврилыча в этой истории неспроста.
– Подсобишь, – сказал я. – Дядька Ерёма один работать будет, но помошники ему очень нужны. Вот сразу и будешь учиться. Глядишь, он тебя на постоянное место возьмет. И второе: глаза. Увидишь искру, где ей не место, – ори что есть мочи. Орать умеешь?
– Ну-у, – сказал Фимка скромно. – Стадо заворачиваю. За версту.
– Годится. Принят. – Я поднялся из-за стола. – Доедайте, команда. Вон Ерёма Гаврилыч уже на улице топчется – слышите? С утра ждёт, деликатничает… Пошли. Нынче большой день.
Фимка просиял, сгрёб недоеденное за щёку – привычка, которую я знал по другим своим пацанам, – и первым вылетел в дверь: докладывать дядьке Ерёме, что он теперь при деле.
Про Саньку и разведку я, признаться, к тому времени уже понял, что обскажет Фимка брату нынче вечером такое, что стадо завтра будет пастись у самого нашего плетня. Надо бы и ему поесть передать.
Фимку я отрядил с посылкой до всякой работы.
– Держи. – Я сунул ему в руки узелок, в котором были хлеб, сало, лук, варёных яиц десяток и жбанчик квасу. – Саньке снеси, он на стаде один, а день долгий. Одна нога здесь.
Фимка посмотрел на узелок, потом на меня. В лице у него дрогнуло.
– Саньке…
Он сначала растерялся, потом сгрёб узелок и дунул через плетень. Только пятки мелькнули.
А у навеса уже ждали.
Печь Ерёма Гаврилыч показывал мне, как невесту. Бочком подвёл, встал рядом и замер с тайной гордостью пополам со страхом. Печь того стоила. Клали её по чертежу из моего письма, и с тех пор она выстаивалась и была топлена вхолостую пять раз. Белёный очаг с гнездом под котёл сидел в земле прочно.
– Савелий Кузьмич клал. Он сперва ругался, что чертёж мудрёный. Дымоходы, говорит, лежачие, отродясь таких не видал. А как протопили первый раз, ходил вокруг полдня и всё ладонь к кладке прикладывал. Ровно, говорит, греет. Как для просвиры.
– Для просвиры и есть. Только просвира у нас будет с характером… Савелий Кузьмич! Твоя работа? Кланяюсь, мастер. Как тяга?
Печник степенно поклонился в ответ. Дед был основательный, с белой по пояс бородой, при своём мешке и в фартуке.
– Тяга справная. Пять протопок дал, по нарастающей, швы глядел. Стоит, не повело. – Он огладил бороду и не удержался. – Ты мне одно скажи, боярин. Ради чего я эту лежачую городил? Ерёма молчит, как рыба. Велено, говорит.
– А ради того, что нынче на твоей печи родится ремесло, какого в державе нет. И первый огонь под ним – твой. Чья кладка, того и растопка. А что за ремесло, сейчас всем расскажу. Я таиться не собираюсь, мне наоборот надо, чтоб каждый понял, что мы делаем.
Народу к сборке я собрал с запасом. Ерёма с работником Климом, жилистым молчуном, за которого хозяин ручался головой. Сева наш. Двое владычников от Саввы, из тех, что потолще в плечах. Гришка при мне. И Фимка, вернувшийся от брата бегом, – этот был везде разом.
Ерёма его оглядел и уставился на меня.
– Боярин, а пастушонок-то куда? Тут медь, дело тонкое…
– Я разрешил. Пусть помогает.
Ерёма пожал плечами и спорить не стал. Хозяин он был по этой части удобный.
Первым садили котёл.
Медный пузан весил с доброго борова, а сесть должен был в гнездо ровно, не побив ни меди, ни кладки. Городили козлы из жердей, вязали петли, владычники брались вчетвером с Климом, Сева командовал. С первого захода котёл пошёл криво, и его опустили. Со второго – зацепился краем, и Савелий Кузьмич охнул так, что все замерли. С третьего, под общий выдох, медь села в гнездо, как влитая.
– Как по мерке, – с уважением сказал Клим. Это были первые его слова за утро.
– А ты думал. – Савелий гладил кладку у медного бока. – Я по обмеру клал, у меня не гуляет.
– Теперь глядите все сюда, – сказал я. – Рассказываю, что строим. Вот в котле будет брага. Под ней жар. Брага станет греться. И что с ней сделается? Ерёма Гаврилыч, твоё слово.
– Дык… закипит?
– Раньше. До кипения ещё далеко, а оно уже начнётся. Фимка?
Фимка наморщил лоб так, что уши поехали назад.
– Парить начнёт. Как лужа по весне. Солнце пригрело, над лужей марево дрожит, а лужа стоит себе.
– Во! Слыхал, хозяин? Марево над лужей. Не вся вода поднимается, только самый лёгкий дух. Так и в браге. Хмельная её суть легче воды, она с тёплым паром идёт вверх первой, а вода ещё внизу сидит. Понимаете, что выходит? Жаром мы отделяем лёгкое от тяжёлого. Суть от воды.
Ерёма смотрел на котёл и шевелил бровями.
– Это, стало быть… дух отдельно пойдёт?
– А ловить его как? – тут же встрял Фимка. – Он же дух. Улетит и всё.
– А на это гляди, что ставим дальше.
Дальше шёл шелом. Медный купол с высоким горлом примеряли и притирали долго, горло переходило в шею, изогнутую гусем, и шею я велел выставить с малым уклоном вниз, чтобы пойманное не сбегало назад в котёл. Ловушка вставала над котлом, и вставала красиво.
– Вот его тюрьма. Поднялся дух, а деваться некуда. Один путь – в шею. А из шеи…
Змеевик из сарая тащили на вытянутых руках. Свитая кольцами труба ушла в высокую кадку, и Фимка немедленно сунулся следом.
– А кадка на что? А нальют туда чего?
– Воду нальют. Холодную, ключевую, и менять её будем, как согреется. А на что вода – сам скажи. Дух у нас летит по трубе горячий, а труба в холоде сидит. Что с духом станет?
Фимка думал недолго.
– Осядет! – Он аж подпрыгнул. – Как я зимой в сенцах дышу, а на холодном окошке капли! Дых-то мой оседает!
Я развёл руками и повернулся к Ерёме.
– Видал? Вот я тебе, Ерёма Гаврилыч, и помощника нашёл. Умного. Ты у меня спрашивал, куда пастушонка. А пастушонок твою снасть понял раньше тебя. Дело твоё вырастет, одному не потянуть. Этот – с двенадцати при деле будет и скоро всё уметь станет.
Ерёма поглядел на Фимку. Фимка на всякий случай сделал скромное лицо, но уши у него горели.
– Дых на окошке… – повторил Ерёма. – Ишь ты. А я, дурень, думал – просто труба кручёная…
– Горячий дух в холодной трубе оседает каплей. Капля бежит по кольцам вниз и выходит вот из этой трубки в посуду. И эта капля, мужики, и есть всё наше дело. Самая суть браги, пойманная и остуженная. Чистая, как слеза, а духом зла. Хлебное вино.
Стало тихо. Ерёма, Клим, Савелий, владычники, Фимка с Гришкой – все смотрели на собранного медного зверя, и по лицам было видно, как марево над лужей сцепляется в головах с дыхом на окошке. Непонятная зверюга на глазах становилась снастью. Ловушкой на дух.
– Хитро, – выговорил наконец Савелий Кузьмич. – Это ж кто удумал?
– Люди удумали, давно и далеко. А мы первые, кто в державе поставил. Так что запоминай, мастер, – твоя печь в это дело первой вошла… Всё, любоваться будем завтра. Теперь швы. Кто тесто месить умеет?
Тесто вызвался месить владычник Пров – детина с руками, как лопаты, признавшийся, что в обители три года стоял при хлебне. Замес ему был велен крутой, на одной воде, и Пров месил его на доске так, что доска хрустела. А лепили всей командой. Я показал, как катать колбаску и садить её на шов, притирая пальцем, и тут уж развернулись Гришка с Фимкой – прижимать налепленное пальцами оказалось самым детским делом на свете, и делали они его с полной ответственностью, высунув языки.
– А тесто-то не отвалится? – усомнился Ерёма. – Высохнет и отпадёт.
– Не высохнет, а запечётся. Медь под ним нагреется, и тесто прикипит коркой, как пригоревший пирог к противню. Попробуй потом отдери. У пара изнутри силы немного, корки ему за глаза. А отработаем прогон – корку собьём и налепим свежую, минутное дело. И заметь, хозяин: ни смолы не нужно, ни замазки. В нашу посуду ничего, кроме хлеба, не попадёт. У повара и замазка съедобная
За этим занятием нас и застало явление с крыльца.
Любаша с Верушей выплыли во двор как бы по хозяйству. У Любаши в руках было лукошко, у Веруши полотенце, и с этим добром они двинулись нарочито мимо навеса, кривя губы на нашу тестяную артель.
– Гляди-ка, – сказала Веруша громко, в пространство. – Лепят. Тестом. Батюшка наш теперь пирожник. Наиграется в ведро – хоть пирогов напечёт из обмазки.
– Тише ты, – деланно одёрнула Любаша. – Люди столичные, засмеют. Хотя куда уж нас ронять. Ниже сарая не уронишь.
Наташа за моей спиной набрала воздуху. Я почувствовал это лопатками.
Не понадобилось. Марфа, сидевшая тут же на чурбаке с шитьём, подняла голову и оглядела барышень поверх иглы. Неторопливо оглядела, сверху вниз, как на смотринах.
– По грибы собрались, девоньки? Так не сезон.
– Мы по хозяйству, – с достоинством ответила Любаша.
– А-а. – Марфа кивнула и воткнула иглу. – То-то я гляжу, лукошко пустое, полотенце сухое, а ходите третий круг. Я уж подумала, подсобить хотите, да спросить робеете. Вы не робейте. Дело-то отцово, вам же в приданое пойдёт. У нас, у Голубцовых, батюшка так говорит: кто отцово дело срамит, тот из отцова дома и приданое срамное берёт. А батюшка мой в столичных торговых рядах первый, ему про приданое виднее.
Барышни стояли, хлопая глазами. Слово «приданое» попало куда надо – это было видно по тому, как переглянулись обе.
– Нам к матушке надо, – нашлась наконец Веруша.
– Ступайте, милые. Поклон ей.
И Марфа вернулась к шитью, а барышни ретировались со двора быстрее, чем позволяло достоинство. Сева проводил их взглядом и сказал негромко, но с чувством:
– Марфа. Поехали в столицу. Я вам должность сыщу. Есть у меня одно собрание, где ровно так и надо разговаривать.
– Скажете тоже, – зарделась Марфа и не подняла головы от шитья.
Заливали брагу всей командой, ведро за ведром, по цепочке. Последнее ведро я отдал Ерёме, и он торжественно вылил его в котёл.
– Всё. Шелом ставь… И тестом стык мажем. Набираем воду в кадку, с ключа, полную. Савелий Кузьмич!
– Тут я.
– Твой огонь. Давай малый, растопочный. Разгоняй помалу, я скажу, когда добавить.
Дед перекрестился на печь и запалил растопку.
И потянулось.
Огневое дело – оно как тесто: не терпит суеты. Дрова занялись, обводные ходы загудели, медь пошла теплеть – сперва у дна, потом выше. Я водил ладонью по котлу, слушая, как поднимается тепло, и попутно рассказывал, потому что вокруг меня стояла вся команда и смотрела то на медь, то на меня. Молчать в такие минуты – только людей морозить.
– Пока греется – слушайте самое главное. Как гнать будем. Первый прогон – простой: гоним всё подряд, что капает, в одну посуду. Без разбору. Выйдет из него мутноватое, духом сивое – это ещё не товар, а полуфабрикат… заготовка, по-нашему. Спирт-сырец называется.
– А чего ж сразу товар не гнать? – спросил Ерёма.
– А того, что в браге, кроме нужной нам сути, живёт всякая дрянь. Сивуха, горечь, дурной дух. За один прогон её от сути не отделишь – она хитрая, идёт вперемешку. Потому делаем два захода. Первым прогоном мы всю суть из браги вынимаем начерно, с дрянью вместе. А вторым – чистим. Вот на втором прогоне и начинается настоящее ремесло. Фимка, ты воду сменил? Молодец. Иди сюда, слушай, тебя тоже касается.
Медь под ладонью шла к нужному теплу. Я кивнул Савелию – тот придержал огонь, повёл ровно.
– Второй прогон – это дележ. То, что капает, делится на три части, и части эти надо знать в лицо. Первая пойдёт – «головы». Самое летучее и злое. Дух от них резкий. Уксусом креплёным шибает, ни с чем не спутаешь. Пить их нельзя, потому что от него слепнут и мрут. Головы отсекаем в отдельную плошку.
– И выливаем? – спросил Фимка.
– И не выливаем. В хозяйстве пригодятся – лучину макать, снасть протирать, рану промыть. Яд – он тоже работник, только держать его надо на цепи и отдельно… Дальше, после голов, пойдёт «тело». Серёдка. Чистая, как слеза, духом хлебная, мягкая. Вот это – наш товар. Его берём в чистую посуду и бережём.
– А третья часть? – Ерёма уже загибал пальцы.
– «Хвосты». К концу прогона капля слабеет, мутнеет, и дух у неё тяжелеет – сивухой тянет, мокрой псиной. Как учуял душок – всё, тело кончилось, пошёл хвост. Хвосты тоже в отдельную посуду: в них ещё сила есть, мы их в следующий сырец подольём, догоним. У нас ничего не пропадает. Головы – на цепь, тело – в товар, хвосты – по второму кругу.
– А как узнать-то, когда чего кончилось? – Ерёма смотрел на трубку с тревогой. – Оно ж капает и капает. Одинаковое.
– Нос и счёт. – Я поднял ладонь и загнул пальцы. – Нос – первое: головы воняют, тело пахнет, хвосты неприятным тянут. Носу верь, он не соврёт. А счёт – второе, для верности. Только считать надо с умом. Головы меряют не от браги, а от силы её. Гляди, хозяин: в десяти вёдрах твоей браги хмельной силы – примерно на ведро чистого. Остальное вода, её мы в котле и оставим. Так вот с этого ведра силы десятая часть – головы. Выходит кружка, ну полторы. Отмерил кружку – и нюхай каждую каплю, жди перелома, когда вонь уйдёт, пойдёт хлебный дух. Тела возьмём ведра полтора-два – та самая сила, только с водой пополам, как ей и положено в питье. А как капля ослабла и завоняла – хвост пошёл. Первое время будем мерить и нюхать вместе, на каждой смене посуды. Через десяток прогонов нос у тебя сам всё делать станет, без счёта.
– Погоди… – Ерёма зашевелил пальцами, пересчитывая. – В десяти вёдрах – ведро силы… А остальные девять, стало быть, зря возил?
– Не зря. Вода в браге – она как кости в туше. Без них скотина не живёт. Наше дело – мясо от костей отделить. Вот куб этим и занят.
– С десяти вёдер… два ведра товару, – повторил Ерёма mедленно. – Это что ж выходит…
– А выходит, хозяин, вот что: ведро браги на торгу стоит медяки. А ведро чистого хлебного вина пока не стоит ничего, потому что его в державе нет и цену ему никто не назначал. Назначать будем мы.
И тут медь запела. Куб набрал тепло, и в шеломе началось. Все головы повернулись к змеевику. Фимка присел у кадки на корточки и замер, как кот у норы.
Из трубки сорвалась капля.
Вторая. Третья. И потянулась тонкая ниточка, и зазвенела о дно глиняной корчаги.
– Пошло́, – выдохнул Савелий Кузьмич и стянул шапку.
– Пошло, – сказал я. – Первый прогон, мужики. Сырец. Савелий Кузьмич – держи жар, как держишь. Фимка – воду слушай, согреется – меняй. Ерёма Гаврилыч, подставляй посуду и запоминай этот день.
Ерёма Гаврилыч опустился у корчаги на колени и смотрел, как звенит в глину ниточка. Губы у него шевелились.
Похоже, он всё-таки молился. Или считал.
Наконец Ерёма поднялся и посмотрел на дом. Потом опять на струю. Руки его сжимались и разжимались, губы шевелились – он повторял что-то про себя в десятый раз. И вдруг он выпрямился, одёрнул рубаху, и пошёл через двор.
– Груша! – Голос его прокатился до самого крыльца. – Груша, выйди! Поди сюда!
Аграфена Тихоновна выплыла на крыльцо с полотенцем через плечо и с лицом, заготовленным для отповеди. Ерёма не дал ей рта раскрыть. Он поднялся на крыльцо, взял её за руку – она от неожиданности не выдернула – и повёл через двор, через расступающуюся дворню, к навесу, к трубке, где звонкой ниточкой, шло в корчагу чистое.
– Гляди, – сказал Ерёма Гаврилыч.
Он развернул её к струе и встал рядом:
– Гляди, Груша. Вот моё дело. Вот куда рожь ушла, и лён, и ссуда. Такого по всей державе нет – а у нас есть. У нас, Груша. Я… – он набрал воздуху, как перед прорубью, и сказал свои три слова, глядя ей в лицо: – Я был прав.
Стало очень тихо. Струйка звенела о глину.
Аграфена Тихоновна поглядела на струю. На корчагу. На прямого, сияющего мужа.
И поджала губы.
– Прав он был, – сказала она негромко, но голос у неё был выучен на дальний бой, и услышали задние ряды. – Люди добрые, полюбуйтесь: прав! Бражку в трубку перелил – вот и вся правота. – Она повела плечом, сбрасывая его руку, и оглядела мужа с головы до ног, медленно и брезгливо, как пьяного у чужих ворот. – Корчмарь. Тридцать лет за боярином жила, а дожила – муж при кабацком деле. С пастушатами да с печниками, в саже, при браге. Дочерям что женихам сказывать? Что батюшка у них – бражник? Тьфу. – И она прицельно плюнула, мужу под ноги, на его дело, при всей округе. – Срамота. Хоть из дому беги.
Ерёма Гаврилыч гас. Я видел, как это происходит, – как из человека, по вершку, выходит всё, что он собирал в себе, и плечи едут вниз, в привычную сутулость.
До этого я молчал. Мне это чужой дом. Только вот струя за моей спиной звенела о глину, а человек, который её добыл, гас на глазах у людей. При этом баба, не поднявшая для этого дела и пальца, плевала ему под ноги. Прилюдно топчут – прилюдно и отвечают.




























