Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10

Вёсла – как крылья, ушкуй – как гроб,

Ветром холодным ударит в лоб.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я проснулся, когда первые лучи солнца прорезали щели барака тонкими полосами. Тело налилось силой. Ночной сон и вчерашняя щука сделали свое дело: руки больше не дрожали от слабости. Я сел на жестких нарах, с силой растер лицо ладонями, сгоняя липкую дремоту. Вокруг вповалку храпела ватага. В печурке давно остыли последние угли, не давая ни капли тепла – утро выдалось промозглым.

Я вышел наружу. Вся артель еще дрыхла. Я зашагал к поварне, где уже желтели слюдяные оконца. Скрипнула дверь, и меня обдало печным жаром. Пахло дымком и сушеной травой.

Дарья уже стояла у стола и с силой месила тесто. Зоя, еще заспанная, с наспех перехваченной косой, гремела ухватом у горнила. Увидев меня, Дарья скупо, но по-свойски усмехнулась.

– Ранняя пташка, – бросила она, не отрываясь от дела. – Брюхо подвело, мастер?

– Не без этого, – кивнул я. – Вчерашнюю щуку бы разогреть.

– Сделаем, – она отерла мучные руки о грязный передник. – Зойка, плесни ему взвара ягодного, да чтоб с парком.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной исходил парком шмат разогретой щуки и кружка горячего отвара. Я ел жадно, большими кусками, чувствуя, как печное тепло и сытная еда выгоняют из костей утреннюю стынь. Зоя присела на самый край лавки, робко поглядывая, как я орудую ложкой. Я молча кивнул ей в знак благодарности. Девчонка смущенно уткнулась взглядом в столешницу.

Да, теперь я уверен, что у меня появился тыл. В этом волчьем Гнезде такой расклад стоил дороже серебра. И сил давал не меньше, чем сама щука.

Я доскреб миску до дна и поднялся из-за стола.

– Спасибо на добром слове.

– Вода в помощь, – отозвалась Дарья. – Слыхала, ушкуй нынче на струю ставите?

– Ставим, – я поправил пояс. – И не просто на воду спустим. Сегодня он у меня по стремнине пойдет, как по ниточке.

Я вышел наружу и зашагал к плотницкому навесу. Мне нужен проводник. Багор, длинный шест или черенок от старого весла. Что-то, что станет крепким мостом между моим нутром и Рекой. Вчера в темноте барака я разложил свой опыт на причале на простые истины.

Почему босые ноги чуяли дно, а пеньковая леска – нет? Ответ лежал на поверхности. Пенька – это мягкая нить. Она гнется, играет на струе, пожирая любой отклик. Грубый рывок щуки она передаст, но вот зов воды, саму суть Дара – рассеет и погасит, не донеся до пальцев.

Мне нужна жесткость. Старый плотницкий закон гласит: ударь обухом в торец сухого бревна, и на другом конце рука сразу поймает дрожь. Твердое дерево звонче передает гул. Значит, мне нужна толстая, крепкая лесина. Что-то, что пронзит речную толщу и принесет её зов прямо мне в ладони, не расплескав ни капли.

Я пошарил по темным углам мастерской. Взгляд зацепился за старое весло с затертой до блеска рукоятью. По широкой лопасти змеилась глубокая трещина – на малом ходу еще сдюжит, а вот для большой стремнины Щукарь его уже списал. Самое то. Я взвесил его в руке. Хороший ясень. Сухой и плотный. Если этот дрын не свяжет меня с водой, значит, я обречен морозить ноги до конца своих дней.

Я вышел наружу, прихватив весло. Постоял с десяток вздохов. Переться к воде просто так? Мужики начнут допытываться, с какого перепугу плотник тащит на причал списанный дрын и полощет его в реке. Лишние глаза мне ни к чему. Я вернулся под навес и прихватил удочку. Вот теперь порядок. Иду рыбачить. А весло? Может, глубину промерить или топляк от берега оттолкнуть. Мало ли причуд у мастера. Главное – удочка даст мне ширму. Буду сидеть на досках, пялиться в поплавок, и никто не ткнет пальцем, что я бью баклуши.

Я зашагал к реке. Встречные мужики из «черной кости» теперь кивали первыми. Я кивал в ответ, не сбавляя шага. Заработанный вес в стае – крайне полезная штука.

Причал был пуст. Река тяжело катила стылую воду мимо Гнезда, чернея под хмурым небом. Густой туман жрал дальний берег, превращая мир в серое, промозглое марево. Пахло тиной и старым деревом. У досок мерно плескалась волна.

Добро. Зрителей нет. Пора пускать задумку в дело.

Я сел на самый край настила. Свесил ноги так, чтобы до ледяной воды оставалась добрая пядь. Бросил удочку рядом на доски. Ясеневый черенок стиснул в ладонях. Сейчас поглядим, чего стоит моя догадка.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно погрузил широкую лопасть в реку.

Темная вода приняла дерево с глухим бульканьем. Я сразу поймал упругое сопротивление струи, потянувшей лопасть в сторону. Закрыл глаза. Впился пальцами в древко.

Прошло три тяжелых удара сердца, и мир дрогнул.

Чутье резко ударило как обухом, но до боли ясно. Без вчерашней мути и слепых пятен. Река хлынула в разум с такой дурью, что я едва не выпустил гладкий ясень из рук.

Рельеф дна развернулся в голове объемной картой, втрое резче, чем через замерзшие ступни. Каждый камень и свал глубины встали перед мысленным взором так, будто я смотрел на них в полдень сквозь чистый хрусталь. Песчаная коса под сваями. Дальше – не просто серое месиво, а голые валуны, каждый со своей формой. Старый топляк шагах в пятнадцати – я чуял каждый его сучок.

Сухое дерево оказалось идеальным проводником. Вчерашний огромный усатый хозяин реки лежал на дне, но теперь я различал медленный ход жабр и ленивое шевеление усов. Пуда на два с гаком, не меньше.

Серебристая стайка малька шла по струе шагах в тридцати – я чуял каждую рыбешку отдельно, весь их суетливый десяток. Они метались, подбирая мошкару у поверхности. Новая охотница – щука у камышей застыла мертвой колодой. Я каждой жилкой ощущал её звериную злобу и готовность к смертоносному броску.

Через ясеневый дрын я считывал сам напор реки. Чуял, где струя бьет низом, где крутит водовороты у позеленевших свай, а где катит ровным валом на стрежне.

Я замер на досках, стиснув рукоять побелевшими пальцами, боясь спугнуть, разорвать эту живую сцепку.

Догадка попала в десятку. Дерево проводило Дар и работало оно в разы злее и чище, чем голая плоть.

Сухой ясень сработал как верный проводник. Лопасть ушла в струю глубже, чем мои обмороженные ступни вчера, зачерпнула саму суть течения, оттого и чуйка била в голову втрое чище. Я нашел свой ключ к Реке.

Я осторожно открыл глаза, боясь спугнуть эту живую сцепку. Связь не оборвалась. Чутье держало намертво. Теперь я видел серую воду обычным зрением, и тут же, вторым слоем, читал изрезанное дно и скользящие во тьме тени рыб. Два мира сплелись воедино.

Невероятно.

Я просидел на досках еще с полсотни ударов сердца. Просто впитывал это знание, жадно глотал каждую мелочь, каждую ямку на дне. Приучал разум к этой хватке, как приучают к тяжелому топору отвыкшую руку.

Попробовал толкнуть чутье дальше, как выжимал вчера. Навалился волей на невидимую преграду. На этот раз стена поддалась легко.

Полсотни шагов. Сотня. Две сотни. Рассудок с натугой, но пробил муть шагов на триста, не меньше. В разы дальше, чем голыми ногами.

Дальше картина всё равно сливалась в грязное месиво, но предел ясного взгляда отодвинулся сильно. Я насквозь чуял почти всю ширину русла у Гнезда – от наших свай до чужого берега, и еще добрый кусок стрежня вверх и вниз по течению.

Для летящего на веслах ушкуя этого хватит за глаза. Огромный кусок реки вокруг бортов будет лежать передо мной как на ладони.

Я выждал еще немного, закрепляя науку, а потом с глухим выдохом выдернул лопасть из воды, рубя сцепку.

Чутье отсекло разом, как топором по канату. Живая вязь дна схлопнулась в ничто. Передо мной снова катилась лишь холодная река, которой не было до меня никакого дела.

Раскинем умом.

Я сидел на жестком настиле, сбивая горячку и выстраивая расклад.

Дар бьет через сухое дерево, и бьет сильнее, чем через голую плоть. Дерево работает как воронка, собирая гул реки. Чем глубже лопасть режет струю, тем чище я вижу дно.

На ушкуе, намертво вцепившись в рулевую потесь, что уходит глубоко в воду, я не потеряю Реку ни на вздох. Дар будет со мной всё время, пока я держу кормило. Я стану глазами этой деревянной лохани. Увижу проклятые мели, рваные топляки и зубастые камни до того, как они вспорют нам брюхо. Учую чужие челноки в слепом тумане по тяжелым ударам их вёсел о воду.

Я стану тем, без кого они пойдут ко дну.

Хищная радость стянула грудь тугим узлом. Теперь я знаю, как обнажать это оружие. Осталось набить руку, чтобы не слепнуть от натуги через час хода. Но дурная мощь всегда растет с мозолями и потом.

Я хмуро оглядел воду, провел ладонью по гладкому ясеню весла, а потом скосил глаза на забытую удочку.

А заодно – добыть нормального мяса. От вчерашней щуки остались одни воспоминания, а на пустой желудок с Даром не совладаешь. Крепкая жратва дает силу, а сила мне сейчас ой как нужна для обкатки чутья.

Я поднял с досок ясеневое удилище, проверил пеньку и крючок. Вчерашний огрызок бечевки всё еще болтался на жале. Добро. Закинем ту же обманку.

Я перехватил весло, с силой вогнал лопасть в струю и закрыл глаза. Чуйка мощно ударила в голову сходу, но уже без тошноты, легла как влитая. Я слету прощупал дно вокруг свай, высматривая добычу. Зубастая тень у камышей никуда не делась. Чуть мельче вчерашней, но на добрый ужин хватит с лихвой.

Я приоткрыл глаза, намертво держа сцепку через лесину одной левой рукой. Правой сгреб удилище. Прикинул упреждение на струю и метнул приманку точно под нос затаившейся твари.

Сухая деревяшка шлепнулась о волну. Пенька пошла ко дну.

Я замер, стиснув обе лесины: левой рукой слушал дно, правой скупо подергивал удилище, заставляя бечевку плясать в мути.

Бросок. Я почуял её ярость за вдох до того, как ударило по снасти. Деревяшка нырнула. Пенька взвыла струной.

Я отшвырнул весло на доски – чутье мгновенно отсекло, но дело уже было сделано. Рванул ясень на себя, с хрустом вгоняя железо в костистую пасть. Пошла потеха.

После полусотни рывков я выволок бьющуюся хищницу на настил. Пятнистая, мощная. Я осел на доски и оскалился.

Почин есть.

Солнце прорвало серую муть, слизывая туман с воды. Морозная сырость отступила. Я снова вогнал весло в струю, нащупал дно, выбрал жертву и метнул обманку.

Пока тень от свай не укоротилась на локоть, на мокрых досках уже бились четыре хвоста: пара щук, горбатый окунь и матерый лещ. Жирная добыча.

Я отер пот со лба, разглядывая улов. И брюхо набью, и руку на чуйке набил. Два удара одним топором. В затылке уже начала ворочаться глухая боль. Река брала свое за взгляд под кромку.

На сегодня игр с Даром хватит. Дальше – плотницкая рутина на стапеле. К вечеру, как отпустит голову, попробую снова. Нужно научиться держать эту невидимую струну, не вынимая весла, отсекать лишний гул по своей воле.

Я продел улов через жабры на крепкий ивовый прут, закинул на плечо снасти и зашагал к баракам. Шел ровно, вразвалочку, как уставший добытчик. Встречные мужики косились на связку. Кто-то крякал, кто-то провожал рыбу жадным взглядом.

У крайнего сруба сидели на корточках мужики из «черной кости», латали сеть. Знакомый рыжебородый бугай с перебитым носом поднял мутные глаза на мою связку. Густая борода разошлась в кривой усмешке:

– Ишь ты, мастер… С пуд живого веса натягал. За одно-то утро. Никак заговор какой знаешь?

Щуплый парень с редкой, козлиной бородкой сплюнул под ноги, недоверчиво таращась на бьющегося леща:

– Вчера бревно зубастое приволок, нынче еще четыре хвоста. Фартовый ты, Малёк. Бесу речному душу продал, не иначе.

Третий – седой дед со шрамом через всю щеку – сглотнул слюну, не отрывая жадного взгляда от улова:

– Слышь, мастер… Поменяемся? У меня репа свежая есть, лук, капуста квашеная. Всё отдам за одну щуку. Доброе дело, а? У тебя рыбы навалом, а овощи сам знаешь – штука нужная.

Я притормозил. Окинул взглядом троицу, потом связку в руке. Мозг привычно взвесил выгоду. Дед дело говорит. Жрать одно мясо и рыбу – верный путь остаться без зубов, телу нужна нормальная зелень. К тому же рыба без соли стухнет к завтрашнему утру, а овощи пролежат долго.

– По рукам, – коротко кивнул я. – Одну щуку на твой мешок.

Дед аж просиял, сверкнув гнилыми пеньками зубов:

– Дело! Сейчас принесу, подожди немного, мастер.

Он быстро поднялся и скрылся в бараке. Вернулся вскоре, волоча засаленный холщовый мешок. Оттуда тянуло кислой капустой.

– Держи. Всё как договорились – лук, репа, морковь, да капуста. Хорошие овощи.

Я отцепил с кукана одну щуку и сунул старику. Взамен перехватил мешок. Взвесил на руке – тянул фунтов на десять. Верный расклад.

– Спасибо, Малёк! – дед чуть не облизывался на добычу. – Уха будет знатная!

Бугай со сломанным носом одобрительно крякнул:

– Толковый ты, Ярик. Не жадный. Это правильно.

Я кивнул и зашагал дальше. В левой руке рыба, в правой – мешок с овощами. Мимо своего барака прошел, не сбавляя шага. Теперь у меня есть закрома понадежнее.

Я толкнул дверь поварни ногой. Внутри было жарко. Дарья и Зоя возились с обедом. Увидев меня, груженного добычей как тягловый мул, обе замерли.

Зоя тут же подскочила, перехватила тяжелый мешок, поставила на лавку. Дарья вытерла руки и подошла к столу, куда я сгрузил рыбу. Глаза у неё округлились:

– Ярик! Опять⁈ Да ты что, совсем реку разорил?

– Места знать надо, – усмехнулся я. – Вот. Три хвоста. И овощи – репа, лук, морковь. Выменял за четвертую щуку.

Дарья развязала мешок, глянула на овощи, потом на рыбу. Покачала головой с уважением:

– Ну ты, мастер, даешь… Мы с такими припасами как бояре жить будем.

Она начала перебирать рыбу, оценивая улов наметанным взглядом:

– Так… Щука добрая. Лещ – жирный, запечь самое то. А вот этот…

Она подняла крупного шипастого окуня за хвост.

– Окунь. Знатный, но мороки с ним… Чешуя как кольчуга, чистить замучаешься, да и костей мелких тьма. Запекать его смысла нет.

Она посмотрела на меня хитро:

– Слушай, Ярик. Давай его в общий котел пустим? На уху для ватаги? Он навар дает сладкий, крепкий. Мужики наедятся, довольные будут, глядишь, и бурчать перестанут, что ты отдельно питаешься. Идет?

Я подумал секунду. Дарья дело говорит. Бросить кость стае, чтобы не скалили зубы в спину, при этом чужими руками избавив себя от возни с костлявой рыбой.

– Дельно, – кивнул я. – Окуня – в общий. Щуку и леща – нам. Овощи тоже пусти в дело, чтоб нам троим хватило.

– Договорились, – улыбнулась Дарья. – Зоя, чисти овощи! А ты, мастер, садись. Каши поешь, пока горячая, да взвару выпей.

Девушка уже ставила передо мной миску с кашей.

Я сел за стол. Хорошо. Меня кормят, обо мне заботятся. Я быстро поел, чувствуя, как силы возвращаются.

– Спасибо, Дарья. Я спать. Разбудишь к обеду?

– Спи, мастер. Всё сделаем.

Я вышел из поварни на воздух. Теперь – в барак. Нужно кинуть кости на жесткие нары и дать гудящей от натуги голове отдохнуть. А как стемнеет – снова на доски причала. Эту речную дурь еще нужно приручить до конца, набить руку так, чтобы чуйка била без промаха.

* * *

Я проснулся ближе к полудню. Головная боль почти отпустила, оставив лишь мутную тяжесть в затылке – сносная плата за утреннюю обкатку чутья.

Я поднялся с нар, с хрустом потянулся, разгоняя застывшую кровь. В бараке было пусто – ватага разбрелась по своим делам. Только у остывшей печи дремал Гнус, глухо похрапывая во сне.

Я вышел наружу. Солнце стояло высоко, высушивая утреннюю сырость. Зашагал к поварне. На столе уже всё было готово. В центре исходила паром деревянная миска с печеной рыбой, рядом стоял чугунок с кашей.

– Садись, мастер, – кивнула Дарья. – Ешь спокойно, покуда чужих нет.

Я опустился на лавку. Зоя тут же пододвинула передо мной кружку с горячим взваром. В этот раз она не метнулась за печь, как обычно, а застыла у края стола, нервно теребя край передника.

– Правду болтают, что ты с Волком чуть не сцепился из-за того, что на палубе углем малевал? – вдруг тихо спросила она.

Дарья тут же цыкнула на нее:

– Зойка, не лезь к мастеру, дай человеку брюхо набить!

– Пустое, – я улыбнулся девчонке. – Было дело. Только я по уму чертил. Надо было прикинуть, как ушкуй сладить, чтоб на порогах не рассыпался.

Зоя посмотрела на меня широко открытыми глазами:

– Волк страшный. Его тут все сторонятся. А ты…

Она осеклась, поймав мой спокойный взгляд, и смущенно опустила глаза.

– Ешь давай, смутьян, – буркнула Дарья, но в голосе проскользнула гордость. Она присела на лавку напротив, подперев щеку кулаком. – Налегай. А то тощий как жердь. Одни жилы.

Я молча навалился на еду. Никаких изысков, но мясо и плотная каша с салом падали в желудок горячим комком, давая ту самую грубую силу, которой мне так не хватало. Какое-то время стояла тишина. Слышен был только мерный стук деревянной ложки.

– Ярик, – голос Дарьи стал тихим и предупреждающим. – Ты бы поберегся.

Я перестал жевать и поднял на нее глаза.

– О чем ты?

Дарья скользнула настороженным взглядом к двери и подалась вперед:

– О Волке. Его псы с утра заходили воды зачерпнуть. Злые как черти. Плетут… гнилое.

– Чего брешут? – я отложил ложку.

– Что ты нос больно высоко задрал, – Дарья хмуро свела брови. – Что «черной кости» не по чину с Атаманом как с равным лясы точить. И что фартовый ты стал не в меру. Волк не прощает, когда ему поперек горла встают. Он злопамятный.

– Знаю, – ровно ответил я. – Он мне уже грозил.

– Слово – одно дело, – покачала головой Дарья. – Волк не всегда в лоб идет. Может и со спины ударить… Или псов натравить. Ты нынче на виду, мастер. Завистников прибавилось. Не шатайся в потемках один и спи вполглаза.

Зоя испуганно притихла, переводя взгляд с матери на меня.

– Не дрожи, – я внимательно посмотрел на них обеих. – Я знаю свой расклад. Волк матерый, да только он думает, что я – дичь. А я не дичь.

– Твои бы слова да богам в уши, – тяжело вздохнула Дарья. – Но ты всё одно гляди в оба. Ушкуй скоро на струю пустят, суматоха поднимется. В мутной воде всякое всплывает.

Я доскреб миску и утер губы тыльной стороной ладони.

– За упреждение спасибо, Дарья. И за харчи. Добрая еда.

– На здоровье, – она невесело усмехнулась. – Заглядывай к вечеру. Поужинаем.

Я вышел наружу, хмуро оглядывая берег. Расклад вырисовывался паршивый. Раз уж шепчутся, что Волк точит ножи, значит, развязка дышит в затылок.

Но додумать эту мысль я не успел.

Над Гнездом вдруг раскатился гудящий звон колокола. За ним второй, третий. Следом над крышами рванул зычный голос Бурилома:

– Ватага! К причалу, псы! На берег!

Я замер, напрягшись всем телом. Мимо меня, на ходу подтягивая порты, протопали двое ватажников.

– Чего там? – окликнул я одного из них, перехватывая за плечо.

– Атаман ушкуй на струю пускает! – выдохнул тот, вырываясь. – На воду идем! Обкатывать!

Я замер в предвкушении. Сейчас вся стая потащит эту здоровую лохань на самую стремнину, чтобы проверить – выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.

Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется – Бурилом порвет меня голыми руками.

Глава 11

Раз-два – навались! Раз-два – тяни! В черной воде не видать ни зги.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть – вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.

Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:

– А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!

Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.

На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам – Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.

На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный – рулевому на порогах зевать нельзя.

– Навалились, псы! – рявкнул Бурилом. – Отваливай!

Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.

Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.

– Мать честная… – выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. – Как пушинка идет!

– Рвет, стервец! – радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. – Даже плечо не тянет!

Еще три мощных гребка – и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.

Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.

– На стрежень правь! – взревел Бурилом, указывая рукой на темную, бугристую полосу быстрины впереди. – Давай на струю!

Крыв налег на потесь. Нос ушкуя вильнул, и мы выскочили на жесткое течение.

Удар!

Речная струя с размаху ударила прямо в правую скулу корабля – туда, где стояла моя заплата. Корпус глухо застонал, принимая напор.

Пора.

Я сел у самого борта. Жестко упер конец ясеневого дрына прямо в днищевую доску у пробитой скулы, а вторую руку намертво стиснул на черенке. Закрыл глаза.

Дар ударил сходу, прошив сухое дерево. Река ворвалась в разум ревущим потоком. Я вслушался в корабль. Через сцепку ясно чуял, как яростная вода бьет в наше деревянное брюхо. Волна с дурной силой давила на заплату, пытаясь нащупать слабину, выдавить паклю, проломить свежие доски.

Но правая скула стояла намертво. Ни единого лишнего скрипа, ни капли влаги, сочащейся внутрь. Струя обтекала починенный борт гладко, без завихрений, которые тормозят ход и жрут скорость.

Я открыл глаза. Идеально. Моя работа выдержала.

Крыв на корме, чувствуя, как легко махина отзывается на руль даже на быстрине, закричал сквозь шум воды:

– Держит, Атаман! Как по ниточке режет! Борт струю не жрет, идет ровно!

Бурилом обернулся, посмотрел на сухой борт у правой скулы, потом перевел взгляд на меня и скупо улыбнулся.

Ушкуй заложил широкую дугу, возвращаясь к спокойной воде. Мужики радостно гомонили, берег приближался, а я не спешил убирать ясеневый дрын от днища. Заплата держит – это я уяснил, но теперь мне нужно было прощупать другое.

Я перевел «взгляд» Дара на корму, где речную толщу вспарывала широкая дубовая лопасть рулевой потеси.

На ней всем своим весом висел Крыв. Рулевой он был тертый, реку читал по бурунам, пене и цвету воды, как все здешние кормчие, но сейчас, глядя на его работу из-под глади, я видел всё иначе.

Крыв с рекой боролся. Он всаживал потесь жестко, с силой ломая струю там, где можно было просто поймать попутный поток и скользнуть по нему, сэкономив силы гребцов.

Вот мы прошли над скрытой песчаной косой. Крыв резко взял правее, перестраховываясь, теряя ход на лишнем маневре – просто потому, что он не знал точной глубины. А я сквозь лесину отчетливо «видел»: слева шла чистая, глубокая канава, ныряй в нее – и ушкуй полетел бы как стрела.

Крыв вел махину как слепец, ощупывающий дорогу палкой.

Я же мог бы вести этот ушкуй зрячим.

Я отнял черенок от мокрых досок. Чутье погасло, разом отрезав меня от глубины.

Решение созрело окончательно. Чтобы выжить в Гнезде и диктовать стае свои условия, мне нужно стать кормчим, который видит Реку насквозь.

Сегодня ночью, как Гнездо уснет, я спущу на воду старую долбленку. Буду обкатывать Дар вслепую, выжимая чуйку до кровавого пота, пока не научусь читать реку так же легко, как дышу.

Ушкуй мягко ткнулся носом в причал.

– Суши весла! – рявкнул Бурилом, спрыгивая на доски. – Вяжи лохань! Мастер, твоя взяла! Заплата держит, весла – песня! Завтра – сбор!

Ватага радостно гомонила, вываливаясь на настил. Я тоже сошел на берег, сжимая в руке свой ясеневый дрын. Моя работа только начинается.

Причал быстро опустел, ну а я не стал терять время и сходил к навесу, прихватил удочку с наживкой и вернулся к воде.

В этот раз он не был пуст – трое мужиков мостились на досках с хлипкими удилищами. Среди них я узнал Гришку – молодого парня из «чёрной кости», с которым мы иногда терлись спинами на стапеле. Двоих других видел впервые.

Гришка заметил меня и оскалился:

– О, мастер пожаловал! Поучишь нас, как реку доить? Утром, болтают, ты четыре хвоста вытянул. Заговор, что ли, какой знаешь?

Второй кряжистый мужик, с черной как смоль бородой, хмуро мотнул головой:

– Мы тут с полудня штаны протираем, одну шелупонь натаскали. К вечеру, видать, вообще клев уйдет.

Третий был тощий, с длинным носом. Он уставился на весло в моих руках с любопытством:

– Тебе дрын-то на кой, Малёк? Рыбу по башке глушить?

Я пропустил смешок мимо ушей. Подошел к краю настила, глянул на воду, потом на их мертвые поплавки.

– Место грели? – спросил спокойно. – Или на дурака сели?

Гришка недовольно дернул плечом и отвел глаза. Знают ведь, как надо, да только лень-матушка вперед родилась. Увидели, что я таскаю, и приперлись на готовенькое.

– Больно надо в потемках с кашей возиться, – буркнул он. – У тебя вон с утра и так клевало.

Я покачал головой и снисходительно усмехнулся:

– У меня клевало, потому что я с ночи жмыха с рубленой кишкой на дно кинул. Привадил. А на вашу голую козявку в полдень разве что малек с голодухи бросится. Халявщики вы, мужики, а не добытчики.

Я прошёл мимо их компании на самый край досок. Сел к ним спиной, свесив ноги над водой. Бросил снасть рядом. Черенок стиснул в ладонях.

За спиной недовольно засопели, но промолчали. Крыть-то нечем. Пусть смотрят. Мне их взгляды спину не прожгут.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно вогнал широкую лопасть в воду, утапливая её как можно глубже. Закрыл глаза.

Чуйка ударила сходу, затапливая разум до краев. Уже знакомое ощущение, но всё равно пробирающее до костей. Дно развернулось в голове живой картой. Я насквозь чуял каждый валун и свал глубины. Слышал ленивый ход рыб, тяжелый напор струи и мелкую рябь от ветра на самом верху.

Добро. Пора набивать руку.

Я толкнул чутье вдоль свай, прощупывая муть. Нащупал горбача шагах в пятнадцати левее. Полосатый разбойник застыл у самого дна между склизких камней, карауля добычу.

Я приоткрыл глаза. Сцепку с Рекой не оборвал – просто вжал гладкий ясень плечом к щеке, намертво заклинив дрын, чтобы освободить кисти.

Вытащил из-за пазухи тряпицу с сырой землей. Выудил жирного, вертлявого червя – накопал их за поварней. Для хищника нужно мясо с кровью.

Насадил червяка на жало, оставив хвост биться в воздухе. Прикинул упреждение на струю. Метнул снасть точно в ту яму, где чуял горбача. Сухая деревяшка поплавка шлепнулась о волну. Наживка пошла на дно. Я тут же перехватил весло левой рукой, возвращая резкость чутья.

Горбач уловил суету. Дрожь живой добычи ударила ему по нервам. Он рванул из-под камня, подошел вплотную и без раздумий ударил.

Поплавок не стал плясать – его просто сдернуло в сторону и вглубь. Полосатый бьет сходу, намертво.

Я отшвырнул черенок на доски и рванул удилище на себя. Ясень согнулся в дугу. На том конце забилась живая тяжесть, отдавая в кисть тугими толчками. Спустя пару десятков ударов сердца я выволок улов на настил. Матерый, шипастый, с кровавыми плавниками и жестким гребнем, который он яростно растопырил, бьясь о дерево.

Почин есть. Дальше.

Нащупал крупного леща шагах в двадцати правее. Бронзовый лапоть лениво ковырялся в иле, поднимая мутное облако. Я выбрал червя пожирнее. Метнул снасть.

Лещ – тварь хитрая. Не чета дурному горбачу. Я чуял, как он медленно подошел к наживке. Встал над ней ленивой колодой, едва шевеля плавниками на струе. Осторожно втянул воду, пробуя угощение на вкус. Сухая щепка поплавка едва заметно дрогнула. Мужики у меня за спиной перестали сопеть.

– Не возьмет, – жарко шепнул бородатый. – Сплюнет.

Но я «видел» то, чего не видели они. Лещ наклонился и всосал червя. Поплавок лег на бок, плашмя на воду. Верный знак, бронзовый взял наживку. Я бросил весло и подсек. Тяжесть на том конце снасти мощно дёрнула. Лещ ходил кругами, давя ко дну широким телом, но вскоре уже лежал на досках, шлепая хвостом.

Мужики затихли окончательно. Ни одной поклевки у них. Три подряд – у меня. Это уже на «прикормленное место» не спишешь.

Я продолжал. Вогнал весло в струю. Нащупал дно. Выбирал жертву и ловил. Попутно я набивал руку на самой сцепке. Погрузил лопасть – дно развернулось картой. Чуть выдернул ясень из воды – карта погасла. Снова вогнал – и снова все «вижу». Я приучал разум делать это сходу. Не тратить время на долгий настрой, а рубить и ловить Реку одним коротким махом.

Со стороны это, наверное, выглядело дурно – сидит парень, макает дрын в воду, будто глубину меряет.

– Ты чего воду мутишь? – буркнул Гришка раздраженно. – Рыбу распугаешь.

– Дно щупаю, – бросил я ровно. – Ямы тут коварные.

– Ямы ему коварные… – прошипел он, но замолк.

Пока солнце ползло к верхушкам леса, у меня на досках лежало уже семь рыбин. Окуни, лещ, пара плотвиц. Богатый улов. Слишком жирный для одного вечера. Особенно когда у соседей пусто.

Гришка наконец не выдержал. Он со злым остервенением хлестнул удилищем по воде, поднимая брызги, и подорвался на ноги. Лицо пошло красными пятнами.

– Да что ж это за паскудство⁈ – взвыл он. – Мастер, ты измываешься⁈ Мы тут сидим до одури и ни тычка! А ты тягаешь одну за одной, как из бочки!

– Места знать надо, – я невозмутимо снял с жала очередную плотвицу.

– Места⁈ – вызверился коренастый бородач. – Я на этом причале десять лет сижу! Нет тут такого клева! Сроду не было!

Он шагнул ближе, сверля мою добычу злым взглядом:

– Ты чем ловишь, Ярик? На что? Или заговор какой шепчешь?

– На червя, – я показал ему крючок. – И на терпение.

Длинноносый мужик, тот, что спрашивал про весло, смотрел не на рыбу. Он пялился на мои руки и на то, как я стискиваю гладкий ясень.

– А черенок тебе зачем? – спросил он тихо, но так, что остальные разом заткнулись. – Ты его в воду макаешь, бормочешь чего-то… Колдуешь? Воду мутишь?

На причале повисла гнилая тишина. В Гнезде слово «колдун» могло легко закончиться камнем на шее и в омут. Я медленно поднял весло из струи. Положил на осклизлые доски. Посмотрел длинноносому прямо в глаза.

– Руку к весу приучаю, – отрезал я жестко. – Скоро на воду. Набиваю кисть, чтоб на стрежне не отсохла. Тебе бы тоже не мешало, вместо того чтобы языком трепать.

Длинноносый стушевался, отводя взгляд, но дурную кровь это не остудило.