Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7

Там, под корягой, где спит беда, Правду расскажет одна вода.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Атаман поднялся в полный рост. Толпа на берегу подалась вперед, вытягивая шеи. Тишина стояла такая, что слышно было, как речная волна лениво чавкает о просмоленные борта. Все ждали приговора.

Бурилом поднял руку, которой только что елозил по моей заплатке. Развернул широкую, мозолистую ладонь к ватаге. Повертел так и эдак.

Ладонь была сухой. Даже древесная пыль не скаталась.

– Сухо! – рык Атамана, усиленный речным эхом, ударил по ушам. – Ни слезы́! Держит намертво!

Толпа выдохнула. Мужики ошарашенно переглядывались – глазам не верили. Щукарь, застывший рядом, шумно вытолкнул воздух из легких, будто сам до этого держал ушкуй на плечах, и от души хлопнул меня по спине:

– Держит, Малёк! Твоя городьба работает! Водяной меня сожри, она и впрямь держит!

Я только коротко кивнул. Радоваться рано. В тихой воде у берега оно держит, но настоящая проверка – это пороги, течение и полная загрузка.

В затылке привычно кольнуло. Дар проснулся, почуяв Большую воду. Я кожей ощутил давление реки за дубовыми досками. «Спи, – мысленно оборвал я этот зов, загоняя чутье поглубже. – Сначала я заставлю их уважать мои руки и голову. Юродивых тут не жалуют».

Атаман перевалился через борт и спрыгнул на мокрые доски причала. По-хозяйски, вразвалочку подошел ко мне вплотную. Волк за его спиной перестал скалиться – его лицо окаменело. Он понял, что капкан пуст.

– Хитро, – бросил Бурилом, буравя меня взглядом. Говорил спокойно, но в глазах мелькнуло признание. – Работа сделана.

Я выдержал этот взгляд, не моргнув. Уговор есть уговор. Я свою часть выполнил.

Атаман не стал тянуть резину:

– Дыру ты заткнул. Свой угол в бараке ты заработал, но у нас руль треснул у самого корня. Семь вёсел в щепу. – Он кивнул в сторону Гнуса и плотников. – Парни, конечно, всё срубят по старинке, но если у тебя в котелке есть идеи получше – выкладывай.

Я не шелохнулся. Мышцы горели от усталости, содранные руки гудели, но я заговорил громко, чтобы слышал каждый на берегу:

– Уговор был на простую койку, атаман. Эту работу я сдал. Если нужна моя голова и новые задумки – голове нужен отдых и теплое место у самой печи. Тогда и идеи будут.

Берег замер. Те, кто уже отвернулся уходить, словно вросли в землю. Щукарь побледнел и предостерегающе дернул меня за рукав – не дразни медведя.

Атаман замолчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и явно прикидывал, кто перед ним: наглец на убой или ценный ресурс. Я стоял спокойно и ждал.

И вдруг Бурилом громко, раскатисто заржал, словно гроза над рекой бухнула. Ватага вздрогнула.

– Ты погляди на него… – выдохнул Атаман, утирая бороду. – На ногах едва стоит, свое получил, а уже дальше торгуется! Цену себе набивает.

Он шагнул еще ближе. Веселье в глазах исчезло, сменившись уважением.

– Добро. Люблю жадных. Жадные глотку рвут лучше сытых. – Он не глядя бросил Щукарю: – Кинь его в барак. На самое теплое место у печи. Пусть греет свою умную голову.

Потом Бурилом снова впился в меня взглядом:

– Ты выбил свою цену, мастер, но я плачу только за дело. Утром жду мыслей по рулю и веслам. Если дело скажешь – получишь еще, а если это просто треп, чтобы жопу в тепле пристроить… сам знаешь. Пожалеешь, что из воды вылез.

Волк смерил меня задумчивым взглядом. В его глазах читалось обещание: «В следующий раз я буду бить насмерть». Он резко развернулся и зашагал прочь, рявкнув на своих цепных псов, чтобы не отставали.

Толпа неохотно рассасывалась. Мужики расходились медленно, оглядываясь, переговариваясь вполголоса. Кто-то крутил пальцем у виска и хмыкал, но большинство молчало, заново оценивая приблуду, который только что выторговал себе еще пайку у Бурилома.

Щукарь дождался, пока мы останемся одни. В его прищуре мешались усмешка и невольное уважение:

– Ну ты и дурной, Малёк. С Атаманом при всей ватаге торговаться… Удавку ты себе на шее затягиваешь, но сегодня – выкрутился. Шагай за мной, покажу твои хоромы.

Я молча кивнул. Адреналин отпускал, и тело разом налилось свинцом. Ноги едва передвигались. Щукарь повел меня через лагерь к длинному, вросшему в землю бревенчатому общинному бараку. Там обитала «черная кость» – рядовые ушкуйники, гребцы и плотники.

Мы шагнули внутрь. В нос сразу шибанул спертый дух: воняло кислым потом, мокрой овчиной, дегтем и застарелым дымом. Но главное – здесь было тепло. В центре барака топилась здоровенная печь-каменка. Вдоль стен тянулись деревянные нары в два яруса, заваленные потертыми кошмами, тулупами и скудным мужицким скарбом.

Несколько десятков пар глаз разом уставились на меня. Мужики, занимающиеся своими делами, замолкли. Никто не сказал ни слова, но пара человек на нижнем ярусе молча подобрали ноги, освобождая проход.

Щукарь уверенно протопал в самый дальний угол, прямо к пышущей жаром печи. Хлопнул ладонью по голым доскам нижних нар:

– Падай. Как Бурилом и велел – у самого огня. Суше и теплее места тут нет. Койка Шесту принадлежала. Сгинул он.

Я подошел к нарам. Голые доски, но от раскаленных камней шло такое одуряющее тепло, что у меня закружилась голова. Я тяжело осел на край.

– Бывай, старик, – хрипло выдавил я.

Щукарь хмыкнул:

– Заслужил. За едой к Дарье сходи не забудь, отъешься немного, а то в чем только душа держится. И думай, парень. Атаман слов на ветер не бросает – утром спросит за руль.

Он ушел, растворившись в полумраке барака. Я остался один на один с потрескивающем в печке огнем. Медленно вытянул гудящие ноги и лег на спину. Дерево было жестким, но сейчас оно казалось мягче пуховой перины. Никакой подстилки у меня не было – ткань Щукаря осиалась на ушкуе, но мне было плевать. Огонь пробирался под одежду, впитывался в промерзшие до костей мышцы, выгонял речную стылость.

Я лежал с закрытыми глазами. Ныло разбитое плечо, содранные в мясо руки горели огнем, спину ломило так, будто по ней проехались телегой, но внутри растекалось спокойствие.

Я вырвал этот кусок тепла зубами. Заставил стаю подвинуться. Завтра будет новый день, и придется снова доказывать свое право на жизнь.

Атаман ждет дельного слова. Руль и весла. Гнус и плотник сделают всё по старинке – дубово, как деды учили. А мне нужно сделать так, чтобы Бурилом охренел.

В голове крутились чертежи и опыт прошлой жизни. Слова другие, но река везде одинаковая. Осталось только переложить эти знания на грубое дерево и местное кузнечное дело.

План складывался в голове воедино. К утру я буду готов не просто чесать языком, а доказать всё на пальцах.

Усталость навалилась каменной плитой, выдавливая мысли из головы. Я закрыл глаза и провалился в сон так быстро, словно рухнул в черную яму, даже не услышав, как в барак с гомоном ввалилась остальная ватага. Меня накрыл глухой сон измотанного человека, который выгрыз себе право на крышу над головой.

* * *

Я вынырнул из сна от тихого треска дров и приглушенного говора. Открыл глаза и пару секунд тупо пялился в закопченный потолок, пытаясь понять, где я. Теплый, тяжелый воздух, запахи дыма, дегтя и немытых тел…

Наконец дошло, что я в бараке у своего завоеванного угла у печи.

Впервые с того момента, как я очнулся в этом проклятом мире, меня разбудил не ледяной сквозняк или резь в пустом желудке. Я просто выспался. Тело ломило от вчерашней каторги, разбитое плечо дергало тупой болью, ладони горели, но это была правильная боль – доля мастера, который сделал свое дело.

«Черная кость» уже возилась. Один мужик чинил порванную сеть в углу, другой с мерзким скрежетом правил нож на оселке. От печки доносился негромкий бубнеж – обсуждали мою вчерашнюю заплатку. Заметив, что я открыл глаза, пара мужиков коротко кивнули. Без улыбок, но и без вчерашней глухой злобы. Значит принимают. Медленно, со скрипом, но пускают в стаю.

Я сел, с силой растирая лицо ладонями.

Надо думать. Атаман ждет решения по рулю и веслам. Я точно знаю, как сделать ушкуй быстрее и крепче, но тут засада. Старые мастера. Тот же плотник или кузнец Микула удавятся от гордости, но не станут слушать советы от какого-то «малька».

Я со скрипом поднялся, размял одеревеневшие мышцы и вышел наружу. Утро встретило мокрой сыростью и плотным, как молоко, речным туманом. Солнце только-только продиралось бледным пятном из-за кромки леса.

Ноги сами понесли к кормовой избе. Дарья уже возилась у очага, окутанная паром. Заметив меня, она молча кивнула, зачерпнула со дна густой каши в деревянную миску и бросила сверху щедрый кусок мяса. Протянула без единого слова.

Я коротко кивнул с благодарностью, забрал пайку и отошел. Сел прямо на холодные ступени у поварни, работая челюстями и прокручивая в голове предстоящий разговор.

Руль и весла. Две задачи, и обе критические.

Трещина у корня руля. Гнус залатает ее за день-два. Наложит шины по бокам, стянет сыромятным ремнем или железной полосой. Работать будет, но это халтура. На первых же порогах или при крутом закладе этот костыль снова лопнет. Мой способ крепче: врезать намертво сквозной деревянный бандаж, чтобы он забирал на себя всю дурь речной струи. Но Гнус смотреть на мои чертежи не станет. Сделает по-старинке, упрется рогом, и всё.

Весла. Семь штук в щепу, остальные измочалены. Плотник, если не будет гнать лошадей, срубит два-три весла за день. Прямые, тяжелые дубины, как он обычно делает.

И тут кроется главный капкан…

Я выскреб ложкой остатки каши, облизал дерево и уставился в речной туман, собирая план воедино.

Если сцеплюсь с Гнусом из-за руля прямо сейчас – упущу время. Пока буду бодаться с ним, доказывая правоту, старый плотник уже натешет весел по дедовским лекалам. А когда срубит – переделывать из гордости не станет. Пошлет куда подальше: «Я, мол, горбатился, дерево переводил, а ты, сопляк, всё в костер пустить велишь?». Так и будет, к гадалке не ходи.

Значит, бить надо сначала по веслам. Нужно дожать плотника, уломать его на новую форму. Срубить семь штук – это не быстро и пока он будет пускать стружку, я возьмусь за руль и Гнуса. На пальцах растолкую тому, как правильно бандаж поставить. Увидит, что хватка мертвая – никуда не денется, проглотит гордость.

План сложился. Сначала весла, потом руль.

Я поднялся, сунул пустую миску обратно Дарье и зашагал к стапелям. Мне нужен был «холст». Нашел у вчерашнего кострища кусок гладкой бересты и остывший уголек. Присел прямо на край причала, положил кору на колено и принялся чертить, вытаскивая из памяти капитанский опыт.

Вывел два весла для сравнения. Слева – местная дубина: прямое, как лом, с плоской узкой лопастью. Справа – моё: веретено идет на конус, лопасть широкая, с выверенным изгибом, чтобы баланс ложился точно в руку. Вместо заумных стрелок я просто густо заштриховал воду, показывая, как поток ложится в изгиб ковша и не соскальзывает впустую, толкая лодку вперед.

Критически оглядел бересту. Вышло топорно, но наглядно. Если плотник не слепой – суть ухватит.

Пора. Я сгреб кору и двинул через Гнездо к плотницкой.

Мастерская стояла особняком – просторный, продуваемый навес. Внутри вкусно пахло свежей стружкой, сосновой смолой и просохшим лесом. Вдоль стен штабелями высились бревна, плахи и заготовки. На массивном, испещренном зарубками верстаке тускло блестел инструмент.

У верстака уже вкалывал мужик. Лет пятьдесят, высоченный и с ручищами, похожими на корни дуба. Он тянул скобелем длинную доску, снимая стружку ровными движениями. На мое появление он даже ухом не повел – продолжал работать, будто я пустое место.

Я постоял, давая ему закончить проход, и окликнул:

– Ты плотник будешь?

Мужик не сбил ритма. Скобель с шипением снял очередную ленту дерева:

– А ты кто таков, чтоб спрашивать?

– Малёк, – спокойно ответил я. – Тот самый, что вчера корабль от дна спас.

Плотник наконец поднял голову и посмотрел на меня исподлобья. Отложил скобель, смахнул прилипшую стружку и вытер руки о холщовые штаны:

– Слыхал про тебя. Говорят, больно умный. Хитрыми штуками ушкуй чинил. Дубиной меня кличут. Чего пришел?

Я шагнул ближе и протянул ему бересту:

– Хочу показать кое-что. По веслам.

Дубина нехотя взял кору, нахмурился и уставился на рисунок. Чем дольше он вглядывался в угольные линии, тем глубже залегали складки на его лбу. Наконец он презрительно фыркнул и швырнул бересту мне под ноги, словно грязную тряпку:

– Чушь собачья! Что за выкрутасы бесовские⁈ Весло должно быть прямое, дубовое, чтоб в руках монолитом лежало! А у тебя тут – щепка тонкая да лопасть, как лопата! Оно первым же гребком на порогах пополам хрустнет!

Я спокойно нагнулся, поднял кору и отряхнул от опилок, пропустив его рык мимо ушей:

– Не хрустнет, если правильно вес согнать. Веретено тонкое, да, но идет под конус. Если пустить по слою, не перебивая древесную жилу, оно еще и пружинить будет.

Дубина взорвался. Лицо пошло красными пятнами, глаза налились дурной кровью:

– Я тридцать лет топором машу! Тридцать! С малолетства стружкой дышу! Мои весла по всем рекам хаживали, под десятками ватаг воду резали, и ни один атаман кривого слова не сказал! И ты, щенок, которого вчера река выплюнула, пришел меня ремеслу учить⁈

Он шагнул вперед, нависая надо мной. Его кулаки сжались:

– Не буду я дерево портить по твоим заморским каракулям! Понял⁈ Буду рубить, как дед мой рубил, как отцы делали! Верным способом, годами проверенным!

Я не отступил ни на полшага. Стоял ровно, глядя ему в налитые кровью глаза без вызова, но и без страха.

– Способ твой верный. Не спорю. Но мой – ухватистее и быстрее. И я готов это доказать.

Дубина презрительно скривился и скрестил руки на широкой груди:

– Доказать? И как же? Языком чесать или дальше кору пачкать? Я дерево руками чую, а не малюю!

Я смотрел ему прямо в глаза и ответил:

– На спор. Ты рубишь одно весло по-своему, как привык. Я делаю одно по-своему, твоим же инструментом и под твоим приглядом. Потом берем два одинаковых челнока на реке и сажаем двух гребцов равной силы. Один машет твоим веслом, другой – моим. Кто быстрее дойдет до вешки и вернется – того и правда.

Дубина уставился на меня, тяжело дыша. Рот приоткрылся в изумлении:

– Ты… со мной тягаться вздумал? В моем же ремесле?

– Не в ремесле, а в том, чья задумка для воды лучше, – поправил я. – Ты мастер. Твое весло будет срублено намертво, но я ставлю свою голову, что моим махать сподручнее и ходу оно дает больше. Проверим на реке. Если твое возьмет верх – я затыкаюсь и больше в твой сарай ни ногой. Делай как знаешь.

– А если твое? – глухо спросил он.

– Если мое вырвется вперед – ты срубишь все новые вёсла для ушкуя по моим каракулям. Без споров.

Дубина замолчал. Его красное лицо окаменело. Он был мастером, гордым и упертым ремесленником, и такой прямой пацанский вызов задел его за живое сильнее, чем любые насмешки.

– При всех? – переспросил он наконец глухо. – При всей ватаге? И при самом Буриломе?

– При всех, – отрезал я твердо. – Пусть вся стая видит, чье весло воду режет лучше. Без пустых отговорок потом, и всяких «а вот если бы». Честный уговор.

Дубина помолчал, потом медленно кивнул:

– Добро, щенок. Спор принят, но запомни: если мое весло возьмет верх, ты при всех поклонишься мне в пояс, извинишься и к моему навесу больше на перестрел стрелы не подойдешь. Усек?

Я коротко кивнул:

– Справедливо. По рукам.

Дубина криво усмехнулся. В этой ухмылке читалась железобетонная уверенность старого волка:

– Когда за топоры беремся?

– Прямо сейчас, – сказал я. – До обеда рубим, после обеда – на воду.

Старик хмыкнул и вразвалочку двинул к дальнему углу навеса, где высились штабеля отборного леса:

– Тогда гляди в оба. Может, успеешь ухватить умом, как настоящий мастер работает, пока не опозоришься.

Он придирчиво вытянул из стопки две заготовки. Отличный прямослойны ясень без единого сучка и грохнул их на верстак.

– Дерево с одного комля, – Дубина стукнул по бревнам костяшками кулака. – Условия равные. Я рублю свое, ты смотришь. Потом ты свое, а я слежу, чтоб без твоих бесовских хитростей.

– Без хитростей, – согласился я.

Дубина взял инструмент и встал к верстаку. Движения его были быстрые, скупые, намертво вбитые в мышцы. Он обтесывал ясень, снимая толстую стружку, играючи превращая бревно в длинное ровное веретено. Затем начал выводить широкую лопасть привычной, дедовской формы.

Я стоял над душой и впитывал каждое движение. Он и впрямь был Мастером от бога – ни одного лишнего замаха, каждый удар топора ложился точно в цель.

Солнце заметно поднялось над рекой. Пот катился с плотника градом, пропитывая рубаху, но он работал как двужильный, не сбивая дыхания. Наконец, он закончил грубую теску, быстро прошелся скобелем, сглаживая занозы, и тяжело оперся о верстак.

– Твоя очередь, умник.

Я подошел ко второй заготовке и взялся за топор. В голове я четко видел нужный удар. Понимал, под каким углом должно войти лезвие, как ляжет слой древесной жилы, но мое новое, слабое тело просто не поспевало за разумом капитана.

Я ударил, стараясь снять тонкую ленту стружки, но топор либо вяз слишком глубоко, либо беспомощно соскальзывал по дубовой коре.

Дубина презрительно сплюнул в опилки:

– Тонко берешь! Оно у тебя пополам хрустнет на первой же волне!

Я промолчал. Стиснув челюсти, попытался выровнять срез, но сделал только хуже. Стесал бугор слева – пришлось снимать лишнее справа, чтобы поймать баланс. На глазах у старого мастера добрый ясень превращался в кривую, изуродованную палку.

Спустя пару десятков мучительных замахов Дубина не выдержал.

– Всё, шабаш! – рявкнул он, бесцеремонно вырывая топор у меня из рук. – Отойди, не позорься! Мы так с тобой до белых мух проковыряемся. Только доброе дерево переводишь!

Дубина сгреб изуродованную мной заготовку и зло замахал топором, срубая мои косяки, но при этом то и дело косился на измазанную углем бересту, сверялся, бурчал:

– Тут утоньшать, говоришь? На сколько?

– Вот так, – я отмерил пальцами. – На добрый палец тоньше твоего обычного.

Дубина хмыкнул, снимая стружку:

– Гляди. Так пойдет?

Я впился взглядом в лезвие скобеля, поправляя на лету:

– Оно. Только вот тут стеши еще немного, чтобы в руке играло, перевеса не давало.

Под тяжелыми ударами мастера веретено вытягивалось, принимая нужную форму – тоньше дедовского, но гибкое, ухватистое. Наконец он подобрался к лопасти.

– А ну растолкуй, – хмуро бросил он, утирая пот со лба. – Хочешь шире и в дугу ее согнуть? Кажи на пальцах.

Я ткнул в бересту:

– Вот так. Раздай вширь на треть от своего и пусти изгиб – вот тут, видишь? Чтобы воду не резало, а черпало.

– Бесовство какое-то, – проворчал Дубина, но тесло перехватил, как я просил. – Гнутая лопасть… сроду такой дурью не маялся. Она ж воду держать не станет, соскользнет!

– Наоборот, – спокойно отрезал я. – Прямая доска струю роняет, вода с нее скатывается, а гнутая – вгрызается, как ковш, берет всю тяжесть на себя и толкает лодку.

Старик недоверчиво сплюнул, но инструмент вгрызся в ясень в точности по моему слову. Дубина то и дело косился на меня:

– Так брать? Или круче загибать?

– В самый раз. Только кромку вот тут сгони, чтоб в воду мягче входило.

Он рубил хмуро, сосредоточенно, но страшно точно. Я стоял над душой, вел его инструмент своим голосом. В эти минуты я стал задумкой, головой, а он – слепыми, но гениальными руками мастера, высекающими мой замысел из дерева.

Шаг за шагом из колоды рождалось мое весло – идущее на конус веретено и широкая, чуть вогнутая лопасть. Диковинное для здешних рек.

Солнце успело подняться до зенита. Дубина работал в молчании. Наконец он отложил скобель и тяжело выдохнул, глядя на оба весла, лежащих на верстаке бок о бок. Молча сгреб их в свои медвежьи ручищи. Взвесил. Покрутил, пробуя хватку.

– Твое и впрямь легче, – глухо выдавил старик, взвешивая весло в руке. – Сильно легче. Только пух пухом и останется. Хрустнет на первой стремнине под добрым молодцом.

Он перехватил мое весло поудобнее и с коротким замахом всадил лопасть в край массивного верстака. Решил взять на излом. Дерево глухо ухнуло, весло спружинило, но даже не пискнуло. Дубина нахмурился, крякнул и вмазал еще раз, со всей дури. Ясень выдержал, только звон пошел по мастерской.

Старик нехотя кивнул, уставившись на инструмент:

– Крепче, чем с виду кажется. Может, сразу и не в щепу, но вода – не верстак, там и поглядим, чья правда.

Он сгреб оба весла и глянул на меня:

– Готово дело, щенок. Идем к Бурилому. Пусть сгоняет ватагу. Хочу, чтоб каждая собака в Гнезде видела, как ты жиденько обделаешься.

Мы вышли из-под навеса на слепящий свет. Солнце стояло в зените. Дубина пер впереди, впечатывая сапоги в пыль, я шел следом, сжимая свое весло. Напряжение скручивалось внутри тугой пружиной. Сейчас пан или пропал. Либо я докажу, что моя голова чего-то стоит, либо превращусь в местного шута, которого больше никто слушать не станет.

Атамана мы нашли у избы – он о чем-то толковал со Щукарем, тыча пальцем в сторону реки. Завидев нас с деревом наперевес, он оборвал фразу на полуслове и сдвинул кустистые брови:

– Дубина? Малёк? Чего приперлись?

Плотник молча бросил свое весло к ногам Бурилома. Я положил свое рядом. Старик упер кулаки в бока и рявкнул так, чтобы слышали зеваки вокруг:

– Спор у нас вышел, атаман! Этот малёк брешет, что его кривуля лучше моего весла воду режет. Я говорю – бесовская дурь! Решили на деле проверить. Нужны два челнока да два гребца ровной силы!

Атаман медленно присел на корточки. Взял в руки дедовское весло, потом мое. Взвесил, провел мозолистой ладонью по изгибу лопасти, проверяя баланс и хватку.

– Твое справное, Дубина, – хмыкнул Бурилом. – А у этого… легкое. И кривое, как сабля степняка.

Он поднял на меня немигающий взгляд:

– Ты хоть соображаешь, во что ввязался, Малёк? Дубина весла режет дольше, чем ты на свете коптишь. Если жиденько обосрешься – я тебя сам на смех подниму.

Я выдержал его взгляд, не моргнув:

– Уверен, атаман. Мое весло ходу больше даст, а сил отнимет меньше. Хочу на воде доказать.

Бурилом медленно распрямился, и в его бороде скользнула усмешка:

– Добро. Люблю борзых. Щукарь! Гони ватагу на берег. Пусть все бросают дела. Спустите на воду две одинаковые лодки и найди мне двух парней покрепче – чтоб в плечах и в весе ровня были.

Щукарь только хмыкнул и потрусил сквозь лагерь, зычно созывая народ. Весть о том, что приблуда забился со старым Дубиной, разлетелась по Гнезду со скоростью лесного пожара. Такого цирка здесь давно не видели.

Вскоре берег наполнился зеваками. Собралось человек сорок – мужики, женщины, щенки-подростки. Все галдели, тыкали пальцами, кто-то уже заключал пари.

Чуть поодаль, в компании своих цепных псов, стоял Волк. Он скалился, предвкушая веселье.

У самой воды уже покачивались два легких рыбацких челнока – узкие, верткие скорлупки, рассчитанные на одного гребца в центре.

Бурилом шагнул к самой кромке воды и вскинул руку. Гвалт на берегу разом стих, словно отрезало.

– Два гребца! – рявкнул Атаман так, что над рекой пошло эхо. – Чтоб в плечах ровня и дури одинаково! Кто пойдет?

Из толпы вывалились двое парней из «черной кости». Оба здоровенные, кряжистые, привыкшие рвать жилы на веслах от зари до зари.

– Сгодятся, – прищурился Щукарь, оценивающе оглядывая их стать. – В обоих дури немеряно, весят ровно. Уговор честный.

Атаман кивнул:

– Добро. Ты, Рыжий, – он ткнул пальцем в коренастого, – берешь дрын Дубины. А ты, Долговязый, берешь кривулю Малька. На воду!

Парни разобрали весла. Покрутили в мозолистых руках, приноравливаясь к хвату, прыгнули в челноки и в пару гребков отошли от берега. Душегубки встали борт о борт, нос к носу.

Бурилом махнул рукой на качающуюся вдалеке старую рыбацкую вешку – связку хвороста на деревянном поплавке шагах в ста от берега:

– Вешку видите? Рвете до нее, огибаете и назад. Чей челнок первым носом в песок ткнется – тот мастер и победил. Усекли?

Гребцы мрачно кивнули, перехватывая весла поудобнее.

Толпа на берегу замерла. Ни шепотка, только река плещет. Я стоял плечом к плечу с хмурым Дубиной. Сердце колотилось о ребра, как кузнечный молот. В эти секунды решалось всё.

Атаман вскинул руку высоко над головой:

– На весла!

Короткая, звенящая пауза. Только крик одинокой чайки над водой.

– Пошли!

Рука рухнула вниз. Гребцы разом рванули воду.

Челноки дернулись, взметая брызги, и сорвались с места. Первые несколько саженей они шли нос к носу.

Рыжий с дедовским веслом Дубины навалился всей дурью. Он вгонял прямую лопасть глубоко в реку, выталкивая скорлупку мощными рывками.

Долговязый с моим веслом шел иначе. Ему не приходилось рвать жилы на каждый замах – гнутая лопасть сама цепляла струю. Гребки шли чаще и плавнее.

Десять маховых саженей они шли вровень. Берег затаил дыхание.

Двадцать саженей. Тридцать.

И тут грубая сила взяла свое. Рыжий крякнул, навалился на прямое весло всем телом, вложив в гребок всю мощь – и его челнок рванул вперед, с ходу вырываясь на полкорпуса.

Толпа загомонила. Кто-то азартно гаркнул:

– Рыжий жмет! Дубина впереди!

Старый плотник стоял рядом со мной, и в его жесткую бороду впервые заползла довольная усмешка. Я краем глаза видел, как победно развернулись его плечи.

Я остался спокоен. Простой расчет: тяжелая дубина дает бешеный рывок на старте, пока в мышцах гуляет дурь, но река не прощает суеты, а гонка – это не один бросок. Посмотрим, на сколько его хватит.

Сорок саженей.

Рыжий с дедовским веслом вырвался на целый корпус, а то и больше. Он метал лопасть в воду с яростью медведя, его скорлупка так и скакала по волнам.

А Долговязый с моим веслом шел иначе. Ровно, тягуче, не сбивая дыхания. Отставал, но хватки не терял.

Шестьдесят маховых. Семьдесят.

И тут река начала брать свое. Рыжий потяжелел. Его замахи стали рваными, короткими, лопасть уже не так глубоко вспарывала струю. Даже с берега было видно, как надулись жилы на его шее – тяжелый ясеневый дрын жрал его силы.

А Долговязый с моей кривулей всё тянул в одном ритме. Он не рвал пупок. Просто вколачивал весло мерно и неумолимо. Несколько мгновений и он пядь за пядью, начал сжирать расстояние между челноками.

Гвалт на берегу разом просел, сменился неуверенным шумом.

– Гляди-ка… – выдохнул кто-то за спиной. – Нагоняет тощий-то!

Дубина рядом со мной окаменел. Усмешку с его лица стерло, словно наждаком.

Восемьдесят саженей. Девяносто.

Душегубки снова пошли борт о борт. Рыжий хрипел, выкручивая себе плечи, пытаясь удержать первенство, но тяжесть брала свое. А мое весло входило в воду мягко, почти без брызг, и изогнутая лопасть толкала ладью вперед. Долговязый даже не запыхался.

Челноки подлетали к разворотной вешке нос к носу. Вот он – момент истины. Заложить крутой вираж на течении – тут-то и покажет себя баланс и настоящая хватка.

Толпа онемела. Только слышно было, как тяжело дышат мужики на берегу.

Я впился глазами в качающийся на воде хворост. Сейчас всё решится. Либо мой расчет порвет в клочья их дедовские привычки, либо я полечу на дно, став главным шутом этой стаи.