Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Глава 16

Руби канаты, забудь покой, Кровь перемешана здесь с рекой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Рёв воды нарастал с каждым ударом сердца.

Сначала это был далёкий гул, едва различимый за плеском лопастей. Потом он стал громче и превратился в непрерывный рокот, похожий на рычание просыпающегося исполина. Ещё через малую четверть он пожрал все остальные звуки, заполнив собой всё пространство. Оглушительный рев воды, которая с яростью бросалась на камни. бил по ушам. От этого грохота по спине ползли мурашки, а зубы сами собой сжимались до скрежета.

Мы входили в Змеиные Зубы.

Река сузилась резко – с двухсот маховых саженей до сотни, а может, и того меньше. Берега взметнулись ввысь скалистыми стенами, склизкими от постоянной сырости и обросшими седой бородой мха. Вода, стиснутая в каменных тисках, неслась с одуревшей скоростью. Белая от пены, она вздымалась уродливыми буграми над скрытыми отмелями и срывалась водопадами с подводных уступов.

Из ревущего потока торчали острые скалы – настоящие клыки в пасти гигантского чудовища. Некоторые из них возвышались на рост человека, поблёскивая под кровавым закатным солнцем, другие коварно прятались под водой, выдавая себя лишь пенными бурунами. Между этими каменными ножами петляли узкие, извилистые промоины, где течение сходило с ума, сталкиваясь, закручиваясь в воронки и выплевывая обратные струи.

Команда на банках замерла. Мужики таращились вперед с суеверным ужасом. Даже привыкшие к крови бойцы Волка вжались в тюки.

Я стоял на помосте, намертво стиснув непокорную рукоять потеси, и «слушал» реку всем своим нутром. Дар показывал мне Зубы во всей их гибельной красе, какими их не видел ни один зрячий.

Первый проход скалился метрах в тридцати впереди – кривой коридор между двумя исполинскими глыбами, торчащими как распахнутые ворота в пекло. Течение там с размаху било в правую скалу, жестко отбрасывалось и рождало мощный отбойный поток влево. Сунешься туда бездумно и вода подхватит нос, развернет ладью лагом и размажет о камень так, что останутся только щепки.

Но я «видел» правильную тропу. «Слышал», где бешеная струя слабеет и где можно проскользнуть, не подставив борт.

– Правый борт – полхода! Левый – навались! Входим резаным углом! – заорал я во всю глотку, перекрывая рев.

Ладья накренилась, зачерпнув носом, и нацелилась прямо в узкую щель между глыбами. Вода схватила нас мгновенно. Ушкуй рванулся вперед с удвоенной прытью. Вокруг взревела пена, ледяные брызги ударили в лицо.

– Держать курс! Ритм не ломать!

Гребцы рвали жилы, лопасти били в едином, бешеном ритме. Проход приближался пугающе быстро. Каменные ворота надвигались, заслоняя небо, готовые раздавить нас в труху.

До удара оставались считанные вздохи.

– Правый борт – сильнее! Ломай струю! – я всем весом навалился на руль, выводя корму.

Правый борт ударил лопастями так, что черенки жалобно затрещали. Ушкуй выровнялся, и острый нос пропорол пену точно по центру промоины. Мокрые скалы пронеслись мимо – так близко, что я успел разглядеть глубокие трещины и дрожащие капли на камне. Маховая сажень до правого борта. И того меньше до левого.

Мы проскочили.

Ладья вылетела из каменных ворот на короткий, условно тихий плес. Команда шумно, выдохнула, отпуская напряжение.

Но расслабляться рано.

Дар уже ввинчивал в виски ледяные иглы: впереди ждал второй капкан. Поперёк всего русла, от стены до стены, дно страшно вздыбилось ощетинившимся каменным хребтом. Он был похож на гигантскую тёрку.

Вода над ней бесновалась. Поток с ревом расшибался о подводные зубья, взлетая белыми столбами брызг, кипел и плевался.

Пройти напролом дурной силой – значит счесать всё днище вместе с килем до самых банок за один удар сердца. Нам нужна лазейка.

Я лихорадочно шарил чутьем по этой бурлящей каше. Где? Пусто. Камень. Снова камень.

Есть!

С самого левого края жалась узкая, кривая промоина между береговой кручей и началом гряды. Словно трещина в монолитной стене.

– Левый борт – табань! Правый – навались! – мой голос сорвался на хрип. – Резко влево!

Ушкуй, осевший под тяжестью людей и груза, слушался с неохотой. Нос повело влево, но коварное боковое течение с силой пихало нас под ребра, пытаясь стащить на подводные колья. Я нутром, через дрожащее древко руля, ощущал, как жалобно скулят дубовые шпангоуты. Лодка вибрировала от натуги.

– Оба борта – рвите воду!!!

Мы втиснулись в каменный желоб. Слева на нас наваливалась стена берега. Казалось, протяни руку – и обдерешь костяшки до мяса.

А справа бурлил настоящий ад. Подводные камни сидели так мелко, что я различал их черные горбы под слоем пены. Аршин вправо – распорем киль. Аршин влево – размозжим борт о скалу.

Мы летели по кипящему коридору шириной едва в два корпуса лодьи. Сжатая вода гнала нас вперед со страшной скоростью.

– Держать ход! Не вилять!

Я чувствовал, как рулевое весло бьется в руках, словно живое, пытаясь вырваться.

Мужики на банках забыли про усталость, превратившись в двужильных демонов. Клещ и Бугай впереди ломали воду с остервенением. Даже спесивая «белая кость» перестала строить из себя бояр. Кольчужники сидели бледные как смерть, вжимаясь в центр лодьи, понимая, что в этой купели их броня станет пудовой гирей. Здесь, в каменном мешке, спасало только дерево весел.

Мы пронеслись сквозь теснину, чиркнув концами лопастей о мокрую стену, и вылетели на короткий простор. Смертельная гряда осталась позади. Течение подхватило нас, понесло дальше, наливаясь еще большей злобой.

Вода под килем стала черной. Река разгонялась перед главным испытанием. Впереди из воды уже вырастала черная башня Поворота.

Река здесь не просто виляла – она с размаху ломалась о гигантскую скалу-монолит, торчащую посреди русла, как указующий перст. Могучая струя била в этот камень, захлебывалась собственной массой и сворачивалась обратно, рождая в самом центре водоворот – огромную жадную глотку, способную засосать в ледяную тьму вековое дерево. Центр воронки проваливался на сажень ниже уровня реки. Затянет туда корму – и ушкуй хрустнет пополам, как тонкая лучина.

Дар в голове взвыл дурным голосом, но путь там всё же был. Тонкий, как лезвие бритвы. Вдоль самого левого берега, где вода, жестко отброшенная от скалы, на какой-то миг замирала, прежде чем рухнуть в крутящуюся бездну.

– Правый борт – полхода! Левый – рви на себя! – заорал я до кровавых пятен в глазах. – К берегу! Жмись к скале!

Ладья неохотно, со скрипом дерева, начала заваливать нос. Мы пошли к спасительной стене, но корму… корму начало неумолимо слизывать вправо. Прямо в эту чёрную пасть. Я почувствовал, как рулевое весло налилось свинцом. Дурная тяга водоворота вцепилась в наш киль.

– Левый – руби воду! – я почти висел на черенке. – Жить хотите⁈ Греби!

Гребцы левого борта, косясь на вращающийся в двух шагах от них ад, заорали от ужаса и навалились на весла так, что древки изогнулись дугой. Мы ползли по самой кромке. Слева – скользкая стена, справа, на расстоянии вытянутого багра – ревущая, черная воронка.

Ушкуй опасно накренился на правый борт, втягиваемый силой крутояра. Ледяная вода плеснула через край, окатив кольчужников. Кто-то заскулил от страха. Шпангоуты затрещали так громко, словно гвозди начали вылетать из пазов. Мои руки сводило судорогой, мышцы горели огнем, но я держал корму, не давая ей сорваться за грань.

Мгновения растянулись в бесконечность. Водоворот, не получив свою добычу, разочарованно плюнул нам вслед пеной. Хватка ослабла. Ладья выровнялась, спрыгивая с речного лезвия на ровный поток.

Поворот остался за спиной. Впереди лег прямой участок – сумрачный каменный коридор. Вода здесь шла быстро, но гладко, без воронок и ям.

Но мужики не праздновали. Они сидели мокрые, серые лицом, глядя на проносящиеся скалы расширенными глазами. Они только что заглянули в пустые зенки смерти.

Руки гребцов ходили ходуном, груди тяжело вздымались, но теперь в их взглядах, брошенных на меня, читалась уверенность в пацане на потеси.

Они до конца поверили Кормчему.

Сидящий на подхвате Щукарь судорожно нащупал на груди деревянный оберег, размазывая по бледному лицу ледяную пену пополам с потом.

– Духи речные… – прохрипел старик, ошалело оглядывая бурлящую позади мясорубку. – Клыки-то старые стоят, а вот дно меж ними ледоходом в кашу перепахало! Вон там раньше чистая вода шла, а нынче глыбы намыло, буруны кипят!

Он сплюнул за борт через левое плечо и с суеверным ужасом покосился на меня, а потом на сгорбленную спину бывшего кормчего.

– Закрылась старая тропа, Ярик. Наглухо закрылась. Если б нас Крыв по памяти туда повел – в щепки бы разлетелись о новые камни… Прав Атаман. Ох, прав.

Я его слушал краем уха, концентрируясь на пути.

– Ровный ход! Не рвать такт! Осталось чуть!

Мужики стиснули зубы и ударили дружнее. Ушкуй рванулся вперед, набирая спасительную скорость. Мы неслись по прямому желобу под глухой аккомпанемент воды.

Стемнело окончательно. Река стала черной смолой, а гребни пены – грязными лохмотьями.

Впереди нас ждал Финал.

Трезубец.

Три исполинских каменных столба торчали из пучины неровными обелисками. Один – ровно по центру, рассекая весь поток надвое, как клин дровосека. Два других – по краям, сжимая русло в тиски.

Вода здесь сходила с ума. Стиснутая камнями, она вздымалась горбами, бесновалась, бросаясь от стены к стене. Пройти этот ад – не просто мастерство. Это бросок костей с самой судьбой. Нам нужно было протиснуться в игольное ушко – поймать узкую струю живой воды аккурат между центральным «клыком» и левой скалой. Аршин вправо – и мы раскроим нос о центральный камень. Аршин влево – размажем левый борт по боковой стене.

Я выкрутил чутье до предела, до тупой боли за глазами. Осязал каждую струйку, каждый гнилой завихрень перед носом.

– Внимание! – мой рык еле пробился сквозь грохот Трезубца. – Самый малый! Держать центр!

Ладья начала вползать в пасть каменного мешка. Скалы нависли, намертво перекрыв небосвод. Гул стоял чудовищный. Бурлящая вода била в скулы ушкуя, пытаясь сбить курс. Я гасил эти рывки мгновенными командами:

– Правый – малый гребок!

– Левый – табань!

– Ровно держать!

Мы скользили по лезвию ножа. Черная туша центральной скалы надвигалась прямо на нос, заполняя собой весь мир. Нервы звенели, как перетянутая тетива.

Вот она, спасительная щель.

Ещё два удара весел. Ещё один рывок…

И в этот миг, когда мы уже повисли над бездной, случилось то, чего не ждал никто. Я всем телом, через потесь и дрожь палубы, почуял подлый, грубый сбой в ритме. Намеренный удар веслом в противоход.

Дар безошибочно высветил гниду.

Левый борт. Средняя банка. Крыв.

Вместо того чтобы выполнять команды, удерживая нос лодьи в узком коридоре, он вложил всю свою бычью дурь и рванул лопастью вперед. Сработал как подлый лом.

Этот единственный гребок сломал всё. Он чуть сбил угол лодьи, подставив скулу под бешеную струю и уже сама вода, подхватив ошибку, мгновенно швырнула нос ушкуя вправо. Прямо на центральный гранитный «клык».

Время растянулось. Я смотрел, как смертоносная скала летит нам навстречу, и отчетливо понимал: сейчас нас перемелет в фарш вместе с деревом.

– ПРАВЫЙ – ТАБАНЬ!!! – мой отчаянный вопль разорвал грохот порогов.

Я бросил всё своё тело на рукоять потеси. Навалился на дерево грудью, плечом, выкручивая дурной вес летящей махины. Рукоять уперлась, словно вросла в камень. Вода давила на перо руля с чудовищной дурью.

В плече сухо хрустнуло. Рана на предплечье, перетянутая Щукарем, лопнула. Горячая липкая кровь мгновенно пробила рукав и густо брызнула на древесину. Пальцы скользили в собственной юшке, но я вцепился в руль мертвой хваткой, мыча от боли и натуги.

Поворачивай, сука! Поворачивай!!!

Правый борт, чуя смерть, судорожно ударил веслами назад. Руль со стоном поддался. Ушкуй дернулся в судороге. Корму занесло, и нос отвернул от лобового удара буквально на толщину ладони.

Но уйти чисто мы уже не смогли.

Удар.

КР-Р-РАК!

Звук был такой, будто великану перебили хребет дубиной. Ушкуй с размаху влетел скулой борта в скалу. Нас тряхнуло с такой силой, что мужики кубарем посыпались с банок. Дерево визжало по мокрому граниту, во все стороны брызнула острая щепа. Длинная, выворачивающая нутро дрожь прошла по всему килю – от носа до самой кормы. Казалось, прямо сейчас треснут швы, и ледяная река хлынет под ноги.

Но мы проскрежетали. Бешеный ход и отбойная струя протащили нас сквозь ушко Трезубца, обдирая обшивку. Ещё секунда леденящего скрежета – и мы вырвались.

Рев воды как отрезало, он остался за спиной. Ушкуй выплюнуло на спокойную, широкую гладь вечерней реки. Ладью крутило и качало, но она не хлебала воду. Днище выдержало.

Я отпустил руль. Он сам выскользнул из окровавленных, дрожащих ладоней. Меня шатнуло к борту. Ноги сделались ватными, в глазах плавали черные мушки.

В гудящей голове билась одна мысль:

Он же с нами на одних досках сидит. Он что, решил сдохнуть?

Я поднял тяжелый взгляд на сгорбленную спину Крыва и всё понял.

Нет. Топиться он не собирался. Его задумка была куда подлее. Он хотел, чтобы ушкуй просто цепанул скалу. Чтобы треснула дубовая обшивка, мужики попадали с банок и началась паника. Тогда бы Атаман увидел: хваленый щенок-кормчий не сдюжил, разбил ладью в первом же серьезном деле.

Он хотел украсть мою победу. Смешать меня с дерьмом на глазах у стаи. Крыв – битый речник, он был уверен, что рассчитал силу тычка. Хотел лишь мазнуть бортом по камню. Тупая ярость залила ему зенки. Ради своей гнилой гордости он поставил на кон тридцать жизней, просто не поняв своей скудной башкой, что на таком бешеном ходу его «тычок» веслом мог похоронить нас всех под Трезубцем.

Тварь.

Моя кровь текла по пальцам, собираясь в тяжелые капли.

Кап. Кап. Кап.

На палубе стояла звенящая тишина. Никто не проронил ни слова. Слышалось только сиплое, загнанное дыхание тридцати мужиков да плеск воды о борта.

Атаман стоял на носу. Его не сбросило при ударе, словно он намертво врос в настил.

Очень медленно Бурилом повернулся к нам.

Его лицо было страшным. В сгустившихся сумерках глубоко посаженные глаза казались черными провалами голого черепа.

Он посмотрел на меня. Задержал взгляд на окровавленной руке и на расщепленном планшире борта, где зияла свежая, белая рана содранного дерева.

А затем перевел взгляд на левый борт.

На Крыва.

Бывший кормчий сидел ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в весло, и затравленно смотрел в палубу.

В вечернем воздухе запахло смертью.

Глава 17

Если ты хищник – грызи и рви, Если добыча – в грязи плыви.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Гнус сидел на своей банке в середине и до боли сжимал весло. Его колотило.

Над рекой повисла давящая тишина. В ней слышался только далекий, затихающий гул Змеиных Зубов да тихий плеск воды о борт ушкуя, который медленно дрейфовал по течению.

Парень опасливо скосил глаза на корму. Там, намертво вцепившись здоровой рукой в борт, стоял Малёк. Левый рукав Кормчего пропитался кровью, красные капли мерно ударяли о палубу. Гнус не понимал, как этот тощий парень вообще держится на ногах. Любой другой уже валялся бы в беспамятстве, но Малёк стоял прямо. На его бледном лице не было страха. По нему вообще ничего нельзя было прочесть.

Малёк вообще пугал Гнуса. Иногда он казался страшнее Атамана, страшнее Волка. Сам-то Гнус знал свое место. Он помнил, как умирал от голода в полусгнившем домишке, пока его, вшивого и тощего, не вытащил за шкирку Игнат. Приволок в Гнездо, куском мяса поделился, отцом названным стал. Две зимы назад Игнат сложил голову в набеге, и жизнь Гнуса покатилась кувырком – начались постоянные пинки да зуботычины от старших, но он вытерпел. Вцепился в банку Игната мертвой хваткой и удержал её. Он был в ватаге своим, пусть и на самом дне стаи.

А Малёк был никем. Приблудыш, что жил хуже цепного пса. И вот этот заморыш, у которого даже права голоса не было, вдруг перестал гнуться. Встал, оскалился и попер на матерых волков.

Да ладно бы просто огрызался! Он чинил ушкуй, утирал каждый раз нос Волку, доводя его до белого каления, и пробился на корму. Стал Кормчим – человеком, от которого зависят жизни всех этих быков на ушкуе.

Для Гнуса, который привык выживать, пряча глаза и вжимая голову в плечи, это ломало всё, что он знал о жизни. Забитая дворняга не становится вожаком. Так не бывает. А Малёк стал. И от этого дикого, неправильного порядка у Гнуса липко холодело внутри.

Гнус перевел взгляд на Атамана. Огромная фигура Бурилома застыла неподвижным силуэтом на фоне темнеющего неба.

Вся команда словно окаменела. Тридцать мужиков замерли на своих местах, боясь даже вздохнуть. Гребцы так и не опустили весла, бойцы вжались в борта. Гнус чувствовал напряжение в воздухе. Вот-вот полыхнёт.

Крыв сгорбился на своей банке. Матерый речник сейчас был бледен как полотно и неотрывно смотрел на доски под ногами, словно моля их разверзнуться. Волк стоял чуть поодаль от Атамана и в его взгляде, брошенном на Кормчего, читалось откровенное удовлетворение. Щукарь тоже не сводил с мальчишки на потеси тревожного взгляда.

Мгновения тянулись для Гнуса мучительно долго. Наконец Бурилом повернул голову и перегнулся через борт. Он долго и внимательно изучал длинную, уродливую борозду на корпусе, где дубовая обшивка была содрана до самой белой сердцевины. Атаман молча оценивал глубину этой раны на теле корабля. Затем он выпрямился и развернулся лицом к команде. Внешне вожак оставался спокойным, но в его глазах горела такая ярость, что мужики в первых рядах невольно отпрянули назад.

И в эту звенящую тишину ворвался хриплый, полный злобы рык Бугая. Здоровяк вскочил со своей банки, сжимая кулаки.

– Ах ты гнида! – рявкнул он, уставившись на сгорбленного Крыва. – Ты что творишь, паскуда⁈

– Я сам видел! – тут же подскочил Клещ, багровея от бешенства и хватаясь за нож. – Он веслом в противоход ударил! На камень нас толкал, сука!

«Чёрная кость» взорвалась. Страх и дикое напряжение проклятых порогов вырвались наружу. Мужики повскакивали со своих мест, готовые разорвать Крыва.

– На дно нас пустить решил, падаль⁈

– Себя не жалко, так нас забрать удумал⁈

– За борт гниду! На куски порву!

Толпа гребцов, скаля зубы и хватаясь за оружие, качнулась к левому борту.

Гнус вжался спиной в борт, стараясь стать невидимым. Он ненавидел Крыва – в прошлую осень этот ублюдок выбил ему зуб просто за то, что Гнус споткнулся и толкнул его, но сейчас от ярости мужиков ему стало жутко.

Крыв вжался в скамью, его затрясло.

– Пасти захлопнули, смерды! – Волк шагнул наперерез, выхватывая топор. Его «белая кость» тут же ощетинилась сталью, оттесняя разъяренных гребцов. – Назад сдали, пока кишки на палубу не выпустил!

– Да он нас всех о гранит чуть не размазал! – взревел Бугай, выхватывая из-за пояса топор и делая шаг на десятника. – Сторонись, Волк!

– СТОЯТЬ!

Рёв Атамана ударил по ушам так. что Гнус аж пригнулся. Ушкуй, казалось, вздрогнул всем деревянным корпусом.

Мужики замерли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Волк не опустил топор, но Бугай нехотя сделал полшага назад.

Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.

А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.

Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.

Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством – тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.

Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:

– Ты что творишь, паскуда?

Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.

Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:

– Ты решил убить нас всех?

Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:

– Нет! Нет, Атаман! Я… я не…

– НЕ ВРАТЬ!

Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.

Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.

– Говори, – приказал он уже тише. – Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.

Все взгляды скрестились на Крыве.

Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:

– Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!

Гнус скрипнул зубами.

Врёт. Как собака врёт.

Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:

– Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!

Атаман слушал молча, не перебивая. Его взгляд буравил Крыва, но лицо оставалось непроницаемым – ни веры, ни недоверия прочесть на нем было невозможно. Крыв продолжал лепетать, унижаясь перед всей стаей:

– Я не хотел! Не нарочно! Ты же знаешь меня, Атаман! Я тебе верой и правдой служил! Никогда не подводил! Ошибка это! Просто ошибка!

Тут вперед выступил Волк:

– Атаман, он правду говорит. Я сам на носу стоял – едва слышал команды. Щенок воду, может, и чует, но команды кричать силенок нет. А в Зубах сам знаешь – ад творился, вода ревела, брызги в лицо. Там легко попутать.

Десятник обвел взглядом всё еще злых гребцов и добавил с нажимом:

– Крыв – наш человек, проверенный. Битый речник. Да, мог оглохнуть от грохота, мог не расслышать, но специально губить ладью? Себя самого топить о камни? Зачем ему это? Он же не дурак смертный.

Бурилом молчал, взвешивая слова. Его взгляд метался между Кормчим, трясущимся Крывом и бортом, где белела глубокая рана.

Гнус с ужасом видел, как в глазах вожака зашевелилось сомнение. Аргументы Волка били в самую цель. Резать себе глотку ради злобы никто не станет.

В смысле не слышал⁈ – запоздалая мысль вдруг стукнула Гнуса по темечку.

Он же сам сидел на средней банке! Дальше от кормы, чем этот ублюдок Крыв. В самом пекле, где вода ревела дурниной. И он всё слышал, а Крыв нет…

Крыв нагло брехал прямо в лицо Бурилому, а Волк его покрывал. Гнус судорожно сглотнул вязкую слюну.

Надо было вскочить. Заорать: «Атаман, он врёт! Вся ладья слышала!»

Но животный страх намертво приколотил его к доскам скамьи. Разинешь пасть против Волка – до зимы не доживёшь. Ночью нож в брюхо сунут и булькнуть не дадут. Гнус опустил глаза и промолчал, чувствуя себя последней тварью, но своя шкура была дороже.

Крыв, почувствовав слабину, снова заныл:

– Прости, Атаман! Не хотел! Бес попутал, не услышал…

Гнус перевел взгляд на корму. Малёк больше не стал смотреть на это представление. Он повернул голову к старику.

– Щукарь, – голос парня прозвучал твердо. – Держи потесь.

Старик вздрогнул. Он посмотрел на Малька с удивлением, перевел взгляд на Атамана, потом снова на Кормчего. Затем поднялся со своего места, подошел к корме и перехватил потесь.

Гнус смотрел, как Малёк отпустил руль и двинулся вдоль борта. Тридцать пар глаз прикипели к его тощей фигуре. Грызня стихла. В повисшей тишине бухали только шаги по доскам. Ватага пялилась на него в полнейшем недоумении. Чего он потесь бросил? Полумертвый, рука висит. За пресной водой пошел, горло смочить да в себя прийти?

Крыв к тому моменту уже выдохнул. Он обмяк на банке, утирая пот. Пронесло. Волк впрягся, Атаман засомневался – значит прямо сейчас убивать не станут. Можно жить.

Малёк дошел до бочек. Снял с крюка дубовый черпак с длинной рукоятью. Гнус нахмурился. Пацан не стал черпать воду. Он взвесил тяжелое дерево в здоровой правой руке. Развернулся и двинулся прямо на Крыва.

Гнус перестал дышать. Мужики на банках замерли. Крыв поднял голову и увидел надвигающегося парня с ковшом. В его глазах мелькнуло лишь удивление. Он уже списал Малька со счетов, вычеркнул из опасных. Крыв даже не испугался – просто не понял, на кой-ляд этот изломанный, шатающийся щенок прет на него с деревянной посудой.

– Ты… ты чего…

Малёк не ответил. Он просто размахнулся и с выдохом опустил дерево ему прямо на голову.

Удар пришёлся точно в темя. Раздался звук, словно обухом хватили по сырому бревну. Крыв коротко и тонко взвыл. Его руки метнулись к макушке, пытаясь прикрыть ушибленное место, но Кормчий уже заносил черпак снова.

БАХ!

Дубовый черпак ударил в плечо, сбивая Крыва с банки на настил. Здоровяк рухнул боком, хрипя и царапая доски ногтями, попытался подняться на четвереньки.

БАХ!

Удар между лопаток впечатал его обратно в палубу. Крыв распластался, захлебнулся воздухом, судорожно дернулся, пытаясь отползти. Тощий Малёк молча шагнул следом.

БАХ!

Удар по ребрам справа. Крыв закричал уже в полный голос, свернулся клубком, закрывая голову локтями, и попытался откатиться к борту.

БАХ!

По бедру. Он дернулся, попытался оттолкнуться ногами, встать, но Малёк сбил его снова.

БАХ! БАХ! БАХ!

По выставленным рукам, которыми тот закрывал лицо. По горбу. По спине.

Гнус видел, что Малёк бьет не в полную силу – дури в нём не было. Но он вкладывал в каждый замах всю тяжесть своего тела и жестокость.

Крыв выл, скулил, изрыгая нечленораздельные вопли боли. Он вертелся ужом, пытаясь закрыться, спрятаться, уползти, но Кормчий не давал ему передышки. Дубовый черпак взлетал и падал с пугающей размеренностью по ногам, плечам, голове.

Ватага оцепенела. Бешеные гребцы и наглые дружинники Волка превратились в соляные столбы. У Гнуса пересохло во рту. Сидящий рядом на банке Рыжий застыл, забыв закрыть рот. Он толкнул Гнуса коленом, словно ища поддержки, но сам не мог оторвать остекленевшего взгляда от происходящего.

Тридцать суровых мужиков таращились на расправу с полным неверием. Полумертвый, тощий Малёк забивал матерого ветерана.

В голове Гнуса с хрустом ломался привычный мир. Крыв всегда был для них с Рыжим хищником. Неприкасаемым. Тем, кто мог выбить зубы просто от скуки.

Сейчас этот неприкасаемый валялся в собственной юшке, скулил и ползал на карачках, пытаясь спрятаться от пацана, в котором весу было в два раза меньше. Малёк ломал Крыва так буднично, словно вколачивал сваю в весеннюю грязь. От этого делового спокойствия у Гнуса зашевелились волосы на затылке. Они с Рыжим переглянулись. До них дошло: Малёк, может статься, страшнее половины этой ватаги вместе взятой.

БАХ!

Удар пришелся в висок. Крыв дернулся, пытаясь прикрыть лицо ладонями, но Малёк тут же сбил его защиту следующим замахом.

БАХ!

Дерево снова врезалось между лопаток. Крыв распластался на палубе, хрипя и глотая воздух. Из его разбитого носа густо хлестала кровь, смешиваясь на досках со слюной.

Десять ударов. Двенадцать. Пятнадцать. Гнус сбился со счета. Кормчий просто бил.

На носу дернулся Волк. Лицо десятника перекосило от бешенства, рука снова метнулась к висящему на поясе топору.

– Ты что творишь, щенок⁈ – рявкнул он, делая быстрый шаг вперед, но Атаман остановил его одним коротким движением.

Его ладонь легла на грудь Волка, намертво пригвоздив того к месту. Бурилом не вмешивался. Он смотрел на расправу с мрачным интересом, желая видеть, чем это закончится.

БАХ!

Удар по ногам. Крыв судорожно дернулся, пытаясь отползти, но уперся спиной в борт. Бежать было некуда.

Он поднял голову и посмотрел на бледного мальчишку снизу вверх. Его залитое кровью лицо выражало смесь животного ужаса и крысиной злобы.

– Ах ты тварь… – прохрипел он.

Рука Крыва молниеносно нырнула к сапогу. В наступивших сумерках блеснуло узкое лезвие засапожника. Крыв пружиной рванулся с настила, выбрасывая руку с ножом вперед, целясь Кормчему прямо в живот.

Гнус хотел крикнуть, но горло свело судорогой.

Малёк едва успел качнуться назад. Лезвие рассекло воздух и ткань его рубахи на толщину пальца от мяса.

– ЛЕЖАТЬ, ПЁС!

Рёв Атамана ударил по ушам. Бурилом оказался рядом одним рывком. Его ручища взметнулась и впечаталась прямо в разбитую харю Крыва.

Удар был такой силы, что речника просто смело. Пальцы Крыва разжались, нож со звоном отлетел в сторону, а сам он покатился по доскам кубарем и впечатался в борт.

Гнус судорожно сглотнул. До него и до всей стаи разом дошло: Атаман впрягся за Малька. Малёк ломал бунтаря деревом за дело, а Крыв достал сталь исподтишка и вожак только что показал, кто в своем праве, а кто падаль.

Бурилом навис над распластанным Крывом с перекошенным от ярости лицом.

– Я кому сказал – лежать! – прорычал Атаман.

Крыв затрясся. Он переводил безумный взгляд с Атамана на пацана с черпаком. Воля его была сломлена окончательно. Он безвольно осел, обхватил разбитую голову руками и глухо застонал.

Гнус перевел взгляд на Кормчего. Малёк стоял над поверженным врагом, смотрел на Крыва сверху вниз и не отводил взгляда. Крыв кое-как поднял голову. В его глазах плескалась чистая ненависть. Кормчий выдержал этот взгляд абсолютно спокойно. Не моргнул и не отвернулся.

Атаман обошел их и встал посередине, разделяя живым утесом. Его голос, усиленный тишиной, разнесся над темной водой жестко и властно:

– Слушать всем! Кормчий имеет право карать за неподчинение на воде. Свое право он доказал. Кто не слушает команды – получает по хребту. Это мой закон!

Гнус вытаращился. Такого закона он не помнил.

Получается, Бурилому понравилось как Малек решил проблему и он тут же закон придумал.

О т пришедшей мысли Гнус оторопел.

Тем временем Атаман обвёл всех взглядом, и в его басе зазвенел металл:

– Но запомните накрепко: это мой ушкуй и это моя ватага. Пока мы в походе, а враг впереди – никто не смеет резать своих! Кто достанет нож на своего – выпотрошу лично! Вам понятно⁈

Ватага молчала, переваривая услышанное. Бурилом снова повернулся, переводя взгляд с Малька на скорчившегося Крыва: