Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20

В волчьей стае закон простой: Кто выше всех – тот и будет свой.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман стоял неподвижно, буравя меня взглядом. Вся ватага замерла, поглядывая друг на друга. Все ждали.

Бурилом молчал. В его голове сейчас качнулись весы: поверить мальчишке с речным чутьем или здравому смыслу, который твердит, что купцы по ночам спят.

Вдруг он резко кивнул сам себе:

– На воду! Живо!

Мужики бросились за работу. Проверяли оружие, натягивали брони, рванули снимать маскировку. Сон слетел мгновенно.

– Сбрасывай кусты. – зарычал Атаман, уже не таясь. – Шевелись, черви. Гребцы – за вальки. Кормчий – на руль.

Я метнулся на корму, вцепился в рукоять потеси обеими руками. Погрузил лопасть в черную воду. Дар тут же лизнул ладони ледяным холодом.

Бум… шшш…

Дрожь воды никуда не делась. Только стала ближе. Огромные корпуса резали реку где-то ниже по течению.

Ватага спешно сбрасывала маскировку. Ветки летели за борт и на мокрый песок. Ушкуй сбрасывал зеленую шкуру, снова превращаясь в хищника. Гребцы падали на скамьи и хватали вёсла.

На носу выросла фигура Волка. Его широкая туша чернела на фоне звездного неба, и от него так и несло бешенством.

– Он брешет, – прошипел Волк громким шёпотом, перекрывая шум сборов. – Атаман, ты белены объелся?

Он шагнул к Бурилому, тыча пальцем в мою сторону:

– Это капкан. Щенок заманивает нас на убой.

Атаман развернулся к нему всем корпусом:

– Пасть захлопни.

– Послушай меня. – Волк не унимался, его голос сорвался на хрип. – Какой караван в глухую ночь? Кто ходит по этой реке впотьмах? Только мертвяки. Он хочет разбить днище о камни или вывести прямо на копья охраны. Он ведьмак, он нас всех на дно пустит…

Атаман сделал текучий шаг вперед. Его широкая ладонь легла на потёртую рукоять топора. Голос упал до рокочущего шепота, который пробирал до костей:

– Еще одно слово, Волк. Одно слово – и я разрублю тебя до самой задницы.

Волк поперхнулся воздухом. Его кулаки сжались, а лицо перекосило от ярости, но он заткнулся, потому что понял – вожак не шутит. Сейчас не время для вече, на кону добыча.

Бурилом буравил его взглядом еще удар сердца, а потом рыкнул, обращаясь ко всем:

– Снимаемся. Выходим из протока. Бьем с ходу. Бойцы – ко мне на нос, щиты готовить. Гребцы – слушать Кормчего как богов.

Он зыркнул на меня:

– Выводи нас, Малёк. И смотри не ошибись.

Десяток бойцов «белой кости» в железе молча прошагали к носу и встали стеной за спиной Атамана. Волк занял место на самом острие. Его недовольство я чуял даже с кормы, но он молчал.

Я стоял у руля, сливаясь с водой. Дар стучал в висках. Добыча была рядом. Я отчетливо «видел» три крупных пятна в речном потоке. К нам шли три пузатые посудины с глубокой осадкой. Они шли гуськом, друг за дружкой, упорно ломая течение десятками весел. Гребли размеренно, без суеты, уверенные, что ночная мгла – их надежный щит. Глупцы. Мгла – это наша стихия.

– Далеко? – Атаман возник рядом бесшумно. Он не смотрел на меня, сверля взглядом черный зев протоки.

Я прикрыл глаза на пару вздохов, вслушиваясь в реку:

– Близко. Они уже подходят к мысу. Если выйдем сейчас – перехватим прямо перед излучиной.

Атаман оскалился:

– Выводи. Как только увидишь их глазами – дай знак.

– Понял.

На палубе повисла напряженная тишина. Слышно было только сиплое дыхание людей да шорохи грубого сукна. Я набрал в грудь сырого речного воздуха и выдохнул.

– Оба борта – полхода, – скомандовал вполголоса. – Отходим. Без плеска.

Щукарь с передней банки продублировал команду свистящим шепотом:

– Оба борта – полхода… Плавно налегаем…

Лопасти вошли в черную воду мягко. Ни одного всплеска. Ушкуй вздрогнул и начал скользить прочь от берега, покидая затхлую заводь.

Мы двинулись к горловине. Темнота в протоке была плотная. Ветви ивняка сплелись над головой в сплошной свод, пожирая свет звезд. Глазами здесь ловить было нечего – я вел ладью вслепую, полностью полагаясь на Дар.

Чуял крутые берега по бокам, знал каждую топлянку на дне, ощущал изгибы русла телом. Для меня этот черный мешок читался по давлению ледяных струй на лопасть потеси.

– Держим стрежень, – выдохнул я. – Правый борт – навались чуть сильнее. Левый – ровно.

Гребцы работали без сбоев. Страх перед сечей и кулак Атамана выбили дурь даже из «белых». Сейчас мы стали единым целым. Никто не хотел сесть на мель в темноте под носом у врага. Ветви ивняка в последний раз чиркнули по бортам и свод над головой разошелся.

Мы вырвались в основное русло.

Река встретила нас ударом ветра и мощью течения. Здесь, на просторе, вода пёрла дуром, она тут же подхватила ушкуй, пытаясь утащить его вниз. Небо распахнулось куполом, усыпанным огоньками звезд.

Я до рези в глазах всматривался в темень, но зрение пасовало. Зато Дар рисовал всё четко: я чувствовал, как их пузатые, груженые корпуса раздвигают воду и десятки весел взбивают пену все ближе. Дрожь реки передавалась прямо в ладони, лежащие на рукояти потеси.

– Атаман, – бросил я, не поворачивая головы.

Тень рядом шевельнулась.

– Ну?

– Идут прямо навстречу. Рукой подать.

Бурилом кивнул и развернулся к ватаге. Его голос зазвучал тихо, но жёстко:

– Слушать всем. Добыча сама плывет в руки. Три ладьи.

Он оскалился:

– Первые две пропускаем. Бьем в борт последней. Прыгаем на ходу, сцепляемся намертво. Кто бросит оружие – вязать. Кто за железо схватится – кончать на месте.

Он выдержал паузу, прожигая взглядом бойцов:

– Гребцы – слушать Кормчего как меня. Он подведет нас вплотную. Первым иду я. За мной Волк со своими псами, потом остальные. Снесем их с палубы разом.

Он резко повернулся ко мне:

– Кормчий, в сечу не лезь. Твое дело – держать борт к борту. А если прижмут – выводи нас любой ценой. Уяснил?

– Уяснил.

Ватага подобралась, сжавшись в пружину. Гребцы напряглись, до скрипа стискивая вальки вёсел. Бойцы доставали топоры, поправляли щиты. Воздух на палубе дрожал от злости и предвкушения.

Я держал курс, направляя ушкуй вниз по стрежню. Течение было нашим побратимом – оно несло нас быстро и бесшумно, как пущенный нож. Караван полз навстречу, натужно борясь с водой.

Мы сближались стремительно. Я нажал Даром, пытаясь рассмотреть жертву получше. Три посудины. Первая – огромная, широкая купеческая ладья. Много весел, сидит глубоко. Вторая – чуть поменьше. Третья… Третья шла в хвосте, отстав шагов на пятьдесят. Такая же неповоротливая, как первая. Отбилась от стада.

Бьём замыкающего.

Расстояние таяло. Я уже слышал не только «нутром», но и ушами надсадный скрип уключин, и всплески весел.

И вдруг тьма впереди дрогнула. Из-за поворота реки выплыли три мутных желтых глаза. Я присмотрелся внимательнее – огни. Они шли с факелами на носах и этим выдали себя с головой, ослепив своих дозорных и показав нам цель.

– Атаман, – выдохнул я. – Вижу огни.

Бурилом прищурился, вглядываясь в эти плывущие светлячки. Его рука погладила топорище.

– Вижу, – прорычал он с мрачным довольством. – Попались, голубчики.

Огни приближались, вырастая в размерах. Теперь я видел их ясно – три факела, плывущих во тьме гуськом. Первый – яркий. Второй – чуть тусклее. Третий – замыкающий. Наша добыча.

Я взял подальше от строя кораблей, чтобы обогнуть первые две ладьи и ударить в борт третьей.

Двести шагов. Сто пятьдесят. Сто.

Я слушал воду, прикидывая, как ударить наверняка. Мы летели вниз по течению, они пёрли вверх. Встречный ход убьет всех при ударе. Нужно довернуть ушкуй так, чтобы не всадить дубовый нос им в брюхо, а пройти впритирку, борт о борт.

– Правый – табань. Левый – навались. Резко влево. – тихо прошипел я, надеясь, что скрип чужих уключин сожрет мой голос.

Ушкуй послушно вильнул, нос хищно качнулся к левому берегу, наперерез жертве. Огни стали пугающе близкими, потянуло горелой смолой от факела. Мы подходили сзади. Теперь я видел не только пламя, но и темные туши кораблей – высокие, пузатые борта, частокол весел, черные тени людей на палубе. Третья ладья была как на ладони.

Пятьдесят шагов. Сорок.

Пора.

– Оба борта – навались! – мой рык разорвал ночную тишину.

Гребцы рванули жилы. Весла ударили по воде с такой дурью, что ушкуй прыгнул вперед. Мы неслись на перехват, как щука на жирную плотву.

Тридцать шагов. Двадцать.

На купеческом струге нас наконец заметили. Факел на носу шарахнулся в сторону.

– Лодья! Слева по борту! – истошный вопль дозорного перекрыл шум речной струи.

На палубе купца вспыхнула паника, заметались люди, кто-то тонко, дурным голосом заорал: «Отгребай!».

Поздно.

– Держать такт! – ревел я, намертво вцепившись в руль, чувствуя, как дерево гудит от напряжения. – Не сбиваться!

Десять шагов.

Я уже различал мокрые от пота, испуганные лица чужих гребцов, освещенные рыжим светом факела.

Атаман поднял топор над головой. Его огромная тень накрыла чужой борт.

Голос Бурилома прогремел над водой:

– РУБИ!

Я навалился на потесь, выравнивая ход. Ушкуй притерся к чужому борту. Борта сошлись впритирку, сдирая смолу. Палуба под сапогами упруго дернулась.

Ватага поймала этот толчок и слитно метнулась к левому борту.

– КРЮЧЬЯ! – заорал Щукарь.

Свистнула пенька. Железные кошки впились в высокий борт струга, заскрежетав по дереву.

– Охрану в реку! Гребцы – мордой в палубу, кто дернется – кончать! – рявкнул Атаман и прыгнул первым.

Он перемахнул через борт с легкостью, невозможной для его медвежьей туши. Топор сверкнул в свете упавшего факела, и первый же купеческий стражник рухнул с разрубленным плечом.

Волк метнулся следом, за ним – его псы. «Чёрная кость» не отставала. Бугай, Клещ и еще десяток крепких мужиков, побросав весла и выхватив железо, полезли на чужой борт, рыча от ярости.

На купеческом струге началась кровавая баня. Крики, лязг стали, глухие удары. Факел на носу освещал свалку дёрганым, багровым светом.

Щукарь остался на своей банке, навалившись грудью на валёк. Рядом с ним замерли Гнус, Рыжий и еще несколько мужиков – тертые речные волки и те, кто в сече слаб. У них другая работа, потому что если бросить весла, течение развернет и разобьет нас быстрее, чем вражеские топоры. Крыв тоже сидел на месте. Его лицо перекосило от желания кинуться в драку, но он не двинулся. Слово Атамана пригвоздило его к скамье.

Дар тянул жилы. Течение здесь было злым. Оно било в оба днища, пытаясь разорвать сцепку, развернуть корабли поперек потока.

Я чуял, как стонут борта и звенят от натяжения веревки.

– Правый борт – табань! – заорал я, перекрывая вопли. – Держать нос!

Щукарь рявкнул эхом, и оставшиеся на ушкуе гребцы навалились на весла, выгребая назад. Ушкуй вздрогнул, выравниваясь.

На купеческой посудине царила давка. Их гребцы, обезумев от ужаса, бросали весла и падали ничком, закрывая головы руками – жить хотели все.

Наши уже ломали строй охраны. В рыжих отсветах я видел Атамана. Он возвышался над толпой как демон. Его топор опускался размеренно и страшно, не зная промаха. Рядом крутился Волк, прикрывая Бурилома сбоку. Охрана купцов – человек пять в железе – пыталась огрызаться, но их смяли числом и лютой яростью.

Дар резанул холодом, и я перевёл взгляд на воду. Сцепленные корабли тащило вниз, а дно здесь было с гнильцой. Под килем – сажени полторы, чисто, но чуть правее, шагах в двадцати, поднимался каменный горб. Глубина там – воробью по колено. Если нас туда стянет – распорем брюхо обоим судам, и добыча пойдет на дно вместе с нами.

– Правый борт – навались! – рявкнул я. – Уводи от камней!

Щукарь и мужики на правом борту вгрызлись лопастями в воду. Ушкуй рванул влево, тяжело волоча за собой сцепленный струг прочь от каменного горба.

На палубе струга бой распадался на короткие стычки. Здоровенный стражник в стеганке перехватил топор и замахнулся на Бугая. Наш здоровяк даже пригибаться не стал – с рыком отбил древко краем щита и с хрустом всадил свой топор стражнику прямо под ключицу.

Какой-то тощий мужик в богатом плаще с воплем полез на борт, пытаясь сигануть в реку. Клещ перехватил его в полете, рванул за шкирку на себя и бросил на палубу, но убивать не стал.

Течение наливалось дурью. Мы прошли мыс, и река здесь, как я и чуял, начала разгоняться. Вода тащила нашу сцепку всё быстрее. Абордажные канаты затрещали, натягиваясь как струны.

– Правый борт – табань! – крикнул я, чуя, как корму начинает крутить. – Держим! Канаты лопнут!

Щукарь с мужиками навалились на весла, работая в обратный грёб, чтобы осадить туши. Вода вскипела бурунами, древки выгнулись дугой.

Две ладьи выровнялись на стрежне. Купеческий струг, намертво стянутый с нами железными кошками, покорно осел в воде. Его левые весла торчали вразнобой, как переломанные лапы жука.

Сеча кончилась.

Я пощупал Даром течение, отыскивая две другие лодки. Пусто. Они даже не дернулись на выручку. Увидев нападение, погасили огни и рванули прочь во тьму, спасая шкуры и товар.

На палубе захваченного судна вопли стихли, сменившись сиплыми хрипами и стонами. Атаман стоял посреди побоища, тяжело дыша. Вокруг валялось с полдесятка тел.

– ДОБРО! – рявкнул Бурилом, перекрывая гул ветра. – Бросай железо! Падай ничком, кто жить хочет!

Тени на палубе зашевелились. Уцелевшие охранники со звоном побросали оружие. Гребцы так и остались лежать, вжимаясь в доски. Атаман даже не глянул на них.

Он повернул голову к нашему борту:

– Кормчий! Выводи нас к берегу, на тихую воду! Сейчас товар щупать будем!

Я навалился грудью на потесь. Удерживать две ладьи на стремнине – работа не для тощих рук, река так и норовила выкрутить руль, но я вцепился в гладкое дерево намертво.

Ватага, забыв об усталости, кинулась потрошить добычу. Срывали рогожу, вспарывали тюки.

Волк пнул один из свертков, заглянул внутрь:

– Сукно! Крашеное!

– Здесь зерно! Пшеница! – жадно отозвался другой боец.

Гнус, орудуя чужим брошенным топором, сбил замок с окованного сундука у мачты и присвистнул:

– Железо в слитках! Доброе железо!

Но Атаман прошел мимо тюков и сундуков. Он шёл к центру палубы, где лежали неприметные мешки из плотной дерюги. Резанул ножом веревку, развязал горловину. Зачерпнул содержимое ладонью и поднёс к рыжему свету догорающего факела.

Крупные, чистые кристаллы вспыхнули белой искрой. Бурилом медленно растер крошево пальцами и лизнул ладонь.

– СОЛЬ! – выдохнул он, а потом рявкнул во всю луженую глотку: – СОЛЬ!!!

Ушкуй разразился ликованием.

– Соль! Белая!

– Чистая! Не зря кровь лили!

Гнус хохотал как полоумный, Бугай потрясал окровавленным топором, даже суровый Щукарь на веслах довольно крякнул в бороду.

Я на миг опешил. Столько радости из-за белой крошки?

А потом в голове щелкнуло. Весна же. Скоро пойдет рыба на нерест. В это время чистая белая соль – дороже серебра. Без нее весенний улов запасти на зиму невозможно, и ватага будет грызть кору лютой зимой. Купец вез настоящее сокровище, и мы только что сорвали куш.

Атаман вскинул руку, обрывая гвалт:

– Перегружаем! Живо! Хватать самое ценное!

Ватага набросилась на добычу. Тюки с сукном, мешки с зерном, слитки железа и драгоценная соль полетели через борт. Палуба ушкуя на глазах превращалась в купеческий склад. Я навалился на руль, чуя, как ладья тяжелеет, грузно проседая брюхом в холодную воду.

Когда последний мешок перекочевал к нам, Бурилом спрыгнул на родные доски. За ним подтянулись его волки – воняющие потом и чужой кровью, с шальными глазами.

– Отваливаем! – рыкнул Атаман. – Канаты рубить! Кормчий, уводи нас!

Звонко ударили топоры. Гнус и Рыжий оттолкнули струг баграми.

С чужой палубы на нас со страхом пялилась уцелевшая команда. Трупов оказалось не так уж много – рубили только тех, кто хватался за железо. Я смотрел на отдаляющуюся ладью и чувствовал мрачное удовлетворение. Значит, моя ватага состоит из прагматичных речных волков, а не из бешеных мясников. С такими можно работать.

Я притушил Дар, сбрасывая с головы лишнее напряжение, и скомандовал:

– Правый – табань! Левый – навались! Отходим!

Перегруженный ушкуй неохотно качнулся, отваливая от разграбленного судна. Течение тут же подхватило нас, потащило вниз. Купеческий струг остался позади.

Мы уходили во тьму. Река несла нас прочь. Гребцы работали вполсилы, лишь подправляя ход. Я вел отяжелевшую ладью строго по стрежню, скупо «ощупывая» дно Даром – с таким весом любая мель распорет нам днище от носа до кормы.

На палубе стихало. Бойцы вытирали оружие. Команда ликовала, предвкушая сытую жизнь. Для них эти мешки были пределом мечтаний.

Ну а я слушал разговоры.

– Знатная добыча! Соль чистая, как снег! – радовался Лось.

– На всю зиму с лихвой, – хохотнул другой.

– Эх, бусурмане бы сейчас попались, а не эти лапотники, – сплюнул в воду старый боец, вытирая топор о ветошь. – Но и так грех жаловаться.

Я чуть приподнял голову.

– Какие бусурмане? – переспросил Лось.

– Те, что с Юга по большой воде идут. Из-за Чертовой Прорвы, – пояснил ветеран. – Вот там – куш так куш. Они с золотом ходят, с камнями, с шёлком. Одной такой ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять и самому князем сесть.

– Размечтался, дурень, – хмыкнул его сосед. – Туда соваться – верная смерть. Прорва не пускает, там Зубы наши ручейком покажутся. Да и степняки по берегам лютуют. Атаман туда сроду не пойдет. Дураков нет голову класть.

Я замер. Руки на гладком дереве руля сжались сами собой.

Юг. Чертова Прорва. Золото. Одной ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять.

Вот то, что мне нужно.

Соль – это просто способ пережить зиму, не сдохнув с голоду, а мне нужна казна, чтобы подняться над ватагой и стать силой. Если Атаман боится соваться в Прорву из-за гиблой воды, то для меня, с моим Даром – это распахнутая дверь.

Шаги по палубе прервали мысли. Атаман подошел ко мне, возвышаясь горой. Он посмотрел на меня сверху вниз, потом молча положил ладонь мне на плечо.

– Глаза у тебя зоркие, Кормчий, – произнес он рокочущим басом. – Или духи речные тебе нашептывают – мне едино.

Он наклонился ближе:

– Без тебя мы бы с голым задом вернулись. Спали бы в кустах, пока добыча уходит. Ты почуял их во тьме и вывел нас чисто.

Бурилом убрал руку и развернулся к команде.

– Слушать всем! – рявкнул он, перекрывая плеск весел. – Сегодня мы взяли богатый куш! И это – заслуга Кормчего!

Он ткнул в меня пальцем:

– Он привел нас к добыче вслепую! Кто косо на него посмотрит – будет иметь дело с моим топором! Уяснили⁈

Ватага одобрительно загудела. Щукарь подмигнул мне с банки. Гнус и Рыжий вскинули кулаки. Даже хмурые бойцы «белой кости» молча закивали.

Я скосил глаза на Волка. Тот стоял у борта, напоказ поправляя оселком лезвие топора. Он не смотрел на меня и о чем-то напряженно думал.

Атаман вернулся на нос. Осевший под тяжестью груза ушкуй грузно переваливался на волне, возвращаясь в Гнездо.

Голова гудела, плечо под повязкой дергало от ноющей боли, но внутри я был спокоен и собран. Место на ушкуе я закрепил делом. Защиту вожака получил. Теперь нужно двигаться дальше.

Удел лить кровь за еду меня не устраивает. Значит, нужно думать, как добраться до бусурман на Юге.

Надо вытрясти из Щукаря всё, что он знает про эту Чертову Прорву.

Глава 21

А кто оступился – тому конец,

Такой вот, брат, ледяной венец.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Двое суток каторги. Рассвет второго дня пути застал нас на выходе из Кривули – длинного, глухого протока, позволяющего обойти пороги по большой дуге. Небо на востоке налилось бледной кровью, солнце ещё не показалось, но ночь уже отступала, растворяясь в серой предутренней мгле. Здесь, в старом русле, вода стояла черная, заросшая по берегам камышом в человеческий рост.

Я стоял у руля, намертво вцепившись в гладкое дерево потеси. Вымотан. Насухо. Голова гудела колоколом. Вниз, к месту засады, мы летели птицей через Зубы, рискуя проломить днище, но выигрывая время. Обратно пришлось делать огромный крюк через гнилую воду.

Мой Дар работал на износ. Сначала ночной бой, потом бесконечная слепая проводка в этой болотистой кишке. Спали мы урывками, приткнувшись к топкому берегу на одну ночь. Иногда Щукарь подменял меня у потеси.

Весь следующий день ушкуй, осевший под тяжестью добычи, полз вверх по течению, неохотно раздвигая воду. Да ещё и парус не поставить – ветра, как назло, не было. Каждый сажень пути давался с боем.

К этому утру мои руки била мелкая дрожь. Речной холод пробрался так глубоко под кожу, что, казалось, кости покрылись инеем, но я стоял прямо. Вжимал спину в невидимую опору. Нельзя показывать слабость. Пока нога не коснулась причала Гнезда, я – Кормчий.

Мужики выглядели как ватага мертвецов. Гребцы сгорбились на банках, в полусне ворочая вальками. Кто-то клевал носом, проваливаясь в глухое забытье между гребками, но ритм не ломал. Клещ и Бугай, задающие темп на первых банках, сипло хрипели, но тянули. Добыча громоздилась прямо посередине ладьи, укрытая рогожами. Ушкуй сидел в воде так глубоко, что ленивая волна почти лизала край борта.

Атаман стоял у мачты с серым от недосыпа лицом. Глаза запали, но в развороте плеч читался триумф. Мы сделали это. Сходили за чужой кровью и вернулись со своей.

Щукарь на своей банке махал веслом размеренно, не сбивая дыхания. Старик точно был двужильным. Иногда он поворачивал голову, бросая на меня короткий взгляд из-под кустистых бровей. В его прищуре читалось скупое уважение. Мы вдвоем протащили эту неподъемную тушу через болото.

Впереди, наконец, посветлело. Стена камыша расступилась. Мы выходили в основное русло. До Гнезда оставалось всего ничего – пересечь широкий плес.

Вскоре показался дымок. Тонкие сизые струйки тянулись в небо от печных труб. Потом проступили силуэты изб – темные пятна на фоне светлеющего горизонта.

Затем я увидел причал, стапель, длинную крышу общинной избы.

Поселение только просыпалось. У воды двигались крошечные фигурки – женщины черпали воду, кто-то возился с сетями. И тут они нас заметили. Секундная заминка, а потом над водой разнесся звонкий крик дозорного мальчишки:

– Ушкуй! Идут!

Люди высыпали из изб – оставшиеся на охране мужики, женщины, старики, ребятня. Заливистый лай собак смешался с людским гомоном.

К тому моменту, как мы подошли к мосткам, на берегу собралось всё поселение. Они увидели осадку судна. Гору мешков возвышающуюся над бортами. Толпа радостно охнула, а потом заорала:

– Добыча!

– С победой!

– С жиром пришли!

Я стиснул зубы, отсекая гвалт. Сейчас главное – не опозориться на финише. Перегруженный ушкуй пер как неповоротливая колода. Он плохо слушался руля, норовя впороться носом в сваи.

– Оба борта – табань! – прохрипел я сорванным голосом. – Гаси ход! Левый – подгребай плавно!

Мы подошли к причалу по широкой дуге, ломая инерцию обратным гребом. Борт коснулся бревенчатых мостков мягко. Идеально. Гребцы со стоном бросили вальки.

Всё. Дошли.

Атаман первым перемахнул через борт на настил. Толпа почтительно отхлынула. Бурилом выпрямился, оглядел своих людей и вскинул кулак. Гвалт разом стих.

– Слушайте! – бас вожака ударил по ушам, перекрывая гул реки. – Рейд удался! Мы взяли караван! Добыча жирная! Железо, сукно!

Он выдержал паузу, обвел толпу горящим взглядом и рявкнул:

– И СОЛЬ! ПОЛНЫЙ БОРТ БЕЛОЙ СОЛИ!

Берег взревел так, что с ближних сосен, казалось, посыпалась хвоя. Соль! Жизнь! Сытая зима!

– Выгружаем! – скомандовал Атаман. – Мужики – под поклажу! Всё тащить на площадь, к большому очагу! Там делить будем! Женщины – столы накрывать! Ватага голодная, ватага сегодня гуляет!

Люди сорвались с места. Мужчины прыгали на палубу, подхватывали тяжелые мешки, с кряхтением тащили их по сходням. Женщины с радостным визгом кинулись к очагам и погребам. Дети путались под ногами, пытаясь разглядеть добычу.

В этой суматохе, поверх чужих голов и жадных рук, я искал другое.

И нашел. Чуть в стороне от общей свалки, у самой кромки берега, стояли Дарья и Зоя. Они не рвались к добыче, им было плевать на белую соль. Они напряженно высматривали кого-то на палубе.

Зоя, заметив меня у рулевого весла, вздрогнула. Быстрым движением она коснулась своего левого запястья. Там, где у меня под рукавом был спрятан её подарок-оберег.

Я устало дернул уголком губ и чуть приподнял левую руку в ответ.

Вернулся. Сберег.

Дарья, стоявшая рядом, заметила мой жест. Она сурово поджала губы, пряча облегчение, и кивнула мне. В её взгляде читалось простое и понятное: «Живой, чертяка. Жди горячей похлебки».

От этого кивка отлегло от сердца. Здесь меня ждали не только как добытчика с мешком соли. Меня ждали как своего.

Команда начала стягиваться на берег. Гребцы поднимались с банок со стонами – мышцы, остывая на ветру, каменели.

Но лица у мужиков светились. Они вернулись с победой.

Только «белая кость» сходила молча. Волк спрыгнул на мостки, рассекая толпу плечом, не замечая чужой радости. Он не смотрел ни на кого. Лицо было чернее остывшей золы. Его люди шли следом – угрюмые, злые, словно чужие на этом празднике, потому что сегодня слава досталась не им.

Щукарь, проходя мимо кормы, хлопнул мозолистой ладонью по борту:

– Вяжи ладью, малёк. Да покрепче. И тянись к костровищу. Сейчас дулёж будет. Свою долю из рук Атамана принять надо.

– Что будет? – переспросил я сквозь шум в ушах. – Делёж?

– Дулёж, – усмехнулся старик в бороду, налегая на букву «У». – Добычу дулить станем. Закон такой. Не опоздай, а то шапкой поделят.

Он подмигнул и, прихрамывая, пошел к телегам.

Я остался на корме. «Шапкой поделят» – смысл дошел быстро. Весов тут нет, безмены – редкость. Всё меряют на глазок, объемом – хоть горстью, хоть шапкой. А шапка – мера лукавая. Если сам не смотришь, как тебе сыплют, твоя «шапка» внезапно окажется самой мелкой, а то и вовсе дырявой.

Наконец я отпустил рукоять потеси. Руки, лишившись опоры, затряслись крупной дрожью. Боевой угар сошел, оставив вместо себя тяжесть и стук в висках. Я сжал кулаки до хруста в костяшках, унимая колотун. Бесполезно. Жилы тянуло от натуги. Ничего, потерплю. Не впервой.

Спрыгнул на доски мостков. Дерево качнулось под сапогами – или это меня штормило? Подхватил мокрую пеньку. Накинул петлю на врытый пал, затянул мертвым узлом. Всё. Ушкуй привязан. Добыча на берегу. Моя вахта окончена.

Я побрёл следом за остальными, вглубь Гнезда. Усталость наваливалась на плечи, как намокшая под дождем овчина. Хотелось просто рухнуть на нары и закрыть глаза, но я шёл и держал спину прямой.

Широкий утоптанный пятак перед длинной избой Атамана был сердцем поселения. В центре – огромное кострище, пахнущее старой золой. Вокруг – врытые в землю чурбаны.

Добычу свалили в кучу прямо посередине. Мешки, ящик, тюки. Ватага обступила площадь плотным кольцом. Все пришли на дулёж. Каждый хотел своими глазами видеть, насколько сытой будет зима.

Атаман встал спиной к добыче, лицом к ватаге и вскинул руку. Гомон стих. Не сразу, волнами, но над толпой повисла тишина.

– Слушайте! – бас Бурилома прокатился по деревне. – Рейд прошёл чисто! Караван Куницы ощипан! Добыча жирная!

Он обвел всех взглядом:

– Делим по Закону Берега! Атаману – четыре пая! Старшей дружине – два пая! Младшим и гребцам – один пай! Десятина – в Общий Котёл, на черный день!

Ватага одобрительно зашумела. Закон суров, но прям, как древко копья. На нем держалась кровная связь. Спорить никто не смел.

Атаман начал выкликать.

– Волк! Два пая!

Волк вышел из круга, неспешной походкой приблизился к горе добра. Взял своё – соль, отрез красного сукна, пару железных слитков. Унёс в сторону и бросил к сапогам. Лицо его было спокойное, ни тени радости. Он взял своё по праву сильного.

– Крыв! Один пай!

Крыв поднялся, кривясь от боли в отбитых боках. Подошёл, принял долю – соль, кусок сукна попроще, один слиток. Унес, пряча злые глаза.

Имена звучали одно за другим. Бойцы, гребцы, ветераны. Они выходили, кланялись Атаману, тянули руки к добыче. Куча таяла.

Я стоял с краю и смотрел прямо на вожака. Я не боец с топором и не гребец на банке. Я птица иного полета. Сейчас станет ясно, чего стоит слово Бурилома. На реке он назвал меня своими глазами. Признал, что без меня они бы сосали лапу. Пришло время платить по счетам.

Я вложил свой Дар, рисковал шкурой и ждал честной платы. Если он решит обделить меня или кинуть обглоданную кость, как щенку…

Что ж, тогда он потеряет Кормчего так же быстро, как нашел.

Гребцы получили своё. В центре оставалась ещё добрая куча.

Бурилом снова обвёл толпу взглядом. Скользнул по рядам и встретился со мной глазами. Я не отвёл взгляд.

– Кормчий! Малёк! – рявкнул он на всю деренвю. – Выйди!

Я отлепился от столба и, не торопясь, шагнул в круг. Десятки глаз буравили мне спину, но мне было плевать. Атаман смотрел на меня в упор, и его губы растянулись в усмешке. Он понял мой взгляд.

– Два пая! – провозгласил Бурилом.

Толпа ошеломлённо выдохнула. По рядам прошел шелест. Два пая. Как старшему гридню. Как Волку. Вдвое больше, чем матерым мужикам на веслах. Для новичка, тощего мальчишки – это было неслыханно. Это был вызов всем старым порядкам и одновременно – признание.

Я сделал шаг вперед, чтобы забрать свое и тут тишину разорвал рык Волка:

– Стой!

Народ вздрогнул, головы повернулись. Волк стоял у своей кучи добра. Его лицо перекосило от бешенства, которое он больше не мог держать на цепи.

– Не трогай! – рявкнул он, выходя в самый центр.

Люди шарахались от него, давая место.

Атаман повернул голову. Его взгляд враз потяжелел и стал угрожающим:

– Ты чего лаешь, Волк? Мое слово оспорить удумал?

Волк остановился между мной и Буриломом. Развернулся к людям, тыча в меня пальцем:

– А ему за какие заслуги доля бойца⁈

Голос Волка гремел:

– Мы там кровь лили! Мы в сечу шли, под топоры чужие! А этот щенок что делал? За потесь держался? Деревяшку гладил, пока мужики под сталь лезли⁈ И за это ему два пая⁈ Как мне⁈ Как старым волкам⁈

Толпа зашумела. По рядам прошел злой ропот. Правда Волка была мужикам понятна и близка. Грязь, чужая кровь и риск порванного брюха – это работа бойца, за нее платят. По их понятию Кормчий… ну, он просто рулем ворочал.

– Дело говорит… – буркнул кто-то из задних рядов.

– Жирно будет малявке.

– Гребцам по одному паю, а ему два? Не по закону!

Волк почуял, что берег с ним. Он повернулся к Атаману, расправив широкие плечи:

– Бурилом, ты всегда по правде судил. Кто рубится – тому пай бойца. Кто на банке потеет – тому пай гребца. Кто в бой вторым рядом идёт и на вёслах – полтора пая имеет. Это Закон Берега! Дедовский закон!

Он шагнул ближе к вожаку, не отводя глаз:

– Так с чего вдруг ты обычай ломаешь? С чего вдруг ставишь этого приблуду вровень с нами? Я не спорю, он ладью вывел. Дай ему пай кормчего! Как положено! А два – это плевок в лицо тем, кто шкурой рисковал!

Одобрительный гул стал громче. Люди Волка хмуро закивали, сжимая кулаки. Да и простые мужики нахмурились. Кровная справедливость – штука тонкая, и сейчас она была на стороне Волка.