Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Хотите крови – пустите ее на берегу. Когда вернемся и дуван поделим. Там хоть глотки друг другу перегрызите, мне все равно.

Он сначала посмотрел на одного потом на второго:

– И если хоть один из вас попытается убить другого до конца дела – я лично вздерну обоих на одной веревке на мачте. Ясно?

Малёк молча кивнул.

Атаман перевел взгляд на Крыва:

– Тебе ясно, пёс?

Крыв сидел, привалившись спиной к борту и баюкая разбитую голову. Он тяжело хрипел. Пауза затянулась, но под давящим взглядом вожака он через силу кивнул.

– Добро.

Бурилом выпрямился во весь свой огромный рост и рявкнул на всю команду:

– А теперь всем по местам! Хватит представление смотреть! Гребцы – на вёсла! Нам еще до места засады идти! Навались!

Ватага выходила из оцепенения, словно после дурного сна. Гребцы неохотно возвращались на свои банки, брались за деревянные вальки весел. Бойцы Волка опускали оружие, пряча глаза.

Атаман задержался на секунду. Он посмотрел на окровавленную руку Малька, перевел взгляд на черпак, который тот до сих пор сжимал и криво усмехнулся с мрачным уважением хищника к хищнику.

– Курс на Куницу, Кормчий. Веди.

Он развернулся и направился на нос, проходя мимо замершего Гнуса.

Гнус смотрел как Малёк дошел до кормы и перехватил потесь у Щукаря. Старик смотрел на пацана так, словно видел выходца с того света.

– Благодарю, – хрипло выдохнул Кормчий.

Щукарь лишь молча кивнул и поспешил вернуться на свое место на подхват.

Малёк навалился на рукоять обеими руками и погрузил лопасть в темную воду.

– Оба борта – навались! Ровный ход!

Вёсла ударили по воде единым слитным всплеском. Ушкуй дрогнул и рванулся вперед, во тьму, набирая ход.

Гнус пялился в настил и чувствовал как отступает липкий страх забитой дворняги. Тощий Малёк только что доказал им всем: не обязательно быть горой мяса, чтобы втаптывать врагов в настил. Не обязательно быть тварью дрожащей и глотать чужие зуботычины до конца своих дней.

Гнус повернул голову. Рыжий сидел на соседней банке, тяжело дышал и тоже смотрел перед собой. Они встретились взглядами и в глазах Рыжего Гнус прочитал то же самое понимание.

Чтобы выжить и перестать быть грязью под ногами «белой кости» и матерых речников, им нужно зубами держаться за Малька.

Глава 18

Золото купца, тяжесть серебра, Нету у ватаги ни двора, ни добра.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Ушкуй шёл вниз по течению под мерные всплески вёсел.

Ночь накрыла реку. Небо почернело, рассыпав звёзды мелкой крошкой. Луна ещё не показалась, только на западе тлела тусклая, как запекшаяся кровь, полоса заката.

Потянуло промозглым холодом. Весенняя река жалости не знает – встречный ветер сек наотмашь, пробивая рубаху и мясо до костей. Пальцы на рукояти потеси деревенели. Левое плечо под окровавленной тряпкой дергало ноющей болью, но я терпел. Только кошму достал и закутался поплотнее.

Я держал ладони на гладком дереве, сливаясь с рекой. Дар использовал вполсилы – не рвал жилы, чтобы не свалиться замертво, а лишь скользил по течению. Я «слушал» воду: дно под килем, напор струи, изгиб берега.

Всё тихо. Пока.

Вскоре река начала меняться. Незаметно для глаза, но Дар чуял гнильцу. Берега поползли навстречу друг другу, сдавливая широкое русло в темный каменный желоб.

Течение обозлилось. Вода пошла в накат, напористо толкая ладью в корму. Дно ощетинилось, подкидывая то песчаные горбы, то каменные россыпи. Иногда попадались клыки топляков.

– Левый борт – табань! – бросил я. – Мель по правую руку.

Я чуял этот песчаный язык в полусотне шагов впереди. Дно там резко шло вверх, готовое с ходу распороть брюхо груженому ушкую или намертво всадить его в песок.

– Левый борт! Табань! Правый – ровно! – тут же рявкнул Щукарь во всю луженую глотку. Старик взялся дублировать команды, чтобы больше ни одна падаль на настиле не посмела вякнуть, что не расслышала Кормчего.

Гребцы навалились разом. Левый ряд упер весла в воду, ушкуй качнулся. Я «слышал», как песчаный горб проскальзывает в считанных саженях.

Но «белая кость» не собиралась глотать новые порядки молча.

Здоровенный ублюдок с бородой лопатой по кличке Лихо сидел на носу, привалившись к борту. Весло тянуть для него – не барское дело, но стоило правому борту поднажать, как Лихо нарочито медленно, с ухмылкой поднялся, хрустнув суставами.

Встал он так «удачно», что его широкая спина наглухо перекрыла замах молодому гребцу из «черной кости» по кличке Лось.

Лось рванул рукоять на себя, но локоть с размаху впечатался в кольчугу бойца. Гребок сорвался, деревянный валёк чиркнул по воде, ломая общий ритм.

– Эй! – рыкнул Щукарь. – Куда весло суешь⁈

Лось дернулся, пытаясь поймать такт, но Лихо стоял истуканом. Неторопливо поправлял перевязь, и внаглую делая вид, что не замечает, как портит ход. Ещё два гребка прошли вразнобой, ушкуй дернулся на стремнине, и только тогда Лихо вальяжно отвалил в сторону, всем своим видом показывая, что делает одолжение.

Я мрачно хмыкнул. Всё ждал когда же эти черти завозятся.

Вот, значит, как. Саботаж устроить решили. Бунтовать открыто Атаман запретил, а раз открыто нельзя, решили исподтишка гадить. Мешать. Сбивать ход. Тупить. Сеять смуту на ровном месте, превращая ведение ладьи в пытку.

Бурилом наблюдал за этим молча. Он видел всё, но не вмешивался. Видимо, хотел посмотреть, как новоиспеченный Кормчий справится с крысами на борту.

Мы обошли мель и вернулись на стремнину.

– Оба борта – ровный ход, – скомандовал я, бесстрастным голосом. – Держим темп.

Вёсла ударили по воде. «Чёрная кость» работала слаженно, как единый кулак. Бугай и Клещ на загребных задавали железный ритм, остальные подхватывали его без вопросов.

Через некоторое время Дар кольнул нутро тревогой. Я «увидел» в полусотне саженей впереди топляк – огромное дерево, перегородившее часть русла. Его черный, осклизлый ствол торчал под углом к поверхности, словно рогатина.

В темноте его не разглядеть, а для днища это верная смерть.

– Правый борт – табань! Левый – навались! Резко влево!

Щукарь подхватил команду мгновенно, его крик перекрыл шум воды:

– Правый – табань! Левый – навались! Живо!

«Чёрная кость» ударила не раздумывая. Их вёсла взбили воду мощно и слитно. Бугай уже тормозил, разворачивая нос, но в середине правого борта сидели двое из «белых», подменившие уставших гребцов. Один коренастый, со шрамом через губу, второй помладше, с бритым затылком.

Стоило прозвучать команде, как коренастый нарочито неловко дёрнул рукоять. Его весло лишь чиркнуло по воде, сбивая такт и тут я заметил как он выжидательно покосился на Волка.

Ждал приказа? Или просто прощупывал границы, прикрываясь мнимой неуклюжестью?

Волк даже не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом подернутый сумраком берег. Только на следующий удар сердца коренастый неохотно вложился в гребок как надо. Всего один миг задержки – жалкая заминка, которую так легко списать на усталость или скользкое дерево, но на стремнине она едва не стоила нам жизни.

– В такт, суки! – заорал Бугай, не оборачиваясь. – ТАБАНЬ!

Я всем весом навалился на рукоять рулевого весла, помогая развороту. Корму нужно было бросить вправо, нос – влево. Левая рука полыхнула огнем, боль прострелила мясо до самых пальцев, но я лишь процедил ругательство. Ослаблять хватку нельзя.

Ушкуй отзывался тяжело.Топляк приближался неумолимо. Дар рисовал его четко: черное бревно под водой, нацеленное острым обломком прямо в дубовые доски.

Пять саженей… Две…

– НАВАЛИСЬ, ГАДЫ! – в голосе Щукаря прорезался настоящий страх. «Чёрная кость» рванула весла так, что уключины хрустнули. «Белые» тоже нажали – помирать дураков не было.

Ушкуй резко, с глубоким креном рыскнул влево. Смертоносная коряга пронеслась по правому борту. Я «почувствовал», как она скользнула буквально в локте от обшивки.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как дрожат от дикого перенапряжения руки. В груди клокотала злость.

Я перевел взгляд на правый борт. Тот самый коренастый боец со шрамом продолжал грести с невозмутимым лицом. Ни один мускул на его ряшке не дрогнул, словно не он только что чуть не пустил всех нас на дно своей игрой в дурачка.

Кулаки чесались. Хотелось бросить руль и выбить ему зубы, но я одернул себя. Атаман запретил пускать кровь до конца похода. Прямой мордобой сейчас сыграет на руку Волку. Но и глотать это дерьмо молча я не собирался.

– Эй, шрамованный, – мой голос разорвал тишину.

Боец медленно повернул голову. В его глазах плескалась наглая насмешка – мол, что ты мне сделаешь, я просто весло не удержал.

– Еще раз у тебя весло в руках «скользнет», – произнес я негромко, но так, чтобы слышала вся ладья, – я ушкуй так доверну, что следующий топляк пропорет борт прямо под твоей жопой.

Я не отрывал от него взгляда, намертво сжимая руль.

– Атаман запретил резать своих, но если река заберет криворукого ублюдка, который не умеет держать такт – с Кормчего спроса нет. Греби ровно.

Насмешка в глазах бойца дрогнула. Он сжал челюсти, собираясь отвернуться, но тут с носа донесся голос Атамана.

– Кормчий дело говорит.

Бурилом подошел ближе. Он не орал, но в звенящей тишине его бас пробирал до костей. Вожак смотрел прямо на коренастого.

– Река кривых рук не прощает. Еще раз хватка на весле ослабнет – я тебе обе кисти по самые локти отрублю. Чтоб больше не скользили. Ты меня понял?

Коренастый побледнел так, что шрам на губе стал казаться черным. Вся его напускная дерзость слетела в один миг.

– Понял, Атаман, – хрипло выдавил он и намертво вцепился в деревянный валёк.

Волк стоял рядом с Буриломом, сжав кулаки, но не проронил ни слова. Крыть было нечем. Атаман только что впрягся за свой корабль и за дисциплину, а против этого не попрешь. Гнус глянул на меня через плечо и радостно оскалился.

Я сделал вдох, загоняя остатки ярости поглубже.

Веди ладью. Ты только что показал им зубы, а вожак показал, что эти правила едины для всех.

Воздух на палубе аж звенел от напряжения. Разговоры сдохли окончательно. Слышался только мерный плеск воды, натужный скрип уключин да тяжелое дыхание мужиков. Иногда кто-то глухо кашлял или сплёвывал за борт, но голоса больше никто не подавал. Даже Гнус, который обычно любил перекинуться шуткой, теперь молчал, угрюмо налегая на весло в паре с мрачным Рыжим.

Вскоре река стиснула нас в своих объятиях еще крепче. Русло сузилось, берега придвинулись вплотную – до них теперь было не больше полусотни саженей. Течение набрало мощь, вода забурлила, подхватила ушкуй и понесла его вперед с такой дурью, что гребцам почти не приходилось рвать жилы – лишь подправлять курс короткими гребками.

Прибрежный лес стал гуще и чернее. Мохнатые лапы елей нависали над самой водой, почти касаясь глади. Их тени ложились на реку чернильными пятнами, сливаясь с ночной мглой.

Щукарь, улучив спокойную минуту, неслышно подошел к корме. Он оперся о борт рядом со мной и уставился в темноту.

– Тяжко тебе придётся, парень, – проронил он едва слышно, так, чтобы ветер унес слова прочь от чужих ушей. – Волк обиды не глотает и свора его не простит.

– Знаю, – коротко ответил я, не отрывая взгляда от реки.

– И что делать думаешь?

– Доживу до берега – там и подумаю.

Щукарь хмыкнул, качая головой:

– Лютый ты. Как волчонок, что на медведя скалится. Либо загрызешь, либо хребет тебе переломят.

– А ты на кого ставишь, дед?

Он помолчал, искоса буравя меня оценивающим взглядом. Потом криво, без веселья усмехнулся в бороду:

– На тебя, Малёк. Ты от рабской скамьи до кормила за три дня взлетел. Зубы прошел, людей сохранил. Крыва сломал, и Атаман тебе слова поперек не сказал. Значит, есть в тебе стержень. Вопрос один – не треснет ли он дальше.

Он по-отечески хлопнул меня по спине и принялся заново обрабатывать мою руку, ругаясь под нос, а потом, шаркая, отошел к своему месту.

Я остался один на один с рекой. Поток нес нас дальше, к цели. Я вел корабль, выкрикивая команды, когда нужно было увернуться от опасности.

– Левый борт – полхода! Камни по правую руку!

– Правый борт – навались! Держим стрежень!

– Оба борта – ровный ход!

Каждый приказ я отдавал четко, жестко, перекрывая шум воды. Больше саботажа не было. Белая кость успокоилась.

Вскоре Дар снова шевельнулся внутри. Я «увидел» перемену: мы выходили из протока на большую реку, которая впереди раздваивалась. Основное русло широкое и глубокое уходило прямо, но слева от него отделялся узкий, неприметный проток, почти полностью скрытый густыми зарослями ивняка. Течение там замирало, вода становилась ленивой и спокойной.

Бурилом почувствовал это тоже – может, заметил, как изменился характер воды, а может, просто узнал знакомые места. Он прошел к корме, тяжело ступая по настилу, и остановился рядом.

– Впереди развилка, – утвердительно произнес он. – Основное русло и рукав влево. Чуешь?

Я кивнул. Атаман прищурился, всматриваясь в берег впереди, но глазами там было не разглядеть ничего – вечерний сумрак надежно прятал берега.

– Далеко до него?

– Версты полторы, – прикинул я. – Скоро будем.

– Добро. – Он выпрямился. – Веди нас в проток и подыскивай место для стоянки, чтобы с русла видно не было. Там встанем на ночлег, укроемся. Утром будем ждать купцов – они как раз на рассвете мимо пойдут. Уяснил?

– Уяснил, атаман.

Он кивнул и развернулся к команде. Его властный голос раскатился над ушкуем:

– Слушать всем! Готовимся к стоянке! Кормчий ведёт нас в затон – там заночуем! Гребцы – держать ритм, не сбиваться! Как встанем – маскировать ушкуй, выставить дозоры. Утром – дело!

Ватага зашевелилась. Люди выпрямляли спины, потягивались, разминая затекшие мышцы в предвкушении скорого отдыха. Атаман вернулся на нос и встал рядом с Волком, а потом что-то бросил ему негромко – слов я не разобрал, но видел, как Волк коротко кивнул, не оборачиваясь.

Я держал курс, направляя ушкуй к развилке. Река сама несла нас вперед, течение было попутным и сильным. Над головой холодным огнем горели звезды, отражаясь в черной воде тысячами серебряных искр. Стремительно темнело. Ветер почти стих.

Развилка приближалась. Теперь я «видел» её не только Даром, но и глазами – слева от стремнины нашеося провал устья, занавешенный плакучими ветвями ивняка. Идеальная нора, чтобы спрятать хищника перед прыжком.

– Левый борт – табань! Правый – навались! Поворачиваем!

Щукарь рявкнул команду эхом. Ушкуй послушно начал описывать дугу, нос качнулся влево, к зарослям. Я налег на рулевое весло, помогая корме зайти по правильной дуге.

Мы скользнули в проток. Контраст был разительным. Бурлящее течение исчезло, вода стала стоячей. Ушкуй мгновенно замедлил ход, теперь он двигался тихо, почти бесшумно, как призрак. Ивняк нависал с обеих сторон плотной стеной, гибкие ветви касались бортов, с тихим шелестом гладя обшивку. Темнота сгустилась – кроны деревьев сомкнулись над головой, закрывая звезды и превращая проток в черный коридор.

Я «слушал» дно с предельным вниманием, ведя корабль строго по центру, огибая намытые косы и утопленные коряги.

Глубины хватало – сажени полторы, не меньше, – но проход был узким и извилистым.

– Оба борта – полхода, – шепнул я. – Держим центр.

Гребцы работали осторожно, опуская лопасти в воду без единого всплеска. Здесь, в этой ватной тишине, любой лишний звук мог выдать нас за версту. Атаман на носу превратился в изваяние. Его рука лежала на топоре. Он был готов к бою и к любой неожиданности, что могла таиться в этом мраке.

Протока вывела нас в небольшую заводь и нам открылось идеально круглое озерцо, окруженное плотным кольцом камыша и кустарника. Вода здесь застыла черным зеркалом. Лучшего места для засады нельзя и придумать: с реки нас не видно, а мы – вот они, рядом, готовые ударить в борт проходящему каравану.

– Суши весла, – скомандовал я вполголоса. – Причаливаем.

Ушкуй по инерции скользнул к берегу. Нос с мягким шорохом врезался в песчаную отмель. Гребцы подняли весла, капли звонко упали в воду, и наступила тишина.

Атаман первым спрыгнул на песок, осмотрелся хозяйским взглядом и кивнул:

– Здесь встанем. Доброе место, кормчий.

Я не ответил. Просто устало кивнул.

Глава 19

В волчьей стае закон простой: Кто выше всех – тот и будет свой.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман первым спрыгнул с носа на влажный песок. Сапоги чавкнули в прибрежной грязи. Он быстро огляделся, словно волк, примеряющийся к новым угодьям. Заводь была тихой, наглухо укрытой стеной ивняка и камыша, от воды тянуло сыростью и гниющим листом. Бурилом повернулся к команде и коротко махнул:

– На берег. Размять кости. Без шума.

Ватага безмолвно посыпалась с ушкуя. Гребцы падали на песок, с кряхтением растирали забитые в камень спины и плечи.

Я остался у руля, сливаясь с рекой. Ладони лежали на древесине потеси. Дар дремал, показывая лишь стоячую воду вокруг.

Атаман бросил пару слов Щукарю. Старик кивнул и махнул мне:

– Малёк, подь сюда.

Я разжал пальцы, спрыгнул на берег и подошел. Атаман стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь заросли в сторону невидимого русла. Затем достал из-за пазухи кусок грубой кожи, пахнущий застарелым потом, и расстелил его на плоском валуне.

Я присмотрелся к самодельной карте. Она была начертана углем и охрой: река – жирной линией, берега – частыми штрихами. Крест – Гнездо, круг – Зубы, ещё один ниже – Куница. Рядом с Куницей отходила влево черточка – наш затон.

Атаман ткнул толстым пальцем в точку ниже по течению, где река плавно забирала вправо:

– Вот здесь излучина. Караван пойдёт по стрежню, будет огибать мыс. Мы встанем за поворотом, вожмемся в берег, в тень. Они нас не увидят, пока носами не столкнемся. Как только вылезут – бьем в борт, отрезаем путь назад и впечатываем их в отмель.

Он говорил рублеными фразами. Чувствовалось, что этот капкан он захлопывал не раз. Быстрый удар исподтишка и дело сделано.

Щукарь навис над картой, скребя бороду:

– Место доброе. Далеко ли грести до излучины?

Атаман прикинул на глаз:

– Рядом. Вон за тем выступом. Шагов пятьсот, может, шестьсот. Выйдем затемно и тихо туда подойдем.

Бурилом повернулся ко мне. В его внимательном взгляде скользнуло признание – я перестал быть приблудой, став полезной отмычкой.

– Что скажешь, Кормчий? – спросил он негромко. – Твои речные духи молчат? Доброе место?

Я прикинул расстояние по карте, глянул на черную стену леса. Шагов пятьсот-шестьсот.

Далековато.

Еще утром я чуял воду шагов на триста-триста пятьдесят, а дальше всё тонуло в мути. Можно было проломиться через ивняк, подойти поближе и уже оттуда все Даром осмотреть, но зачем бить ноги по бурелому в темноте, если можно и отсюда попробовать. Надо просто поднажать. Вдруг после Зубов что-то изменилось? Не дотянусь – тогда и прогуляюсь.

– Обожди малость, – бросил я.

Пробежался, поднялся на борт, положил ладони на руль и закрыл глаза, опуская сознание в черную воду.

Триста шагов пролетели легко. Старая граница. Дальше всё начало затягиваться туманом. Я стиснул зубы и надавил волей, пробивая муть. Тяжело, со скрипом, но река пустила дальше.

Четыреста шагов…

Кровь гулко ударила в виски. Чутье стало вязким, картинка пошла мазками, но крупные водовороты и мели я различал.

Пятьсот шагов.

Голову повело. Тело и так выжали досуха, а я рвал из него последние жилы, но всё же достал и смог «увидеть» излучину.

Там огромная масса воды с ревом била в правый берег, а слева выходила обратка. Атаман прав, там идеальный мешок для засады.

Раз уж дотянулся, я мазнул чуть дальше, за поворот. И вот там течение мне не понравилось. Сразу за мысом русло сжимало берегами. Река там ускорялась, вода неслась зло и быстро. Всё ясно.

Я открыл глаза. Мир качнулся, под носом стало мокро. Боль резанула под черепом. Я поморщился, пережидая приступ. Провел пальцами – кровь. Пережал всё-таки, но это была честная плата за знание. Зато по кустам шариться не пришлось.

Я спрыгнул на песок, вытер кровь о тряпку и вернулся к валуну.

– Место доброе, – сказал я спокойно. – Слева обратка, тихая вода. Встанем намертво, веслами маслать почти не придется.

Атаман довольно крякнул.

– Но, – я ткнул пальцем в кожу дальше за поворот. – Если придется сваливать с боем – тут будет гнилое дело. Сразу за мысом река сужается. Прёт как бешеная. Выгребать против такой струи замучаемся. Если застрянем – нас там прихлопнут. Намотай на ус.

Щукарь нахмурился:

– Вдруг погоня станется, Атаман? Там же не только торгаши.

Атаман покачал головой:

– Караван Куницы торговый. Охрана есть, без нее никак, но бьем на внезапности. Ударили, взяли свое и ушли.

Он посмотрел на меня в упор:

– Боишься увязнуть?

Я встретил его взгляд, не моргнув:

– Говорю то, что река шепчет. Бить оттуда славно, а отходить – паршиво. Если караван упрется, течение нам в лоб ударит.

Атаман молчал, буравя взглядом карту и хмуря брови. Пальцами он выбивал какой-то ритм по кожаной перевязи..

Щукарь глухо добавил, разрывая напряжённое молчание:

– Малёк дело говорит, Атаман. Вспомнил я то место. За излучиной река в трубу стягивается. Если бой завязнет и придётся уходить – будем кровью харкать.

Бурилом задумчиво выдохнул через нос. Ткнул пальцем в другую точку на коже – чуть ниже по течению, где река снова разливалась шире:

– Добро. Встанем не сразу за мысом, а ниже. Вот здесь. Поворот нас все равно прикроет, но места для разгона будет с избытком.

Щукарь склонился над картой, щурясь в подступающей темноте.

– Так оно вернее, – прокряхтел старик. – Но и шансов упустить добычу больше. Если торгаши пойдут на всех веслах, маслать вдогонку замучаемся.

Атаман хищно усмехнулся, блеснув в полумраке желтыми зубами:

– Не упустим. Кормчий их почует раньше, чем они нас глазами срисуют. Верно, Кормчий?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читался даже не вопрос, а уверенность. Я окончательно прошёл проверку и теперь хитрый Атаман готов использовать мои умения на полную. Что ж, это хорошо.

– Верно, Атаман, – ответил я, глядя ему в глаза.

Бурилом кивнул, свернул кожу и сунул её за пазуху. Развернулся к ватаге, которая уже расслабленно растеклась по песчаному берегу.

– Слушать сюда, – проговорил он, прерывая шепотки. Люди мгновенно подобрались. – Ладью укрыть ветвями так, чтоб и с двух шагов сливалась с берегом. Огня не палить, жрать всухомятку. Оружие проверить. Спать по очереди, до рассвета снимаемся. За дело.

Команда неохотно зашевелилась. За день устали все, но деваться некуда. Гребцы потянулись к зарослям рубить лозу, кто-то поволок с палубы мешки с сухарями.

Атаман шагнул ко мне вплотную. Навис горой, заслоняя звездное небо, и понизил голос до рычащего шепота:

– Ты был прав насчёт течения. Я о нем знал, а Щукарь подтвердил. Значит, не брешешь и цену себе не набиваешь.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в переносицу.

– Я не знаю, кто тебе шепчет, Малёк, и выпытывать не стану, – голос Атамана звучал глухо. – Пока твоя чуйка работает на ватагу и приносит добычу – мне плевать, откуда она взялась.

Я не отвел глаз, слушая вожака.

– Завтра от тебя зависит всё дело, Кормчий, – Бурилом чуть подался вперед. – Я на тебя поставил перед всей стаей. Покажи им, что я не ошибся. Не подведи.

– Не подведу, Атаман.

Он весомо, по-мужски хлопнул меня по плечу. Силищи все же Бурилом был немерянной:

– Добро. Иди к ладье, помогай. Нечего в темноте столбом стоять.

Я подошёл к борту, подхватил охапку срезанного ивняка и начал плотно вплетать влажные, пахнущие ветви в веревочную оснастку.

Ночь сгущалась стремительно. Из-за крон ивняка, перекрывающего небо, темнота в заводи стояла такая плотная, что хоть глаз коли.

Управились быстро. Ватага работала слаженно и без лишнего трепа. Ветки камыша и лозы укрыли борта, нависли над палубой лохматым шалашом. Вскоре ушкуй исчез. На его месте вырос пологий холм, сросшийся с берегом – со стороны реки нас теперь не высмотрел бы и филин.

Атаман обошел тайник кругом, довольно крякнул:

– Годится. Теперь слушать.

Он обвёл людей взглядом.

– Выставить дозор. По двое. Первая стража – Шрам и Лихо. Встать у горловины протока, глаз с реки не спускать. Услышите неладное – будить меня тихо. Смена по моей команде. Остальным – спать. Как начнёт сереть – подъем. До того момента – тишина, как в могиле.

Шрам и Лихо молча подхватили топоры и растворились во мраке, уходя к устью. Ватага начала устраиваться на ночлег. Кто-то мостился прямо на досках под навесом из веток, кто-то падал на остывающий песок, подкладывая кошмы, а под голову жесткие мешки.

Ужинали вслепую, наощупь. Я сел у самого борта, достал кусок вяленой рыбы и вгрызся в жесткое мясо. Рыба была дубовой и соленой до горечи, но после бешеного дня на воде казалась слаще меда.

Рядом, покряхтывая, опустился Щукарь. В темноте он молча сунул мне в руку еще один толстый ломоть мяса из своих, дедовских запасов.

– На, Малёк. Жуй. Завтра хребет ломать придется, дурь тебе понадобится.

Я принял еду, коротко кивнув в пустоту. Мы жевали в глухой тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами дозорных и тихо плещется вода.

– Спать будешь? – глухо спросил старик.

– Попробую.

Щукарь хмыкнул в бороду:

– Пустое это. Я твою породу чую. Ты из тех волчат, что перед сечей глаз не смыкают. Мысли спать не дают, так?

Он прав, крыть было нечем. Старик дожевал, вытер сальные пальцы о штаны и с кряхтением поднялся:

– Ладно. Пойду я. Старым костям покой нужен, а ты давай, тоже приваливайся. Может и удастся хоть ненадолго глаз сомкнуть

Он ушёл под навес, завернувшись в кошму.

Лагерь затихал. Недалеко ворочались, кто-то уже засвистел носом во сне. Бурилом лег у мачты, привалившись к ней спиной – так лучше было видно вход в затон. Волк устроился на носу, отдельно от всех.

Я привалился затылком к борту, сунув под голову мешок. Ночь тянула тепло жадно, по-весеннему бесстыдно. Закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но в голове крутилась река и события сегодняшнего дня.

Я открыл глаза. Холодные звезды смотрели равнодушно. Рука сама скользнула к рулевому веслу и легла на дерево. Гладкая рукоять приятно холодила кожу, успокаивая.

Дар проснулся сам собой. Легко, без натуги и боли в висках.

Я скользнул сознанием сквозь толщу воды, опускаясь на илистое дно заводи. Под днищем нашего ушкуя суетилась стайка мальков – крошечные искорки суетливой жизни в черной бездне. Я лениво потянулся чуть дальше, к выходу из протока, расширяя круг…

И вдруг замер.

По воде прошла дрожь.

Слабая, едва уловимая, но она повторялась и шла по воде в четком такте.

Сон слетел мгновенно, словно меня окатили ледяной водой. Я подобрался, намертво вцепившись в руль, и потянулся Даром навстречу этой мерной, надвигающейся поступи реки.

Бум… шшш… Бум… шшш…

Это были вёсла. Много вёсел. Десятки лопастей, вспарывающих воду в едином ритме. Они толкали тяжёлые посудины, прущие натужно, ломая встречное течение.

Какого лешего?

Я вслушивался, двумя руками ухватив потесь. Звук шел снизу, оттуда, откуда мы ждали гостей. Я чуял даже не сами ладьи, а накатную волну, которую их носы гнали перед собой.

Твою мать. Они решили идти вглухую. Под покровом ночи, пока река пуста проскочить опасные места. Значит у них есть кто-то очень опытный, раз они решили так рисковать. Хитрые, битые твари.

Сон как рукой сняло. Атаман ждёт их по свету. На утреннем ударе завязан весь расчет. А купцы уже здесь.

Промедлим хоть на пару вздохов – они пройдут мимо излучины. Добыча уплывет, и мы останемся сосать лапу.

Я резко поднялся, оглядывая спящий лагерь. Атаман лежал у мачты неподвижной горой. Волк глухо посапывал. Щукарь давал храпака. Дозорные у горловины протока пялились во мрак, но толку от них было с гулькин нос. Глазами в этой смоле ничего не высмотришь, а ушами они зацепят плеск, только когда караван поравняется с нами. Будет поздно.

Я отпустил весло и в два бесшумных шага оказался у мачты.

– Атаман, – мой резкий, свистящий шепот ударил по ушам не хуже крика.

Бурилом метнулся с настила диким зверем. Рука уже намертво сжимала топорище, глаза оглядывали темноту. Ватага заворочалась, просыпаясь: кто-то глухо матюгнулся, звякнула сталь выхваченных засапожников.

Атаман нашел меня взглядом.

– Что? Напали? Откуда? – прорычал он едва слышно.

– Идут, – выдохнул я, не повышая голоса, но чеканя слова. – Купцы идут три ладьи. Прямо к нам вверх по течению.

Атаман замер. Встрепенувшаяся команда застыла, таращась на меня в потемках.

– Что ты мелешь, Кормчий? – тяжело бросил Бурилом, опуская топор, но не разжимая пальцев. – Какой, к бесам, караван? Ночь глухая.

– Они идут ночью, – я шагнул к нему вплотную. – Несколько лодей. Груженые хорошо, сидят глубоко. Решили проскочить по темноте, чтоб безопасней.

Над палубой повисла тишина. Тридцать пар глаз смотрели на меня, потом переводили взгляд на вожака.

Бурилом давил меня немигающим взглядом. В нем боролись остатки сна, недоверие и звериная настороженность хищника. Он взвешивал: рехнулся малец или говорит дело.

– Уверен? – спросил он хрипло, выдыхая мне в лицо чесночным духом.

– Да. – Я не отвел глаз. – Я чую их. Они еще за поворотом, но идут прямо в капкан. Если не снимемся сейчас – упустим.