Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 27

Но если ты выжил и стал сильней – Значит, ты стоишь своих царей.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Я шагал к кузнице, на ходу обдумывая задумку собрать самострел за три дня. Срок казался безумным, но отступать некуда.

С ложем Дубина справится: он весла тесал, дерево знает и чувствует, поэтому вырезать основу с желобом и прикладом для него не хитрость. Спусковой механизм сделать сложнее. Микуле предстоит выковать зацеп и рычаг, которые нужно подогнать точно и без шата, чтобы тетива срывалась от одного нажатия. Он мастер, руки золотые – должен сладить.

Главной бедой оставалась стальная дуга, способная выплюнуть болт с такой силой, чтобы он прошил кольчугу. Я замедлил шаг, глядя на раскисшую дорогу.

Уже догадывался, что ответит Микула: сталь лопнет, потому что каленое в воде железо становится стеклянным, и дугу нужно клеить по старинке из дерева и жил. И он будет прав, но только в границах своего ремесла. Его сталь получается хрупкой, потому что он знает лишь половину дела – закалку. Он греет металл до вишневого цвета и сует в воду, отчего сталь становится твердой, но ломкой. Так куют лемеха для плугов, а нам нужна пружина, живая сталь.

Как заставить ее играть, но не ломаться?

Я прикрыл глаза, пытаясь выудить из памяти всё, что знал о металле, и сквозь шум ветра вдруг всплыло воспоминание.

* * *

Машинное отделение моего старого буксира «Иваныч» и аварийный ремонт посреди шторма. Запах горячего масла, раскаленного металла, едкого пота, душная жара и ритмичный гул работающих дизелей, от которого дрожит палуба. Я стою у верстака, вертя в руках лопнувшую пружину клапана, а рядом седой стармех с руками по локоть в мазуте. В его зубах, как и всегда, незажжёная сигарета. Механик берет новую пружину и поворачивает её под тусклой лампой.

– Видишь, капитан? – говорит он хрипло, постукивая черным ногтем по витку. – Секрет не в закалке, а в том, что делают после, чтобы пружина пружиной стала.

Он бросает пружину на промасленную ветошь и смотрит на меня серьезно:

– Нужен «отпуск». Уже каленую деталь чистишь до блеска. Потом медленно греешь снова и смотришь на цвет.

Он загибает пальцы:

– Сначала пойдет соломенный. Потом коричневый. Потом пурпур. Потом синь. А за ней – серо-голубой. Каждый цвет – это свой жар и свой характер стали.

Механик смотрит мне прямо в глаза, и я слышу его голос так ясно, будто он стоит здесь, на грязной дороге:

– Для ножа нужен соломенный. Для топора – пурпур, а для пружины, кэп, нужен синий. Чистый, как василек. Главное – не прозевать. Увидел синеву – сразу в масло. Передержишь до серого – сталь станет пластилином. Не додержишь, оставишь на пурпуре – может лопнуть.

Он чиркает спичкой, закуривая:

– Это искусство, кэп. Чувствовать надо.

* * *

Я открыл глаза и улыбнулся.

Вот и ответ: начала сталь нужно закалить до звона, а затем отпустить. Спасибо тебе, Петрович. Кто бы мог подумать, что твоя наука спасет мне шкуру в этом странном мире.

Я усмехнулся своим мыслям и прибавил шагу. Кузница была уже рядом – приземистая изба с высокой трубой, из которой в серое небо валил густой дым. Микула вставал с петухами.

Теорию я знал благодаря Петровичу, но знать – это одно, а сделать своими руками – другое. Я не кузнец, никогда не держал клещами раскалённую сталь и не ловил глазом цвета побежалости, поэтому вся надежда оставалась на руки Микулы, если я сумею растолковать ему суть.

За спиной послышались уверенные шаги, и я обернулся. Волк подкрался бесшумно и теперь шёл в десяти шагах позади с мрачным лицом и спрятанными в рукава руками. Он не пытался скрыться, но и догонять не спешил, просто шагая следом.

Отвернувшись, я толкнул дверь кузницы, где меня сразу обдало жаром и запахом угольной гари. Горн пылал ярко, разгоняя полумрак, а угли в нём дышали.

Микула стоял у наковальни, выправляя какую-то железную полосу под гулкий звон молота. Услышав скрип двери, он опустил инструмент, обернулся и, увидев меня, вытер пот со лба:

– А-а, Кормчий… – протянул он. – С чем пожаловал на этот раз, баламут?

Его голос звучал мирно, но с явной настороженностью: кузнец нутром чуял, что я пришел не просто так, а с очередной безумной затеей, и чутье его не подвело.

Я прошел внутрь, а скользнувший следом Волк встал у стены, превратившись в молчаливого наблюдателя. Микула перевёл взгляд на Волка, нахмурился, потом снова посмотрел на меня. Отложив молот, он оперся о наковальню:

– Ну, выкладывай.

Я подошёл к стене, где у кузнеца хранился мел и уголь. Выбрал кусок и начал уверенно набрасывать линии прямо на закопченных бревнах: ложе, приклад и дугу.

– Оружие делать будем, мастер, – сказал я коротко. – Самострел. Только не простой.

Микула подошёл ближе, щурясь на рисунок, и тут же хмыкнул, узнав знакомые очертания:

– Самострел? Видал я такие у княжеских дружинников. Громоздкие дуры. Для осады хороши, со стены пулять, а нам на кой?

Он сплюнул в угол, не отводя взгляда от стены:

– На воде от них толку мало. Пока ворот накрутишь – три стрелы в пузо поймаешь. Да и клееные они, из рога да жил. От речной сырости за неделю раскиснут и в труху превратятся.

– Верно, – кивнул я. – Старые самострелы медленные и боятся воды, но этот будет другим.

Я прижал уголь к бревну и дорисовал на носу ложа железную петлю.

– Видишь это? Это стремя. Скоба под ногу. А вот здесь, внутри, будет замок.

Я начал прорисовывать механизм в разрезе, деталь за деталью:

– Замок будет состоять из двух частей. Главная – это «орех», железный бочонок. Сверху у него два рога, чтобы цеплять тетиву, а снизу – глубокий вырез. Орех сажается на стальную ось внутри ложа. Вторая часть – длинный спусковой рычаг. Его короткий конец снизу упирается в вырез ореха и намертво его стопорит. Пока рычаг прижат пружиной, орех не провернется, и тетива надежно заперта. Нажмешь на хвост рычага – упор выйдет из паза, орех прокрутится на оси, и тетива сорвется.

Микула молча разглядывал чертеж, а я продолжал, постукивая углем по скобе на носу:

– Вставляешь сапог в стремя, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину.

Я показал движение телом, имитируя рывок:

– Не руками тянешь и не ворот крутишь, а становой жилой рвешь. Это в три раза быстрее.

– Ишь ты… – пробормотал Микула, уже по-другому разглядывая скобу. – Хитро придумано. Спиной-то оно сподручнее…

– Сказки, – подал голос Волк от стены. – Быстро он захотел. А сила удара? Чтобы такую дуру взвести быстро, одним движением спины, дуга должна быть слабой. Слабая дуга кольчугу не возьмет. Курам на смех.

Микула пропустил его ворчание мимо ушей, глядя в корень.

– Тут Волк прав, – пробасил кузнец, ткнув черным пальцем в нарисованную дугу. – Чтобы пробить железо, сила нужна страшная. Дерево такую силу не даст, если оно короткое – треснет. А рог клеить, как я и сказал, дело долгое и ненадежное.

Он посмотрел на меня с подозрением, ожидая ответа:

– Из чего дугу делать удумал?

– Из железа, – ответил я твердо.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в горне, пока Микула смотрел на меня как на умалишенного.

– Из железа? – переспросил он. – Такой длины?

Кузнец покачал головой:

– Она лопнет, Кормчий. Железо под таким натягом не живет. Хрупкое оно. Если закалить, чтоб жесткая была, то она как лёд станет. Натянешь – брызнет осколками, глаза повыбивает.

– Лопнет, – согласился Волк с мстительным довольством. – И башку стрелку снесет. Я же говорил – бред.

Я выдержал взгляд кузнеца.

– Лопнет, если делать как обычно, – сказал я спокойно. – Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.

Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.

– Каким еще другим? – буркнул он.

– Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.

Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.

– Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.

Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:

– Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.

– Верно, – согласился я. – Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».

Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:

– Чего?

– Отпуск, – повторил я весомо. – После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.

Я поднял руку, загибая пальцы:

– Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним – синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.

Я посмотрел ему в глаза:

– Каждый цвет – это свой жар. Как только увидишь васильковый – сразу макай. Только не в воду, а в масло.

Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.

– В масло? – медленно переспросил он, переваривая услышанное. – После того, как уже закалил в воде, греть снова?

– Да.

– Зачем⁈ – в его голосе прорезалось раздражение. – Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!

– Не испорчу, если не перегреть, – возразил я, – потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.

Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.

– Ты сдурел⁈ – рявкнул он. – Ты в своем уме, парень⁈

Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:

– Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈

Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:

– «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!

Он махнул рукой в сторону двери:

– Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!

В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.

Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.

– Ты прав, Микула, – сказал я твердо. – Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.

Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.

– Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, – продолжил я, понизив голос. – Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.

Я кивнул на груду лома в углу:

– У тебя есть выбор, мастер. Ты можешь выгнать меня и остаться при своем, а можешь рискнуть куском железа и проверить.

Я сделал паузу, цепляя его за живое – за гордость и любопытство:

– А вдруг я прав? – нажимал я, глядя мастеру в глаза. – Представь, Микула… Если у нас получится, ты станешь единственным кузнецом на всей Реке, кто умеет делать живую сталь. Ты откажешься от такого знания из-за страха испортить одну железку?

Микула исподлобья смотрел на меня, пока в нём боролись упрямство и азарт мастера, который в итоге победил. Он с шумом выдохнул воздух через ноздри и медленно кивнул:

– Ладно. Леший с тобой, баламут. Попробуем твой «отпуск».

Он погрозил мне кулаком, черным от сажи:

– Но если ты это выдумал, если сталь станет мягкой, как глина – я тебя этим же молотом по кузнице гонять буду. Так и знай.

Я кивнул, не отводя взгляда:

– Справедливо.

И только тогда подал голос Волк. Он отлип от стены, усмехаясь своей кривой улыбкой:

– Атаман велел слушать этого сумасброда, Микула. Так что делай, что он говорит.

Волк посмотрел на меня с предвкушением:

– Я хочу посмотреть, как он опозорится. Чем громче он сейчас звонит, тем приятнее мне будет потом пустить ему кровь.

Микула лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, развернувшись к горну, так как его уже полностью захватила работа.

– Тогда начинаем, – буркнул он. – Но вот беда…

Он пнул ногой кучу лома в углу и посмотрел на меня через плечо:

– Мне нужно доброе железо. «Уклад», а не это болотное барахло. Для такой задумки нужна чистое железо, а у меня его нет. Из гвоздей живое железо не сваришь. Попробовать можем, конечно, но за результат не поручусь.

Я молчал несколько секунд, понимая, что если сталь окажется плохой, технология её не спасет. Бросив короткое «жди», я вышел из кузницы и бегом отправился к своему тайнику. Вернулся я быстро, неся в руках два тяжелых бруска – мою долю из последнего похода.

Я вошёл в кузницу, подошёл к верстаку и со стуком положил слитки на иссеченное дерево.

– Вот, – сказал я, переводя дыхание. – Бери.

Микула обернулся от горна, и его брови удивленно поползли на лоб. Подойдя к верстаку, он взял один брусок в ладонь, взвесил его и привычно царапнул ногтем.

– Это же твоя доля, – сказал он, глядя на меня с удивлением. – Хороший металл, дорогой. Ты мог бы продать его или заказать себе топор. Знатный топор вышел бы.

Я пожал плечами:

– Если самострел не сработает, топор мне уже не понадобится. Атаман меня убьёт.

Микула хмыкнул, оценил шутку и кивнул с уважением:

– Добро. Железо чистое, звонкое. Пойдёт.

Он положил слиток на наковальню.

Краем глаза я заметил движение у стены: Волк выпрямился и его взгляд стал заметно жестче. Он переводил глаза со слитков на меня, сжав губы в тонкую линию. Осознал серый, что я поставил на кон не только голову, но и всё своё имущество. Я сжигал мосты, и это заставило мужика напрячься, ведь сумасшедшие, которым нечего терять, всегда опаснее всего.

Я отвернулся от него к кузнецу:

– Когда начинаем?

Микула уже раздувал меха, лицо его стало сосредоточенным:

– Сейчас, но сначала мне нужен Дубина, поскольку ложе и железо должны сойтись тютелька в тютельку. Зови плотника, обсудим размеры.

Выглянув за дверь, я свистнул крутившемуся у поленницы чумазому мальчишке-подмастерью и велел ему живо бежать за Дубиной, передав, что Атаман дал срочную работу в кузнице. Мальчишка кивнул и припустил во весь дух.

Я вернулся в жаркое нутро кузницы, где Микула уже ухватил клещами мой слиток и сунул его прямо в сердце горна. Меха засипели, раздувая пламя, и железо начало медленно наливаться светом – дело началось.

Спустя несколько минут скрипнула дверь, и на пороге возник Дубина. Он оглядел нашу странную компанию из потного Микулы, мрачного Волка у стены и меня, после чего недоуменно пожевал губами:

– Кормчий, – кивнул мне плотник, вытирая руки. – Опять ты? Что за напасть такая? Не сидится тебе на месте, всё неймется?

Микула захохотал во всю глотку:

– Во-во! Я ему так же сказал, когда он приперся! Беда, а не пацан! С утра меня тиранит, с тобой спорит, Волка вон уже до печенок достал.

– За языком следи, коваль, – пробурчал Волк от стены. Глаза его недобро сверкнули.

– Да ладно тебе, Волк, не рычи, – отмахнулся Микула, не особо пугаясь. Здесь, у горна, он был хозяином. – Одно дело делаем.

– Новое оружие, Дубина, – ответил я коротко, прерывая балаган. – Атаман дал три дня. Нужна ваша с Микулой совместная работа.

Дубина нахмурил лоб, покрытый морщинами:

– Вместе? Точно пакость какую-то удумал. Ну, показывай, что там у тебя.

Я подвёл его к стене с чертежом:

– Вот, деревянное ложе будет на тебе: длина в два с половиной локтя, ширина в ладонь, сверху гладкий желоб для стрелы, а снизу удобный приклад для упора в плечо.

Рядом я нарисовал снаряд:

– Стрелы тоже нужны особые – не длинные лучные, а короткие, толстые болты.

Дубина щурился, запоминая, губы его шевелились.

– Железная дуга, рычаг, спуск и стремя – это работа Микулы, – продолжил я, – но всё должно сойтись тютелька в тютельку, чтобы дуга намертво крепилась к ложу спереди, а замок врезался прямо сюда.

Дубина подошёл вплотную, водя пальцем по углю:

– Понятно… Дуб выдержанный нужен. Береза тут треснет.

– Бери дуб, – согласился я. – Только не перетяжели.

– Не учи ученого, – буркнул плотник. – А размеры?

– Давай мерять.

Дальше пошли споры и замеры, во время которых мы тщательно уточняли каждую мелочь. Микула показывал на пальцах размер будущего «ореха», Дубина прикидывал, как лучше вырезать паз, чтобы дерево не лопнуло, а я следил за тем, чтобы длина ложа подходила под руки стрелка. Волк в разговоры не вмешивался, стоя неподвижным изваянием и просто наблюдая за процессом, однако его молчание давило на затылок, лишний раз напоминая, что цена ошибки – моя голова.

Наконец, всё утрясли. Дубина выпрямился, хрустнув спиной:

– Добро. Мерки снял. Пойду в мастерскую, подберу полено. К утру черновое ложе будет готово.

Он кивнул и вышел, оставив за собой шлейф запаха свежей стружки.

Микула вернулся к горну, где слиток моего железа уже раскалился. Кузнец ухватил его клещами, швырнул на наковальню и поднял ручник.

– Ну, Сварог-батюшка, не подведи, – выдохнул он. – Начинаю тянуть полосу. Не мешайся под ногами, Кормчий.

Я отошёл в угол, давая мастеру простор, и удары молота загремели, заполняя кузницу ритмичным звоном: Микула начал превращать брусок в оружие.

Глядя на его работу, я прокручивал в голове завтрашний день. Сегодня предстояла только ковка: кузнец должен вытянуть полосу и придать ей форму, оставив толстой в центре и сделав тонкой к краям. Завтра же нас ждало самое страшное – закалка и отпуск. Сможет ли он поймать нужный цвет и увидеть тот самый васильковый оттенок в полумраке кузницы? Он был обязан это сделать, иначе всё оказалось бы зря.

Микула работал до самой темноты без передыху: ковал, снова грел металл и снова бил. Пот заливал ему глаза, мышцы бугрились под закопченной кожей, а рубаха намертво прилипла к телу. За всё это время Волк ушел только один раз, чтобы пожрать, и быстро вернулся на место, сменив гнев на мрачное терпение.

К вечеру на верстаке лежала остывающая стальная полоса. Микула бросил клещи, вытер лицо грязным рукавом:

– Готово. На сегодня хватит. Рук не чувствую.

Он посмотрел на меня устало, но уже без вражды:

– Завтра с утра гнуть будем. А потом… потом будем колдовать с твоим «отпуском».

В его голосе явственно слышалось сомнение, но портить работу он не собирался, поскольку кузнецкий азарт всё же взял своё.

Я кивнул:

– Добро, Микула. До завтра.

– Не благодари раньше времени, – криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. – Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.

Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку – пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.

– Черновая, – пояснил он, оглядывая стальную полосу. – Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.

Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.

Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.

Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.

Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.

Глава 28

Мертвым – покой, а живым – война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

– Не спится? – буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.

– А самому? – вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.

Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.

– Теперь закалка, – сказал Микула, вытирая пот. – Как обычно? В воду?

– В воду, – подтвердил я. – Чтобы стала твёрдой.

Кузнец снова нагрел дугу – на этот раз до алого звона – и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.

– Готово, – он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.

– Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть – разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.

– Сначала нужно её очистить, – сказал я. – До блеска. Чтобы цвета видеть.

Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.

– Дальше? – спросил он, сдувая пыль.

– Теперь – отпуск. Самое сложное.

Я указал на горн:

– Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.

– Гришка! – гаркнул Микула подмастерью. – Масло давай! Живо!

Мальчишка притащил корытце с маслом.

– Смотрим в оба, – сказал я, глядя Микуле в глаза. – Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним – синий. Васильковый.

Я сглотнул вязкую слюну:

– Как только увидишь чистый синий цвет – сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый – сталь станет мягкой. Испортим всё.

Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:

– Синий. В масло. Понял.

Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.

Сначала лёгкая желтизна – солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.

– Вижу, – прохрипел Микула. – Идёт.

– Жди, – шепнул я. – Рано.

Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.

– Сейчас! – крикнул я. – Хватай!

Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…

И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.

Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.

– Тяни! – заорал я.

– Ах тыж, паскуда! – выругался Микула.

Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.

Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.

Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.

– Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, – буркнул я глухо.

Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:

– Прозевал… Соскочило, чтоб его…

Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.

– Ладно, – сказал я с силой потер лицо от досады. – Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.

Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.

– Дерьмо… – выдохнул я и выругался.

Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.

Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:

– Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.

Он кивнул на изогнутую железку:

– Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.

– Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ – рыкнул на него Микула. – Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?

– Ты берега потерял, коваль? – ощерился Волк.

– Много слов, – холодно бросил ему я. – Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.

Волк фыркнул и утух.

Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.

– Ты сказал «синий», – пробормотал Микула мрачно. – Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.

Я отбросил брак в угол, к металлолому.

– Не твоя вина, – сказал я примирительно. – Я не предупредил, как быстро меняется цвет.

Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:

– Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.

Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:

– Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!

Работа закипела снова. Я посильно помогал мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.

Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.

Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.

Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно – можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.

Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет – значит, не судьба.

Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.

К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.

– Готово, – прохрипел он, опираясь на верстак. – Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.

– Не завтра, – сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. – Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.

Микула посмотрел на меня мутным взглядом:

– Ты смерти моей хочешь?

– Я своей не хочу, – ответил я, подходя к горну. – И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно – цвета лучше видно.

Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап – отпуск.

Я взял клещи сам:

– Я буду держать. Ты только командуй.

Клещи были тяжелыми, рукояти – теплыми от ладоней кузнеца.

– Хорошо, – кивнул кузнец.

Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.

Сейчас или никогда.

Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.

– Солома, – шепнул я одними губами.

Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.

– Буреет, – просипел он. – Коричневый пошел.

Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.

– Идёт, – выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.

Это была та самая грань. Секундой раньше – стекло. Секундой позже – пластилин.

– СЕЙЧАС! – заорал я так, что сорвал голос.

Рывок. Дуга взлетела с углей и с шипением вонзилась в черное масло. Вонючий дым рванул к потолку, заволакивая всё вокруг. Масло в чане бурлило. Я держал металл в глубине, чувствуя, как вибрация кипения передается через клещи в руки.

– Держи, держи… – шептал Микула.

Когда масло успокоилось, я вытащил дугу. Она была черной, еще горячей, но уже не обжигающей. Бросил на верстак. Звук был не глухим, как раньше, а звонким. Мы стояли и смотрели на неё, как на новорожденного.

Волк тоже подошел, возвышаясь темной тенью за спиной кузнеца. Я взял тряпку, стер нагар. Под чернотой проступал металл.

– Ну давай, мастер, – я протянул один конец дуги Микуле. – Пробуем, – и по привычке ляпнул. – С Богом.

– С каким? – криво усмехнулся он, опасливо берясь за металл. – Сварог спит поди…

– Не важно, – отмахнулся я. – Какой услышит, с тем и будем. Навались.

Мы уперли центр дуги в край верстака. Микула взялся за одно ухо, я за другое.

– Тяни, – скомандовал я.

Мы нажали. Сталь сопротивлялась. Она была жесткой. Мы навалились весом, сгибая её в дугу.

– Держит… – прохрипел Микула, и в его голосе прозвучал страх пополам с восторгом. – Держит, зараза!

– Отпускай! – крикнул я.

Мы одновременно разжали руки.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась с поющим звуком, и завибрировала на столешнице, став идеально ровной.

Наконец-то.

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Посмотрел на Микулу. Кузнец расплылся в широкой улыбке, глядя на кусок железа, как на золотой слиток.

– Получилось… – пробасил он. – Ай да Кормчий… Ай да сукин сын! Получилось!

Я обернулся к Волку. Он стоял в шаге от нас и смотрел на дугу с удивлением. Я оскалился, глядя ему в глаза: Знай наших, волчара.

– Это только железка, – бросил он сухо, встретив мой взгляд. – Завтра посмотрим, как она стреляет.

Я посмотрел на Микулу.

Кузнец всё ещё глядел на остывающую дугу с суеверным изумлением, проводя пальцем по металлу.

– Она… – прошептал он. – Гнётся и возвращается, как живая.

Он поднял на меня глаза, блестящие от усталости и восторга:

– Откуда ты это знаешь, Малёк? Кто тебя учил?

Я не ответил. Сил на объяснения уже не было. Я просто взял дугу, завернул её в ветошь и положил на верстак.

– Пошли спать, мастер. Утром вернемся и доделаем.

– Идем, – Микула хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. – Ну, Малёк… Добился-таки своего. Откуда ж ты свалился на наши головы…

Я глянул в сторону двери, где исчез задумчивый Волк, и поплелся в барак. Ноги гудели, но в голове было ясно. Самое страшное позади.

* * *

Утром третьего дня мы снова собрались в кузнице. Солнце только вставало, а работа уже кипела.

– Теперь сборка, – сказал я, оглядывая верстак. – Где Дубина?

– Идёт уже, – кивнул Микула в окно. – Слышу, топает.

Дверь распахнулась и вошёл плотник – свежий, выспавшийся. Зараза такая. В руках он нёс готовое ложе.

– Доброе утро, – начал он бодро, но осекся, увидев наши невыспавшиеся лица. – Вы что… всю ночь тут торчали?

– Кому доброе, а кому не очень. Спали немножко, – ответил я, протирая глаза.

– Такой ты радостный, аж по роже тебе вмазать охота, – буркнул Микула. – Дуга готова, Дубина. Пора собирать зверя.