Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 25

Шагнешь наверх – и назад нельзя, Там, внизу, ждут твои «друзья».

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Я проснулся до рассвета. Лежал на жестких нарах, слушая богатырский храп и сопение десятков глоток. В бараке стоял мощный, хоть топор вешай, дух перегара. Ватага спала после Дулёжа.

Голова была ясной. Усталость отступила – не до конца, тело еще ныло, но разум работал четко. Баня смыла грязь, сон вернул силы. Я лежал и смотрел в темноту потолка, прокручивая в голове план. Каждое слово, которое скажу, каждый жест.

Сегодня я пойду ва-банк.

Ждать нельзя. Вчера я победил Крыва. Сегодня я герой, но память у толпы короткая. Если я затяну, Волк оправится от удара, перегруппируется и ударит первым. Мне нужно перехватить инициативу. Заставить их играть по моим правилам.

Я бесшумно, чтобы не скрипнуть досками, скатился с нар. Привычным движением намотал сухие онучи, сунул ноги в кожаные обувки, туго перетянув лодыжки ремешками, и шагнул за дверь.

Снаружи в лицо сразу дохнуло стылой речной сыростью. Пронзительная свежесть ранней весны всё ещё кусалась, забираясь под одежду и заставляя зябко повести плечами.

Гнездо после вчерашнего дулёжа словно вымерло. Над раскисшей землей полз сизый туман, а у дальнего частокола одиноко горбился сонный дозорный, опираясь на копье.

Я направился к избе Щукаря, стараясь не чавкать грязью. Коротко постучал три раза. За дверью завозились, скрипнули половицы. Засов лязгнул, и на пороге появился старик – в исподнем, заспанный, всклокоченный как леший.

– Кого нелегкая… – начал он сипло, но увидел меня и осекся. – Кормчий? Ты чего в такую рань? Тебе ж отлеживаться надо.

– Не до сна, старик, – сказал я тихо. – Пусти. Разговор есть.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня цепко, потом отступил:

– Заходи, коль пришел.

В его берлоге было тепло и пахло сушеными травами. Щукарь подбросил щепы в угли, раздул огонь. Пламя осветило его хмурое лицо.

– Ну? – он повернулся ко мне, опираясь на кочергу. – Случилось чего? Рана открылась?

– Рана в порядке, – я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. – Я прямо сейчас иду к Бурилому. Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Щукарь замер. Вытаращился на меня как на умалишенного.

– К Атаману? В такую рань? – он покрутил узловатым пальцем у виска. – Ты белены объелся, малёк? Атаман после дулёжа тяжелый, спит небось. Разбудишь – он тебя пришибет и не спросит, как звали.

– Не пришибет, – ответил я спокойно. – Вчера мы притащили ему гору чистой соли, я спас корабль и осадил Крыва. Сегодня я для него – удача. Он выслушает.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня недоверчиво.

– Смотря что ты петь ему собрался. Если ту дурь про Юг и бусурман – он тебя вместе с лавкой в окно выкинет.

– Это не дурь, дед. Мы сидим в болоте и режем своих же торгашей за мешок крупы. Атаман топчется на месте. Я иду предложить ему куш, от которого его жадность перевесит любую осторожность и мне нужен ты, как старший, которого он уважает.

Старик тяжело вздохнул, скребя грудь пятерней.

– Ты смерти ищешь. Прийти к вожаку и сказать, что он мелко плавает? Это бунт. Да там еще и Волк наверняка трется, он к Атаману вхож когда угодно. Увидит тебя – сразу за топор возьмется.

Я зло усмехнулся:

– Я на это и рассчитываю. Мне Волк там и нужен.

Щукарь смотрел на меня. В его глазах боролись сомнение и понимание того, что я затеял какую-то очень грязную, но хитрую игру. Любопытство победило.

– Ох, малёк… – выдохнул он, качая головой. – Свернешь ты шею. Но больно уж складно звонишь.

Он потянулся за штанами:

– Жди на крыльце. Оденусь. Посмотрим, как ты свою голову в пасть медведю класть будешь.

Мы шли молча. Щукарь семенил чуть впереди, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, я ступал следом, прокручивая в голове предстоящий разговор.

Изба Атамана возвышалась в самом центре лагеря – сруб из вековых почерневших стволов, похожий на спящего медведя. У самого крыльца Щукарь замялся. Обернулся, впившись в меня вопросительным взглядом: мол, последняя возможность остыть и повернуть назад.

Я лишь коротко мотнул головой. Поднялся на ступени, дважды с силой ударил кулаком в створку и, к немому ужасу деда, не стал дожидаться хозяйского окрика. С нажимом вдавил кованую скобу, толкнул дверь плечом и перешагнул порог. Старик юркнул следом, и я прямо спиной чувствовал, как он сжался в ожидании удара.

Мы лезли в самую пасть.

Внутри стоял жар. Вдоль бревенчатых стен темнели широкие лавки, заваленные звериными шкурами, а в углу горел очаг, отбрасывая на лица пляшущие тени.

У массивного стола стояли двое. Бурилом – без брони, в простой исподней рубахе с распахнутым воротом. Волосы всклокочены, лицо после вчерашнего дулёжа хмурое и похмельное, но взгляд, поднятый от развернутой карты, был ясным.

И Волк. Он нависал над столешницей напротив Атамана, уперевшись в доски кулаками, и что-то яростно ему втирал. Когда дверь со стуком ухнула о стену, он осекся на полуслове. Резко повел головой на звук и увидел меня. Его лицо, и без того искаженное злобой, мгновенно налилось дурной кровью.

– Что… – начал было Атаман, но Волк не дал ему договорить.

– Ты охренел, щенок⁈ – рявкнул он, срываясь на рык. – Куда прешь не звано⁈

Рука Волка метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти топора. Он сделал шаг от стола, разворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах читалось желание пустить кровь.

Атаман тоже посмотрел на меня с холодком, как на покойника.

– Ты поперек слова лезешь, Кормчий, – произнес он тихо, но в этом тоне угрозы было больше, чем в лае Волка. – Без спросу. В наглую. В дом ко мне врываешься, как к себе в барак.

Он сделал паузу.

– Обрехивайся. Живо. Или пожалеешь, что вообще проснулся сегодня.

Щукарь за моей спиной вжался в косяк. Старик понимал: одно кривое слово, и здесь будет мокрое место.

Волк сделал ещё шаг ко мне. Ноздри его раздувались, грудь ходила ходуном.

– Ты хоть чуешь, что за такое глотку перерезают? – прорычал он, понизив голос до хрипа. – Знаешь, скольких я на дно пустил за меньшую дерзость?

Я не отступил и встретил его взгляд спокойно, глядя прямо в его зрачки.

– Знаю, – ответил я. – Но я всё равно здесь.

Волк замер. Мой ответ сбил его с ритма. Спокойствия он точно не ждал

Атаман перевел взгляд с Волка на меня. Прищурился. Он взвешивал: дать мне сказать или сразу свернуть шею за наглость. Любопытство пересилило гнев.

– Говори, – бросил он наконец. – Но гляди, малёк… Если ты мне пустое принёс или время моё тратишь – отсюда тебя вынесут вперед ногами. Я лично тебе кадык вырву за подобную дерзость и не погляжу, что ты полезен.

Я кивнул, принимая условия. Посмотрел на Волка, потом обратно на Атамана.

– Вчера мы взяли караван, – сказал я чётко и громко. – Белая соль, железо, зерно. Добрая добыча. Ватага сыта, зимовку переживем спокойно. Это твоя заслуга, Атаман.

Бурилом слушал молча, с непроницаемым лицом, но я заметил, как чуть расслабились его плечи – признание заслуг ему льстило.

– Но это – потолок, – продолжил я жестко, глядя ему в глаза. – Для этих мест это предел.

Волк фыркнул, кривя рот:

– Ты вломился сюда, щенок, чтобы рассказать нам, какие мы молодцы?

Я проигнорировал его, не сводя глаз с вожака.

– Мы рискуем головами одинаково, Атаман – что за мешок соли, что за бусурманский струг. Кровь льем одну и ту же. Сидим в этом болоте, режем мелких купцов за льняные тряпки да железо и радуемся, что выжили. Меняем жизни на еду. Это тупик. Мы топчемся на месте, когда могли бы брать настоящее богатство.

– Да ты страх потерял! – взорвался Волк. Он сорвался с места, шагнул ко мне, занося руку для удара, но Бурилом рявкнул так, что с потолка посыпалась сажа: – Волк. Стоять!

Волк замер, тяжело дыша, в шаге от меня. Сжав кулаки, он сверлил меня бешеным взглядом. Атаман прошел несколько шагов, остановился передо мной и взглянул сверху вниз.

– Ты, приблуда, который еще вчера подыхал в грязи, учишь меня, как кормить ватагу? – произнес он неторопливо, разглядывая меня, словно диковинку.

Он наклонился ближе, и голос его стал опаснее:

– Мы будем жить сыто благодаря этой «соли». Объясни мне, Кормчий, почему я прямо сейчас не должен снести тебе башку за твою дерзость? Ну⁈

Я выдержал его тяжелый взгляд.

– Потому что я проложу путь на Юг. К Большой Воде. Туда, где заморские караваны, и где добыча стоит того, чтобы за нее лить кровь.

Атаман замер. Волк за его спиной громко, издевательски хмыкнул.

– На Юг? – переспросил Бурилом, выпрямляясь, и лицо его потемнело. – Через Зеленую Глотку, где князья цепи натянули? Или ты, дурак, про Чёртову Прорву сейчас заикнуться решил?

– Про неё.

– Это могила, – звонко, как гвоздь вбил, отрезал Атаман. – Лучшие кормчие пытались пройти старым руслом. Никто не вернулся. Ни щепки не всплыло. Избави Боги туда сунуться.

– Они не вернулись, потому что шли вслепую, Бурилом, – сказал я, делая шаг вперед. – Они гадали на удачу, а я не гадаю. Я читаю воду. Вы оба видели это в Змеиных Зубах и потом. Для слепого Прорва непроходима. Для меня – просто сложный путь. Я найду дорогу.

Волк зло и глумливо рассмеялся.

– Атаман! – он обернулся к вожаку, кривя рот. – Ты слышишь это? Малёк, который с нами без году неделя, уже указывает тебе, куда вести ватагу! Он еще вчера грязь месил, а сегодня возомнил себя умнее старых мастеров, что в Прорве сгинули! Откуда тебе знать, щенок? Старик нашептал? – он бросил презрительный взгляд на Щукаря, а потом сделал паузу, наслаждаясь моментом.

Голос его стал язвительным:

– Ты хоть понимаешь, что такое Прорва? Туда матерые волки боятся нос сунуть! Там течение корабли в щепу крошит! А ты, недоучка, возомнил себя богом? Поведешь нас на убой?

Он повернулся к Бурилому, ища поддержки, давя на самое больное – на безопасность стаи:

– Мы берём соль, железо, зерно – это реальная добыча. Мы живы, потому что ты умный мужик, Атаман. А эти южные сказки… – Волк усмехнулся. – Это мечта для идиотов. Только дурак поведёт людей на верную смерть.

Бурилом молчал, ожидая моего ответа. Волк стоял с довольной ухмылкой – он был уверен, что вбил последний гвоздь в крышку моего гроба.

Я повернулся к Волку и глянул на него оценивающе, как смотрят на треснувший горшок.

– Ты прав, Волк, – сказал я негромко.

Он моргнул, сбитый с толку. Усмешка на его лице дрогнула.

– Я действительно с вами недолго. И я не умею махать топором так, как ты, но есть разница между нами, Волк. Я вижу дальше своего носа.

Усмешка окончательно сползла с его лица. Глаза сузились в щели.

– Ты называешь меня щенком, – чеканя каждое слово, произнес я. – Говоришь, что моё дело веслом ворочать. Пусть так. Но кто тогда ты? Вожак «белой кости»?

Я сделал шаг к нему, демонстративно оглядывая с ног до головы.

– Я вижу латаную-перелатаную кольчугу, которая ржавчиной пошла, и щербатый топор. Шлема у тебя вообще нет. Ты идешь в рубку первым, Волк. Ты – хребет этой ватаги, льешь кровь, пока другие прячутся за щитами. И что ты за это имеешь? Отрез сукна на онучи? Половину мешка соли? Радуешься этому и называешь «победой»?

Волк замер. Лицо его пошло красными пятнами.

– Ты… – прохрипел он, задыхаясь от ярости, но я не дал ему вставить слово.

– Это твой предел? – жестко спросил я, сокращая расстояние до минимума. – Мы крысы, Волк. Мы грызем в болоте своих же купцов, за льняные тряпки, а в это время там, на Юге, жирует степная саранча и бусурмане. Они везут сундуки с серебром, полон собранный с нашей же земли! Они ходят по Большой воде в шелках, а ты – в латаной рванине. Твоя жизнь стоит дороже, Волк! Неужели ты хочешь сдохнуть в канаве за мешок соли, когда мог бы брать то, что принадлежит нам по праву силы?

Я смотрел прямо в его бешеные глаза.

– Я предлагаю перестать крысятничать. Пройти Прорву и стать королями, а не стервятниками, подбирающими объедки. Только вот ты боишься не Прорвы. Ты боишься признать, что всю жизнь жрал крохи и дрожал в камышах, когда мог взять всё!

Слова ударили его наотмашь. Его разрывало. Он до боли в зубах хотел золота, но принять эту правду от меня – от «щенка», который только что макнул его носом в его собственную нищету при Атамане…

Гордость встала поперек горла. Зверь внутри него взвыл от унижения.

Волк выхватил топор.

Движение было молниеносным. Топор взлетел над его головой, описав дугу. Лицо Волка превратилось в страшную маску.

– Я убью тебя, сука!

Топор пошел вниз, целясь мне в темя.

Я не двинулся и не попытался закрыться рукой. Просто стоял и смотрел в его безумные глаза, потому что знал: сейчас или никогда.

Свист стали разрезал воздух.

Глава 26

Плату возьмет ледяная гладь, Здесь Черный Бог стелет нам кровать.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Широкая ладонь Бурилома сомкнулась на запястье в вершке от моего темени. Лезвие замерло, мелко подрагивая в руке Волка.

– СТОЯТЬ! – гаркнул Атаман так, что у меня в ушах зазвенело.

Волк застыл с занесённым оружием. Он тяжело дышал с перекошенным от ярости лицом, а вздувшиеся жилы на руках говорили, что он всё еще пытается завершить удар и расколоть мне череп, но Атаман держал намертво.

– Я сказал – стоять, – повторил он уже тише, но с такой угрозой в голосе, что у меня аж холодок по спине пробежал.

Волк поднял на вожака безумные глаза. В них плескалось дикое бешенство, но он не дёрнулся. Знал: стоит попытаться вырваться, и Бурилом просто сломает ему кисть. Атаман держал его взгляд, не моргая, и давил авторитетом.

– Опусти топор, Волк.

Волк скрежетнул зубами. Его рука дрожала от усилия, с которым Бурилом давил на нее. Наконец Волк со свистом выдохнул и с нескрываемой ненавистью опустил оружие. Лезвие коснулось бедра. Атаман разжал пальцы, не отводя взгляда.

– Убери железо.

Волк стоял неподвижно ещё несколько мгновений, буравя меня взглядом поверх плеча Атамана. В этом взгляде читалось обещание скорой расправы. Затем резким движением сунул топор за пояс и выпрямился.

– Он перегнул палку, Бурилом, – прохрипел Волк, срывающимся от обиды голосом. – Он мне в лицо плюнул. При тебе и старике. Сказал, что я нищий!

Атаман повернулся ко мне и внимательно уставился в глаза.

– Это правда? – спросил он, изучая моё лицо. – Ты хотел унизить моего лучшего бойца?

Я встретил его взгляд спокойно:

– Нет.

Волк за спиной Атамана снова вскинулся:

– Врёт сучонок! Все слышали! Он тыкал мне в кольчугу, говорил, что я…

– Я не оскорблял, – перебил я, глядя только на Атамана. – А сказал правду. Его кольчуга действительно латаная. Это так же очевидно, как и то, что я стою перед вами в рубахе с чужого плеча, потому что своей у меня нет.

Атаман не сводил с меня глаз, изучая словно диковинную тварь, которую вытащили со дна, и теперь гадают – ядовитая она или полезная. Наконец он кивнул:

– Добро. Тогда растолкуй мне, Кормчий. Зачем ты это сказал? Зачем зверя дразнил?

Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце, и выдохнул.

– Потому что он должен был услышать эту правду. И ты тоже.

Атаман нахмурил густые брови:

– Какую правду?

– Что нам пора перестать жрать крохи с чужого стола, когда мы можем сами стать хозяевами, – ответил я прямо. – И я знаю, как это сделать.

Атаман скрестил руки на груди. Посмотрел на меня сверху вниз, словно предлагал дважды подумать перед тем как снова рот открывать. Но я не отступил и взгляда не опустил.

– Ты ведь не только на него замахнулся, – произнес Бурилом, весомо роняя каждое слово. – Ты мне вызов бросил. Добычу нашу шелухой назвал. Сказал, почитай, что я ватагу не туда веду.

Он подался вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее:

– Ты поешь про Юг и Чертову Прорву. Брешешь, что пройдешь там, где лучшие кормчие костьми легли. У тебя есть верная задумка? Или это просто сквозняк в пустой башке гуляет?

Я встретил его взгляд твердо:

– Есть и задумка, и расчёт.

– Тогда выкладывай, – отрезал Атаман, отступая на шаг и давая место между мной и Волком. – Здесь и сейчас. При мне, Волке и Щукаре. Докажи, что ты не пустобрех, который в чужой разговор лезет да воинов почем зря срамит.

Он подошел к столу, оперся кулаками о доски и впился в меня глазами:

– Говори, Кормчий. Я слушаю.

Я перевел дух. Волк подпирал спиной почерневшее бревно стены, поигрывая ножом. Лицом его было темнее тучи. Он смотрел на меня с лютой ненавистью, только и ожидая, когда я оступлюсь и мои слова окажутся трухой. Щукарь жался у двери, теребя пояс, в глазах старика читалась тревога. Все ждали. Теперь всё зависело от того, поймут ли они выгоду, в которую пока не могли поверить.

– Ты прав, Атаман, – начал я спокойно. – На этом ушкуе мы до Юга не дойдём. Он тяжелый, неповоротливый. На нем мы в Прорве все камни пузом соберем, а если и выберемся – южане нас на воде, как стоячих расстреляют. Нам их числом не взять, нам хитрость нужна.

Атаман задумчиво кивнул. Мои слова ложились прямо на его собственные сомнени

– Но, – продолжил я, – судно можно переделать. Сделать его ходче.

Волк фыркнул, не скрывая презрения:

– «Переделать»? Это ушкуй, щенок, а не порты худые. Его деды строили, мастера знающие. Ты хочешь сказать, что умнее их?

Я повернулся к нему и ответил без злобы, по деловому:

– Деды строили как умели, Волк, а я знаю, как переделать для Большой воды и для боя. Я сам топором махать не буду, но мастерам нашим растолкую так, что пупок не развяжется сделать.

Волк сжал кулаки, готовый начать спор, но Атаман стоял рядом, и срываться снова было нельзя. Он промолчал, сверля меня взглядом.

Я шагнул к столу, где лежала развёрнутая карта. Взял уголек, пахнущий едкой сажей.

– Позволишь? – спросил я у Атамана, кивнув на чистое место на столешнице. Бурилом коротко рубанул воздухом рукой.

Я нагнулся и начал чертить прямо по дереву. Жирные черные линии ложились уверенно. Сначала набросал контур нашего ушкуя. Мачта посередине, поперек – ровный плат паруса.

– Вот наш парус, – сказал я, тыкая углем в доску. – Прямой. Он хорош, только когда ветер в спину бьет. Ветер его толкает – мы идем. Все просто. Но если ветер сбоку или, не дай боги, в морду? Мы сушим весла и стоим или пупок рвем на гребле против течения.

Я провел угольную стрелку – ветер сбоку. Зачеркал парус, показывая, как он полощется без толку. Атаман смотрел внимательно, хмурил брови. Волк тоже неохотно, боком придвинулся. Любопытство брало верх над спесью.

Я нарисовал рядом другой ушкуй. Тот же корпус, но мачта сдвинута, а на ней – косой клин, вытянутый вдоль борта.

– А вот это – «косой» парус, – сказал я, постукивая по чертежу. – Его ставят не поперек, а вдоль. Знаете, как крыло у чайки работает?

Они переглянулись с задумчивостью.

– Когда ветер бьет сбоку, этот парус не полощется. Он надувается и тянет нас вперед. Он ветер режет, как нож воду.

Я нарисовал стрелки: ветер сбоку, а корабль идет вперед, чуть наискосок.

– С таким «крылом» мы сможем идти даже против ветра, – сказал я, глядя Атаману в глаза. – Змейкой. Галсами. Вправо-влево, вправо-влево. Медленнее, чем по ветру, зато весла сухие, спины целые, а мы идем.

В избе повисла задумчивая тишина. Щукарь подошёл ближе, склонился над столом, щуря подслеповатые глаза на чертеж.

– Против ветра? – переспросил Атаман с недоумением в голосе. – Без весел?

– Без, – подтвердил я. – Мы сможем уйти оттуда, откуда другие на веслах не выгребут и догнать того, кто думает, что он в безопасности.

Волк смотрел на угольные линии с недоверием, но уже без прежней ярости.

– Чушь, – буркнул он. – Против ветра идти… Это против природы. Колдовство какое-то.

И тут Щукарь вдруг подал голос. Сказал негромко, но веско:

– А ведь верно, Атаман. Слыхал я про такие паруса.

Все разом обернулись к старику. Щукарь переводил взгляд с рисунка на Атамана и обратно, теребя жидкую бороду:

– Далеко на Юге… у бусурман… сказывали, ходят они под косыми парусами. Как плавник у рыбы. И верткие они, спасу нет – они на воде крутятся, как хотят. Сам я не видел, врать не буду, но купцы тертые божились, что так и есть.

Атаман посмотрел на Щукаря, потом снова на стол.

– Коли так, – произнес он задумчиво, – чего ж мы сами так не ходим? Почему не строим?

– Потому что секрета не знали, – ответил я. – А я знаю.

Волк фыркнул, но на этот раз без яда. В его взгляде появился осторожный, жадный интерес хищника, которому показали новую тропу к добыче.

Атаман выпрямился, постукивая пальцем по дубовой столешнице:

– Добро. Допустим, сладишь ты это «крыло». Допустим, сможем идти против ветра. Что дальше? Ты доведёшь нас до Прорвы. А там что? Как каменную пасть проскочим? Как бусурмана возьмем, если их корабль выше нашего в два раза?

Я посмотрел на Волка. Тот сразу же насторожился.

– Подойди ближе, – сказал я, кивнув на чистое место на столе. – Глянь сюда.

Старший боец набычился, глядя на меня исподлобья:

– Мне? На кой-мне твои каракули? Я не плотник.

– Потому что косой парус – это только половина дела, – ответил я так, словно нерадивому ученику объяснял. – Он нас до цели донесет, а вот как врага взять – это уже твоя работа, Волк. Не моя. Тут твой опыт нужен.

Он молчал, но мои слова попали в самую точку.

– Ты – лучший боец ватаги, – продолжал я, глядя ему в глаза. – Ты идёшь первым, когда борта сходятся. Врубаешься в строй, пока я держу руль.

Я сделал паузу, давая ему поразмыслить.

– Но скажи мне честно, Волк. Какую цену ты платишь за каждый захваченный струг?

Его лицо потемнело, он нахмурился:

– Это сеча. В сече без крови не бывает.

– Согласен, – кивнул я. – Кровь льется всегда, но вопрос – чья? Сколько наших парней ты хоронишь после удачного набега? Одного? Двоих? Троих? Всякий раз, когда ты лезешь на чужую палубу, ты лезешь на рожон. На копья и топоры. Твои люди ловят грудью железо, чтобы остальные могли пройти.

Волк не ответил. Он угрюмо сопел, но я видел, что попал в точку. Он вожак абордажников и знает каждого убитого по имени.

– А что, если я скажу тебе, – продолжал я, понизив голос, – что можно выкосить половину врагов еще до того, как твой сапог коснется их палубы?

Атаман за столом подался вперед, его взгляд стал острым. Волк смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

Я вернулся к столу, снова взял уголек. Нарисовал две лодки – нашу и чужую. Между ними – вода. Волк скривился:

– Стрелами закидать? Мы пробовали. Лук на воде – дрянь. Ушкуй качает, волна бьет. Пока прицелишься – три раза упадешь. Стрелы летят в «молоко» или в щитах вязнут. Толку чуть.

– Не луками, – покачал я головой. – Самострелами.

Атаман нахмурился, явно вспоминая:

– Самострел? – переспросил он с сомнением. – Видал я такие у княжеских воевод. Громоздкие и для реки они не годятся.

Волк кивнул в поддержку:

– Верно. На воде сыро. Жилы тянутся, клей киснет. Через два дня пути такой лук превратится в бесполезную палку. Да и пока его зарядишь, тебя трижды нашпигуют стрелами.

– Это если делать их по-старому, – возразил я. – Из дерева и рога. Я же предлагаю другое.

Я посмотрел Атаману в глаза:

– Железо возьмем. Сделаем дуги из железа.

В избе повисла ошеломлённая тишина. Наконец, Волк недоверчиво хмыкнул:

– Из железа? Ты спятил. Железная палка либо согнется и останется кривой, либо лопнет при выстреле и выбьет стрелку глаз. Железо не играет, как дерево.

– Обычное железо – нет, – согласился я. – Но я знаю, как закалить его так, чтобы оно стало злым. Чтобы оно пружинило, как живое, и било сильнее любого рога.

Я ударил ладонью по столу:

– И плевать такой дуге на сырость! Плевать на туман. Она будет стрелять даже мокрой.

Атаман задумался. Для речника оружие, которое не боится воды – это весомый довод.

– А заряжать как? – спросил он. – Стальную дугу руками не натянешь.

– Не руками, – я быстро нарисовал на схеме петлю на носу ложа. – Вот здесь – стремя. Петля для ноги. Вставляешь ногу, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину. Это быстро и сил хватит даже слабому.

Волк смотрел на рисунок уже без насмешки. Он явно примерял это на себя.

– Стальной лук… – пробормотал он. – Если он и правда не лопнет… Такая штука щит может насквозь прошить.

– Кольчугу точно пробьет, – добавил я. – И того, кто в ней. Мы дадим один или два залпа, Волк. Выкосим половину, а потом ты пойдешь резать напуганное стадо.

Атаман стоял у стола, глядя на угольные линии. В его голове метались мысли. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох.

Волк тоже смотрел на рисунок. В его глазах отражалась внутренняя борьба – между уязвленной гордостью, которая требовала отвергнуть всё, что исходит от меня, и жадностью, которая шептала о выгоде. Здравый смысл боролся с ненавистью.

Щукарь стоял рядом, наблюдая за нами. Я поймал его взгляд – старик смотрел на меня с суеверным ужасом напополам с уважением.

Атаман наконец оторвался от стола:

– Гладко стелешь, Кормчий. Складно. – Он поднял внимательный взгляд на меня. – Косой плат. Железный самострел. Быстрый корабль…

Он выпрямился и ухмыльнулся:

– Но пока это – только слова. Уголь на доске. Ветер.

Его голос стал жестче:

– Ты говоришь, что знаешь, как заставить железо пружинить. Что твоя машина пробьёт кольчугу. Что один мой парень с такой штукой троих лучников стоит.

Он посмотрел на меня с вызовом:

– Докажи.

Я кивнул, принимая вызов:

– Я докажу.

– Как? – спросил Атаман с интересом, потому что разговор пошёл серьезный.

– Дай мне срок, – ответил я. – И дай мне людей. Пусти меня в кузницу к Микуле и дай в помощь Дубину-плотника. Я сделаю первый самострел и покажу тебе, на что он способен.

Атаман молчал, обдумывая предложение.

Волк вдруг подал голос – все еще хриплый, но уже без той бешеной ярости, что была раньше. Он цеплялся за остатки своего авторитета:

– Это бред, Бурилом. Железо не гнется, оно ломается. «Против ветра» ходить нельзя. Это сказки для дураков.

Он посмотрел на вожака, ища поддержки:

– Атаман, ты же не купишься на это? На каракули на столе?

Но в его голосе не было прежней силы. Я видел это, и Бурилом видел тоже. Волк боялся, что я окажусь прав.

Атаман перевел взгляд с Волка на меня.

– Волк дело говорит, – произнес он. – Это всё слова, а я верю глазам и делам, Кормчий. Не языку.

Он сделал паузу, будто нехотя принимал решение.

– Я даю тебе три дня. Пойдешь к Микуле, – продолжал Атаман, буравя меня взглядом. – Возьмешь Дубину. Объяснишь им, чего хочешь. Они сделают.

Он шагнул ко мне вплотную, нависая горой:

– Но запомни, малёк. Через три дня ты принесешь мне эту штуку и она должна стрелять, и должна пробить кольчугу.

Атаман кивнул сам себе, будто принял какое-то решение:

– Если она сломается или окажется пшиком – ты ответишь передо мной, потому что ты бросил мне вызов, – он замолчал, словно давал возможность мне отступить, вот только отступать я не собирался. – Если самострел пробьёт щит с пятидесяти шагов – мы будем говорить дальше.

– Понял, – ответил я твердо. – Через три дня. Готовь щит, который не жалко, Атаман.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Волка:

– А ты, Волк, будешь при этом.

Волк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся к вожаку:

– Что? Мне нянькой к нему набиваться?

– Ты – мой лучший воин, – отрезал Атаман, не давая ему возразить. – Ты водишь «белую кость». Тебе с этим оружием в бой идти, если оно того стоит. Вот ты и суди.

Он указал на меня пальцем:

– Ты будешь его тенью. Смотри, что и как он делает. Чтобы никакой хитрости или подлога. Через три дня ты, а не он, скажешь мне – годно это для боя или мусор.

Волк перевел взгляд с Атамана на меня. Лицо его пошло пятнами – перспектива провести три дня бок о бок с тем, кого он мечтал зарубить, была ему поперек горла, но приказ Атамана – закон. Ослушаться сейчас – значит потерять лицо.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы. – Я присмотрю.

Атаман кивнул, теряя к нам интерес и возвращаясь к карте:

– Тогда по рукам. Срок пошел. Проваливайте.