Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Глава 13

Кто слаб руками – пойдет на корм, Кто слаб душою – того за борт.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Рассвет пробился сквозь щели ледяным речным сквозняком, смешавшись с гулом голосов за бревенчатой стеной барака. Я всю ночь спал урывками. То засыпал, то просыпался. Лежанка у самой печурки здорово спасала от весенней стылости, но рана на предплечье продолжала ныть тупой, дергающей болью. Щукарь еще с вечера обработал и стянул разрубленное мясо кипяченой тряпицей, остановив кровь. Хоть боль и не мешала думать, но сопровождала каждое движение, жестко напоминая о вчерашней стычке и о том, что на веслах придется работать вполсилы.

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и слушал, как просыпается Гнездо. Сегодня оно зашумело задолго до света. Хлюпали ноги по весенней грязи, скрипели двери, а голоса сливались в единый рокот, потому что на работу сегодня никто не собирался. Вся ватага стекалась к Старым Быкам: народ хлебом не корми, дай посмотреть, как кто-то ломает шею на камнях.

Скинув кошму, я поднялся, разминая ноющие мышцы. Быстро намотал онучи, влез в башмаки и одернул рубаху. Левый рукав стоял колом, стянутый бурой коркой засохшей крови.

Снаружи холодный воздух резанул по легким. Пахло стылой речной водой, мокрой щепой и дымом растопленных печей. Пронзительно ясное солнце только-только цеплялось за верхушки елей. У обрыва над Старыми Быками уже чернела толпа – человек тридцать, а то и больше, сбились плотной стеной спин, тулупов и шапок. Я пошёл к ним. Тяжесть в груди, давившая с ночи, вдруг отступила, оставив после себя лишь злую пустоту. Река суеты не прощает, а паника в лодке убьет вернее любого переката.

Люди неохотно расступались, образуя живой коридор. Чужие взгляды липли ко мне со всех сторон.

– Гляди-ка, смертник топает… – шепнул кто-то совсем рядом.

– Ставлю две монеты, что он убьется на первом же повороте! – азартно гаркнул рыжий детина.

– Беру! – отозвался другой. – Атаман его всё равно на суку вздернет, так что конец один!

Я пропускал их брехню мимо ушей, пока не выхватил в серой массе знакомые лица. Дарья и Зоя стояли чуть в стороне от основной толпы. Бледная Дарья с плотно сжатыми губами теребила край платка. В глазах женщины читался тот же страх и немой укор, что и вчера вечером. Зоя жалась к ней, глядя на меня огромными испуганными глазами.

В голове невольно всплыл разговор на пропахшей луком кухне, когда она с грохотом швырнула передо мной глиняную миску.

– Дурак! – рявкнула она тогда, уперев руки в бока. – Жизнь свою на кон кинул! Ради чего? Ради места на корме?

– Ради того, чтобы не жрать чужие объедки, – ответил я, спокойно работая ложкой. – Либо я беру руль, либо иду на дно. Я знаю, что делаю.

– Крыв тебя там утопит! – всхлипывала из угла Зоя.

– Знает он… Мальчишка, – голос Дарьи лязгнул железом, хоть на глазах и блестели слезы. – Если живым вылезешь – сама ухватом хребет переломаю, чтоб нервы не мотал. Ешь давай. Сил набирайся, смертник…

Я моргнул, прогоняя наваждение. Вчера она обещала пришибить меня ухватом, а значит, нужно выжить хотя бы ради этого. Проходя мимо, я дерзко подмигнул Зое. Девчонка судорожно вздохнула, прижав ладони ко рту. Дарья лишь укоризненно покачала головой, но я успел заметить, как её пальцы украдкой сложили охранный жест от сглаза.

Оставив их позади, я вышел на голый песок у самой воды. Там уже качались на волнах две одинаковые легкие долбленки, возле одной из которых переминался Крыв. Он сжимал деревянные весла так, словно хотел переломить их пополам, буравя меня яростным, нисколько не затухшим взглядом.

За спиной Атамана скалилась «белая кость» – Волк и десяток его дружинников. Вальяжные, в добротных овчинах, они собрались здесь ради потехи, желая поглазеть, как щуплый щенок свернет себе шею. Чуть поодаль жалась «чёрная кость»: работяги и простые гребцы с хмурыми лицами, в чьих глазах я уже кормил речных раков.

Бурилом грузно влез на плоский валун у самой воды, осматривая ватагу, потом поднял руку, и гул голосов как обрезало.

– Слушай, стая! – рык Атамана легко перекрыл шум воды. – Вчера этот малёк кинул Крыву вызов. Сказал, что пройдет Старые Быки вслепую. Лучше, чем наш Кормчий.

Обведя толпу тяжелым взглядом, он продолжил:

– Слова – пустой треп. В Гнезде верят только крови и делу. Сейчас поглядим, чего стоит его язык.

Толпа зашумела, мужики азартно переговаривались, скаля зубы.

– Уговор такой! – гаркнул Бурилом, не дожидаясь тишины. – Обе лодки начинают отсюда. Огибаете Быки и возвращаетесь. Крыв идет зрячим, а мальку вяжем глаза. Кто первым ткнется носом в этот песок и не расшибет посудину – тот и прав. Если продует Крыв, то отдаст мальку свой нож.

Он выдержал паузу, намертво впившись взглядом в меня.

– А если проиграешь ты, малёк… Я. как и обещал, лично вздерну тебя на рее ушкуя, что ты починил. Уяснил?

Я молча встретил его взгляд и кивнул.

– Добро, – оскалился Атаман. – Волк, вяжи ему глаза.

Волк шагнул ко мне, сжимая в кулаке грязную холщовую тряпицу.

– Иди сюда, щенок, – процедил он так, чтоб слышал только я. – Закроем глазки, чтоб рыб на дне не пугался.

Я шагнул навстречу. Волк зашел со спины, набросил тряпку на лицо и рванул узлом на затылке так, что аж голову назад дёрнуло. Грубая ткань до боли врезалась в переносицу, а перед глазами поплыли красные круги.

– Не жмет? – издевательски хмыкнул он, грубо ткнув пальцем мне в скулу, проверяя, нет ли щели.

Зрение пропало, оставив после себя лишь рев перекатов. В темноте слух мгновенно обострился: вода бурлила, глодая камни, ветер со свистом путался в голых ветвях ив, а на берегу непрерывно гомонила ватага.

– Река с тебя спесь собьет… – довольно выдохнул мне в ухо Волк и отступил. Песок захрустел под его сапогами.

– По местам! – рявкнул Бурилом.

Сухие, жесткие пальцы легли мне на плечо.

– Пошли, Кормчий, – глухо сказал Щукарь. – Три шага, потом яр обрывается к воде.

Вслепую прощупывая сапогами землю, я двинулся вперед. Раз. Два. Три. Спуск. Ледяная вода лизнула носки башмаков.

– Долбленка прямо под ногами, – подсказал старик. – Вёсла на дне.

Протянув руки, я скользнул пальцами по влажному дереву борта, осторожно перекинул ногу и, качнув посудину для равновесия, опустился на деревянную банку. На мокром дне нащупал вёсла. Потревоженное мясо на левом предплечье обожгло резкой болью, заставив меня стиснуть зубы и перехватить черенок поудобнее.

В паре саженей справа шумно плеснула вода, натужно скрипнуло дерево – это Крыв грузно ввалился в свою лодку. Его тяжелое дыхание было слышно даже за ревом переката.

– Готовы⁈ – крикнул Атаман.

– Готов! – зло рявкнул Крыв.

Я лишь молча кивнул в темноту. Берег разразился улюлюканьем и свистом.

– Эй, слепой, смотри дно не пробей! – гоготал кто-то из дружинников.

– Щенок, сейчас тебя река накажет!

– Посудина твоя дырявой станет, как и башка!

Пропустив их брехню мимо ушей, я сразу опустил лопасти в ледяную воду. Чутье работало безотказно: стоило дереву пробить речную гладь, как вода мгновенно откликнулась плотным давлением в ладонях.

– Пошли! – рявкнул Атаман так, что эхо ударило по ушам.

Справа вскипела вода. Крыв с яростным хрипом навалился на весла, рванув с места, и его долбленка запрыгала по волнам. Ватага зашлась криком, подгоняя своего фаворита.

А я не спешил, предпочитая сидеть и запоминать. Через опущенные в воду весла река разворачивала передо мной свой рельеф, позволяя «нащупать» ровный песчаный свал прямо под днищем. Я потянулся чуть дальше, туда, где вода ускорялась. Шагах в сорока впереди торчал первый вбитый столб-вешка – стремительное течение било в него, и эта мелкая дрожь отчетливо отдавалась в моих руках.

Дальше дно ломалось, обнажая Быки – каменные клыки, водовороты и мертвые зоны. Я выстраивал в голове четкую схему, намертво вбивая в память каждый камень и каждую струю, зная, что при гребле карта начнет плясать, сильно усложняя мне работу.

На берегу тем временем не унимались:

– В порты наложил, плотник⁈

– Сиди там, пока Крыв не вернется!

Схема сложилась, и путь до первых камней стал предельно ясен. Пора.

Сделав длинный гребок, я потянул весла на себя. Распоротое мясо на руке привычно обожгло резью, но долбленка уже плавно скользнула вперед, набирая ход. Началась слепая, рваная работа.

Стоило лопастям погрузиться в воду, как русло вспыхивало в голове четкой картой, показывая тягу потока и скрытые под водой валуны. На замахе, когда весла зависали в воздухе, меня накрывала глухая чернота.

Удар лопастями о воду – и рельеф возвращался. Замах – снова тьма.

Без зрения мозг предательски пытался подкинуть страх, силясь дорисовать скалу или топляк там, где их отродясь не было. Лететь вслепую на камни противоестественно для любой живой твари, но я безжалостно давил эту слабость. Я не слепой котенок, а Кормчий, верящий только давлению воды и той карте, что выжег в памяти.

Раз-два! Раз-два!

Долбленка уверенно резала струю, пока Старые Быки дышали опасностью прямо по курсу. Там течение жрало само себя, скручиваясь в пенные воронки.

Где-то впереди, на добрый полет стрелы, молотил воду Крыв, оставляя рваный след и волну, бившую мне прямо в скулу лодки. Он шел на дурной силе, силясь сломать реку через колено.

Вскоре показалась первая вешка – толстый дубовый кол, торчащий из пены. Чутье резануло: слева от неё притаился скрытый валун, острый, как топор, а справа виднелся чистый проход, но там била бешеная струя.

Я не стал тормозить. На замахе, в момент слепоты, просто удержал в голове рисунок дна с прошлого гребка и рванул правым веслом внатяг. Долбленку швырнуло в сторону, позволяя мне пройти впритирку. Я нутром почуял, как мокрое дерево вешки мазнуло в пяди от левого борта. Отбитый от камня бурун сам вытолкнул лодку на стремнину.

На берегу дружно ахнули. Они ожидали треск пробитого днища, но вдруг увидели, как слепой гладко режет струю.

– Прошёл! – донесся крик.

– Как⁈

– Колдун, мать его!

Я их не слушал. некогда. Вспышка. Тьма. Вспышка.

Впереди река взбесилась, разрывая русло надвое, словно змеиный язык. Слева клокотал ревущий поток в узком каменном горле, а справа покоилась тихая вода, под которой предательски желтела песчаная мель.

Вскоре слева донеслись глухие удары лопастей Крыва. Тут же стало ясно: он полез в самое пекло, в основной поток, и пёр напролом, как взбесившийся секач. Река швыряла его корыто, заставляя рвать жилы, чтобы просто удержать нос по струе. Я же не стал с ним бодаться. Чутье нащупало третью тропу – тонкую, едва заметную нитку ровной воды на самом стыке стремнины и мели.

Туда.

Плавно довернув веслом, я направил лодку в этот коридор, куда она скользнула как по маслу. Меня не трясло и не крутило: пока Крыв потел и ломал воду, река сама тащила меня вперед.

И тут чутье ударило наотмашь.

Прямо по курсу, из черной глубины, выросла вторая вешка, а прямо рядом с ней – высился каменный валун размером с печь. Течение билось об этот каменный лоб, закручивая смертельные воронки. Чиркнешь днищем – разлетишься в щепу.

Времени на раздумья не было и я навалился всем весом на правое весло. Лодка накренилась, закладывая крутую дугу, и прошла впритирку. Спиной ощутив могильный холод валуна, скользнувшего в вершке у киля, я поймал отраженную от камня волну и удержал равновесие. Пронесло.

Вслушавшись в дрожь воды на лопастях, я понял, что Крыв шел впереди шагах в сорока, но его ритм уже сломался. Если раньше он бил веслами мощно и ровно, то теперь зачастил, начав шлепать невпопад. Он уже устал бодаться с рекой, а я только разогрелся.

Ватага на яру бежала следом. Топот десятков ног сливался в сплошной гул. Народ несся вдоль кромки, жаждая крови и зрелищ. Ветер доносил крики:

– Крыв, дави его!

– Тормози, щенок! Там Жернова! В щепу пойдешь!

– Да как он правит-то, сука слепая⁈

Отсекая этот пустой собачий лай, я оставил только черенки в ладонях да тяжесть воды под килем.

Вспышка. Тьма. Вспышка.

Третья вешка, четвертая, пятая – они летели мимо одна за другой. Там, где Крыв рвал воду дурной силой, теряя дыхалку на борьбу со струей, я просто ловил поток и река сама несла долбленку вперед.

Я настигал его. Чуял это по рваной волне, бьющей мне прямо в нос. Крыв выдыхался, дергая своё корыто из стороны в сторону и шарахаясь от каждого пенного буруна.

А потом река сменила голос с шума на низкий рёв.

Шестая вешка. Жернова. Самое гиблое место.

Два каменных лба впереди сдавили русло так, что в проем едва пролезла бы телега. Вода там стремительно падала вниз, взбиваясь в бешеную пену. Настоящий волчий капкан, где при малейшей ошибке тебя размажет кровавой кашей по камням.

И вдруг «эхо» Крыва оборвалось. Лопасти перестали лупить по воде, потому что он увидел эти каменные челюсти своими глазами. Узрев кипящую пену и оскал скал, он поддался страху, который ударил его по рукам. Крыв сдрейфил.

Глаза сыграли с ним гнилую шутку, показав смерть, которую я не видел, потому что чуял только ровную нить потока, идущую прямо по центру меж валунов. Это было игольное ушко: зайдешь ровно – проскочишь стрелой, дрогнешь – пойдешь на дно.

Влетев в эту глотку под рев воды, заглушивший толпу, я ощутил, как долбленку швырнуло в провал, словно щепку.

Слева потянуло опасностью от черного бока валуна, мелькнувшего в полупяди от моего локтя. Справа вздыбился бурун, норовя крутануть киль. Я рубил веслами коротко и жестко. Вёл, на грани переворота, свою посудину по самому гребню струи.

Один вздох. Ещё гребок. Выплюнуло!

Выскочив из каменных тисков на ровную воду, я со свистом выдохнул воздух, который держал в груди всю дорогу. С яра грохнул ошалелый вой толпы, увидевшей невозможное.

– Прошёл… – пронесся над водой хриплый вопль.

– Да ну нахер…

Праздновать было рано, поэтому я налег на весла. Оставалась половина пути и корыто врага, до которого было шагов пятнадцать, не больше.

Крыв засуетился и принялся месить воду сильнее. Он осознал, что слепец не разбился и дышит ему в затылок. Страх намертво связал его руки, а мне – развязал.

Нащупав самую быструю струю я лег на неё днищем, как на ледяную горку, и она понесла меня вперед.

Седьмая вешка. Восьмая.

Пожирая расстояние, я стремительно сокращал отрыв: десять шагов, пять, три. Теперь я не просто чуял его след, но и слышал хриплое, загнанное дыхание, пока ледяные брызги с его лопастей летели мне прямо в лицо.

– Жми, зараза, дави его!!! – надрывался кто-то на яру, но было слишком поздно.

Девятая вешка – «Колено».

Самый подлый излом русла, где течение бьет в скалу и отлетает назад, взбивая воду. Сдрейфивший Крыв взял широко, побоявшись вписаться в камень, и забрал вправо, на тихую воду. Там было безопаснее, да только крюк выходил больше.

Я же нащупал узкую полоску спокойной воды под самым брюхом скалы. Риск велик. Ошибёшься – размажет, но если сделаешь как надо – срежешь путь.

Рванув левым веслом внатяг, я пустил долбленку в крутой вираж, едва не зачерпнув бортом ледяную воду. Пройдя впритирку и кожей почуяв брызги от камня, лодка вылетела на прямую.

Крыв оказался справа, борт к борту, так близко, что наши лопасти едва не сцепились. Он подавился вдохом, увидев, как слепец с тряпкой на роже вынырнул из-под самой скалы, будто нечисть.

Я точно знал, что он смотрит, поэтому повернул к нему лицо и оскалился, а на следующем гребке мощно вышел вперёд.

Берег разразился громким шумом и криками.

– Обошёл! – вопил кто-то, срывая глотку.

– Малёк Крыва сделал!

– Да как⁈

– Колдун, мать его!

Мышцы жгло огнем, легкие втягивали стылый воздух с хрипом, но это была правильная работа. Уверенно поддерживая ритм, я двигался вперед: гребок, вспышка, тьма. Впереди лежала чистая вода до самого яра.

Крыв отстал шагов на пятнадцать. Осатанев, он молотил воду и выжимал из корыта всё, что мог, рубя струю на голой злобе. Долбленка рыскала, теряя ход, но он пёр дуром, позабыв про осторожность в надежде достать меня любой ценой.

Десятая вешка. Одиннадцатая.

Я уже «видел» кромку берега, когда впереди показалась последняя заноза – двенадцатая вешка. Торчала она хитро, у самого каменного мыса, за которым открывалась тихая заводь финиша. Чтобы пройти чисто, надо забрать шире, сделав лишний взмах веслом. Это сбережёт днище.

Заложив плавную дугу, я стал огибать каменные клыки.

А Крыв полез на рожон.

Я почуял это за удар сердца до хруста: он полез под самую скалу, желая срезать угол и выгадать полкорпуса. Сунувшись в мышеловку между колом и скрытыми камнями, где долбленке было не протиснуться, он бросил вызов воде.

И река сломала ему хребет.

ХРЯСЬ!

Громкий, сухой треск рваного дерева перекрыл гул воды, ударив по ушам. Крыв с размаху всадил борт в камень, заставив ватагу на яру дружно ахнуть.

А следом над рекой взвился полный ярости вопль Крыва:

– СУКА-А-А!!!

Глава 14

Скрип уключин да волчий вой, Редко кто возвратится домой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём – намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.

Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.

Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.

Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.

Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.

Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был слабым, но именно он выбил из меня остатки сил.

Всё.

Я разжал сведенные судорогой пальцы. Вёсла со стуком упали на борта, и этот сухой треск показался мне оглушительным. Тугая дрожь воды исчезла. Чутье, тянувшее меня сквозь кипящий котел порогов, разом свернулось и ушло в спячку. Я остался в глухой темноте с тряпкой на глазах и с загнанным сердцем, грохочущим прямо в ушах.

Вокруг стояла тишина. Такая тишина, словно сотня глоток на берегу разом подавилась воздухом. Они, наверняка, не могли поверить в то, что только что увидели. Слепой тощий пацан умыл лучшего кормчего Гнезда.

А потом тишина лопнула. Кто-то шумно, со свистом выдохнул. Мужики зашептались – сначала робко, потом смелее, и этот шепот стремительно перерос в гул.

– Прошёл…

– Малёк первым ткнулся!

– С завязанными зенками!

– Чтоб меня леший драл, да это чудо какое-то!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в борт моей лодки, намертво удерживая её у берега, не давая струе оттащить киль назад.

– Малёк… – голос Щукаря откровенно дрожал. – Ты… как ты это…

Он не закончил. У старого речника просто не нашлось слов. Чужие руки потянулись ко мне, помогая подняться с мокрой банки. Затекшие ноги слушались паршиво, колени дрожали.

– Повязку, – прохрипел я пересохшим от напряжения горлом. – Снимите эту дрянь.

Кто-то нащупал мокрый узел на затылке и рванул ткань. Мешковина упала. Яркое солнце ударило по глазам ослепительной вспышкой. Я зажмурился до боли, моргнул несколько раз, выбивая слезу и заставляя зрение вернуться.

Постепенно мутные силуэты обрели форму. Я стоял на берегу, окружённый плотной стеной людей. Десятки лиц таращились на меня – ошеломлённые, испуганные, потрясённые. Кто-то торопливо делал обережные знаки, другие просто пялились, разинув рты.

Щукарь стоял вплотную, глядя на меня так, словно со дна только что поднялся утопленник.

– Малёк… – повторил он тихим сипом. – Ты прошёл Быки. Вслепую. Ни разу дном не чиркнул. Я до сих пор глазам не верю…

Я ничего не ответил. Искал в толпе главного.

Атаман стоял на том же валуне, возвышаясь над морем шапок. Руки по-прежнему скрещены на груди, поза властная, да только выражение лица изменилось. Насмешку сдуло. Теперь в его прищуренных глазах читался интерес и задумчивость. Так смотрят не на человека, а на добрую булатную саблю, которую случайно вытащили из кучи ржавого хлама, и теперь прикидывают, кому бы снести ею голову.

Рядом с Атаманом застыл Волк. Его узкое лицо потемнело, перекосившись от лютой злобы. Желваки под кожей ходили ходуном, пальцы добела стиснули рукоять топора на поясе. Он смотрел на меня с такой неприкрытой ненавистью, что, казалось, стылый воздух между нами сейчас заискрит. Я встретил его взгляд спокойно.

Твоя задумка сдохла, Волк.

Толпа шумела всё громче. Ватага спорила, тыча в меня грязными пальцами:

– Он что, русло чует, как зверь кровь⁈

– Водяной ему путь казал! Не иначе!

– Колдун он! Я сразу говорил, глаз у него дурной!

– Да какой к лешему колдун, дурное везение!

– Везение⁈ Да ты видел, как он в Жернова сунулся⁈ Там не везение, там путь знать надо!

Я слушал их брехню вполуха, дожидаясь финала. И вот оно – шум послышался выше по течению. Ватага заткнулась и развернулась к реке, вытягивая шеи.

Тишину над водой разорвал хриплый, полный боли рык. Из-за поворота вывалилась долбленка Крыва. Она шла криво, рывками, виляя носом из стороны в сторону, как подстреленная утка. Крыв не грёб, а мучился. Правое весло было сломано пополам – жалкий огрызок дерева торчал из уключины. Левым он пытался выровнять ход, но могучая струя безжалостно разворачивала киль, и ему приходилось тратить остатки сил, чтобы не дать посудине закружиться волчком. Лицо его налилось дурной кровью, жилы на бычьей шее вздулись толстыми веревками. Рот оскален – он хрипел сквозь зубы при каждом взмахе.

Конец гонки вышел уродливым. Крыв не справился с тяжестью лодки и со всего маху впечатал борт в песок берега. Долбленку подбросило так, что он едва не вылетел в ледяную воду. Несколько мужиков кинулись к нему, вцепились в борт. Крыв выбрался, со стоном переваливаясь через край. Его шатало. Широкая грудь ходила ходуном, воздух вырывался из глотки со свистом. В кулаке он всё ещё намертво сжимал обломок весла – как дубину.

Люди шарахнулись в стороны, образуя широкий круг. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как с его портов звонко капает вода на доски. Он вскинул голову. Его глаза нашли меня – и на дне этих глаз была черная пустота, а ещё желание порвать мне зубами глотку прямо здесь.

Мы стояли друг напротив друга. Он – насквозь мокрый, трясущийся от бессильной ярости, с жалким обломком дерева в кулаке. И я – с окровавленной тряпкой на руке, выжатый досуха, но стоящий ровно.

Атаман спрыгнул с валуна. Подошвы его кованых сапог захрустели песком. Он прошел сквозь толпу и встал ровно между нами. Посмотрел на Крыва. На измочаленное весло и треснувший борт долбленки. Затем перевёл взгляд на меня.

– Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.

Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.

– Малёк забрал победу.

Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.

– Да как так-то, мать вашу⁈

– Срезал! Точно под скалой прошел!

– Ай да плотник!

Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.

– Был уговор. Если проиграет Крыв – отдает свой нож. – Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. – Крыв. Плати долг.

Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.

В Гнезде отдать свое железо – всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника – не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.

Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.

Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.

Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю – в пальце от моего башмака.

– Подавись, щенок, – прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

– Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. – Он сделал вескую паузу. – Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты – кормчий.

Толпа снова пошла рябью – кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

– Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

– Добро, – рубил слова Бурилом. – Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

– Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть – мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь – не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.

Страх и уважение – это чистое серебро в таком месте. И сегодня я набил им полные карманы.

Пусть шепчутся. Я только начал.

Мы нырнули в сырой полумрак щукаревой избы. Старик молчал, и в этом молчании читалось почтение. Он изредка бросал на меня косые взгляды, словно всё ещё сомневался, человек ли перед ним. Усадив меня на чурбак, он порылся в старом сундуке, достал чистую ветошь и пузатую глиняную сулею, заткнутую деревянной пробкой.

– Сейчас промоем, стянем на совесть, – пробормотал он, осторожно сматывая пропитанную кровью тряпку.

Рана открылась. Края разрубленного мяса страшно разошлись от натуги, густая кровь сочилась наружу. Щукарь зубами выдернул пробку. В нос шибанул резкий, кислый запах старого уксуса и прелых трав.

– Стисни зубы, – буркнул он и щедро плеснул мутную дрянь прямо на открытую рану.

Боль полоснула лютым огнем. Казалось, к руке приложили раскаленный кузнечный клещ. Я дернулся всем телом, стиснул челюсти, но не проронил ни звука. Перед глазами поплыли цветные круги.

– Добро, – удовлетворенно крякнул Щукарь, видя, что я не завыл. – Раз жжет – значит, гниль выедает. Затянется как на дворовом псе. Рубец, знамо дело, останется, да и леший с ним. У правильного кормчего шрамов должно быть в достатке – как зарубки на дереве.

Он ловко наложил чистую льняную ветошь, перехватил руку ремнем, затягивая узел крепко, но с умом, чтобы не пережать жилы.

– Готово, – старик вытер узловатые пальцы о порты и посмотрел на меня прямо. – Ты сегодня всей стае нос утер. Я полвека воду топчу, всякого насмотрелся, но такого… – он покачал седой головой. – Такого не было. Пройти Быки вглухую, обойти Крыва, да так гладко, будто ты с рекой кровью побратался…

Я коротко кивнул в знак благодарности. Щукарь хлопнул меня по спине, словно печать качества поставил.

– Ты теперь Кормчий, Ярик. Атаман тебе верит, мужики за тобой в бой пойдут. Но старика послушай… – Он понизил голос, перейдя на хриплый шепот, и в его глазах мелькнула тень суеверного ужаса. – Река ошибок не прощает. Обычный глаз сквозь дубовую доску не видит.

Он привычным движением коснулся костяного амулета на впалой груди и трижды сплюнул через левое плечо.

– Не ведаю, кто тебе путь на ухо шепчет – светлые духи или сам Чернобог воду мутит. Да только будь осторожен. У такой ворожбы всегда есть цена, и платят за неё кровью. Смотри, чтоб твоим людям расплачиваться не пришлось.

Я кивнул старику и вышел наружу. Затекшие ноги сами понесли к общинному бараку. Нужно упасть и закрыть глаза. Чутье выпило меня досуха – в висках уже разгоралась тупая боль, требуя платы.

В бараке стоял густой дух прелой овчины. Мужики еще шумели на улице, ну а я рухнул на свои доски у самой печи, подкинул пару поленьев в огонь и закрыл глаза.

Сон не шел.

Дурная кровь всё ещё кипела, сердце гнало по жилам остатки злой радости. Я забрал руль, но засаду не снял. Волк всё ещё точит на меня клыки. Крыв, растоптанный и униженный на глазах у всей стаи, никуда не испарился. Теперь я для них не просто наглая помеха, а личный враг.

Скрипнула тяжелая дверь. По ногам потянуло ледяным сквозняком. Я нехотя разлепил веки. В дверном проеме стоял Волк.

Он шагнул внутрь, по-хозяйски задвинув за собой засов, и отсекая уличный гомон. Подошел к моим нарам и остановился в двух шагах. Мы молча мерили друг друга взглядами.

Затем Волк усмехнулся.

– Добрая вышла потеха, Кормчий, – негромко бросил он. – Очень добрая. Ты всю стаю на уши поставил. Меня в том числе.

Я молчал, не моргая. Волк качнулся вперед, нависая надо мной:

– Крыв – тупое мясо. Дал злобе залить глаза. Всадил весло в сваю, сломал дрын и сдал гонку. – Он презрительно цокнул языком. – Дурнина. Я так не делаю. Я голову холодной держу и ждать умею.

Повисла тяжелая пауза.

– Поглядим, как ты запляшешь в настоящем деле, Ярик. Гонка по домашней протоке – это забава, а вот поход на незнакомую воду, бой с купеческой охраной, скользкая от крови палуба… – его голос упал до шелеста ножа по точильному камню. – Там всё иначе. Там нет баб на берегу и нет Атамана, который прикроет своим веским словом. Там только река, чужаки… и свои.

Он наклонился ближе. В его глазах застыло спокойствие убийцы.

– А своим, Кормчий, верить надо. В рубке спина-то всегда открыта.

Тонкие губы дрогнули в улыбке, но глаза остались ледяными.

– Очень надеюсь, что ты переживешь свой первый выход на воду. Жалко будет потерять такого… толкового кормчего так глупо.

Он выпрямился, крутнулся на каблуках и двинулся к выходу своей мягкой поступью. У самой двери бросил через плечо:

– До похода, Кормчий.

Его пальцы легли на кованую скобу.

– Волк, – тихо, но жестко окликнул я.

Он замер. Медленно повернул голову. Я смотрел на него снизу вверх, не поднимаясь с досок.

– Заруби себе на носу, – сказал я. – Если Кормчий словит перо в спину – ушкуй в ту же секунду распорет брюхо о камни и тогда мы оба пойдем на дно кормить раков. Вспомни об этом, когда решишь встать у меня за спиной.