Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Речной Князь

Глава 1

Река не прощает, Река не ждет,

Тот не утонет, кто Смерть несет.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Рев шторма. Осколки триплекса хрустят под сапогами в рубке «Полярной Звезды». Ветер сечет лицо, превращая кожу в ледяную корку. Руки, сведенные судорогой от холода, намертво вцепились в штурвал. Корабль ложится на борт, не в силах выпрямиться под тяжестью намерзшего льда.

– Обледенение! – слышу мой собственный сорванный и хриплый голос. – Скалывать лед! Живо! Держим курс! Иначе раздавит!

Удар волны. Темнота…

Ледяная вода ударила в лицо, вышибая воздух из легких. Я дернулся, захлебнулся и забился в кашле, выплевывая речную жижу.

Во рту вместо соли – вкус тины и прелых листьев. Пресная вода.

Река вокруг ревела. Я разлепил веки. Мир крутанулся и ударил по глазам серо-белым месивом грязной пены. Рванул руки к лицу – закрыться от брызг, но плечи намертво завязли.

Грубая пенька впивалась в грудь и запястья. Я оказался намертво примотан к мокрому дереву. Судя по изгибу ствола под лопатками – к форштевню.

Мы неслись по реке. Узкая лодка летела вперед, черпая речную муть. Вода кипела, вздымалась бурунами, била в обшивку с глухим уханьем. Каждый удар отдавался в ребрах.

А прямо по курсу, метрах в шестистах, вставала стена смерти – завал.

Черная масса бурелома, вырванных с корнем деревьев и речного мусора перегородила русло намертво. Поток бился в неё с яростью зверя, взлетая белыми фонтанами брызг. Сквозь водяную пыль щерились осклизлые стволы, похожие на переломанные кости великанов.

Чужое тело зашлось в путах мелкой, жалкой дрожью. Сердце колотилось о ребра, в кровь хлынул животный ужас.

Забитый щенок внутри меня истошно заскулил: Умру! Сейчас размажет! Чужие мышцы забились, сдирая мясо в кровь.

Если я сейчас дам ему волю – мы оба превратимся в фарш. Я мысленно отодвинул этого скулящего подростка от штурвала. Навалился на панику всей тяжестью старой ледовой выучки, глуша ее.

Тихо, тихо. Не паникуй. Теперь я у руля.

Я силой, ломая сопротивление спазмированных мышц, заставил грудную клетку развернуться и перестал дергаться.

Глаза оценили обстановку.

Скорость… узлов двадцать, течение бешеное. Расстояние сокращается. Время до удара – минута. Может, меньше. Шанс выжить при лобовом столкновении – ноль.

Сдохнуть во льдах Арктики, чтобы очнуться привязанным к деревянному корыту и разбиться о бревна? Воде, похоже, плевать, в чём меня хоронить.

Я зажмурился и заставил себя сделать вдох, чтобы окончательно успокоить паникующее тело, мешающее мне трезво мыслить. Времени на эмоции нет.

Раз. Вдох. Холод обжег легкие.

Два. Выдох. Пар вырвался изо рта.

Три. У меня есть минута.

За спиной творился ад. Я не мог повернуть голову, но слышал десяток глоток, которые орали, ругались или молились.

Слышал беспорядочные удары весел – кто-то пытался грести, другие просто били по воде в истерике.

– Гребите! – перекрывая шум воды, хриплым басом ревел голос человека, привыкшего, что его слушаются даже в преисподней.

«Атаман Бурилом», – подсказала чужая память. Тело сжалось от липкого, рабского страха. Оно помнило этого человека и боялось его больше смерти. Но мой разум его не боялся.

– Гребите, пёсьи дети! Назад! Табань!

Бесполезно.

Лодку несло, как щепку. Крики стали громче. С треском лопнуло весло и обломок с грохотом отлетел на настил

И тут прозвучал другой голос. Спокойный, насмешливый и злой.

– Всё, – сказал он с каким-то странным удовлетворением. – Приплыли, Атаман. Конец нам.

Волк.

Это имя обожгло сознание. Чужая память подбросила картинку.

Русоволосая морда в отблесках пламени. Волк наклоняется надо мной, от него несет перегаром.

– Ты, значит, самый глазастый, малявка? – его жесткий палец тычет мне в грудь. – Вякал, что мы не туда идем? Что вода «не так пахнет»?

Рывок. Грубые руки заламывают мне локти.

– Раз такой умный – пойдешь вперед. Будешь нашим «смотрящим». – Хохот, от которого мороз по коже. – Привяжите его к носу. Пускай духи речные его первого заберут, может, нас пожалеют. Жертва нужна.

Значит, они сделали из этого пацана жертву. Кусок мяса, который бросили Реке, чтобы откупиться за собственную тупость.

Я стиснул челюсти так, что зубы заскрипели. Пенька впилась в ребра, выдавливая воздух.

Ну уж нет, ублюдки. Вы привязали не того.

Двести метров.

За спиной творился хаос. Весла бросили. Лодка стала неуправляемым снарядом.

– Прыгай! – взвизгнул кто-то, захлебываясь паникой. – В воду! Прыгай!

– Стой, дурак! На камнях размажет!

Атаман молчал. Он больше не отдавал команд. Они все смирились и сдались. Живые мертвецы.

И в этот миг страх выгорел дотла. Его вытеснила ярость капитана, чей корабль губят идиоты.

Грохот воды стал таким, что закладывало уши. Белая пена взлетала на высоту мачты.

Я сделал глубокий вдох.

Думай. Смотри. Всегда есть выход. Даже в аду есть запасной люк.

Я вперил взгляд в воду перед завалом. В этот кипящий котел бурунов и водоворотов. Там, в хаосе, должна быть система.

Читай реку. Читай течение или сдохни.

Двести метров.

Белые гребни вздымались хаотично. Вода кипела, скрывая под собой смерть. Камни? Топляки? Я вгрызался взглядом в этот пенный ад, пытаясь найти логику.

Тёмная полоса справа – глубина? Или тень от бревна? Бурун слева – точно мель. Центр был сплошной, ревущей белой стеной.

Нет прохода. Даже крысиной лазейки нет. Мы идем в лобовую.

Дистанция сокращалась с пугающей быстротой. За спиной наступила мертвая тишина. Даже молитвы смолкли. Корпус ушкуя содрогнулся. Волна ударила в правый борт, нос вильнул влево.

Никто не выровнял курс. Атаман бросил руль. Команда умерла еще до смерти. Ярость вспыхнула во мне белым пламенем.

И вдруг… мир перевернулся.

Щелчок.

Как будто в голове включили тумблер. Шум воды расслоился. Хаос обрел структуру. Я начал читать гул, а не просто слышать его.

Низкий, утробный рокот – глубокая вода, свободный поток.

Высокий, визжащий свист – вода режется об острые камни.

Глухой, рваный треск – водоворот у бревен.

Звук стал зрением. Вибрация воды нарисовала в мозгу трехмерную карту. Я увидел то, что было скрыто пеной.

Увидел Путь.

Удар волны о корпус чуть не вышиб из меня дух, но видение не исчезло. Наоборот – оно стало четче. Теперь я чувствовал реку кожей. Будто мои нервы проросли сквозь дерево лодки прямо в воду.

Справа – «мясорубка», течение бьет в скалы. Слева – отмель, частокол из острых корней. Центр – стена. Тупик.

Нет выхода? Не может быть. Думай. Ищи.

И я нашел. Чуть левее центра. Там, где из белой пены торчали черные, скрюченные пальцы мертвой ивы. За ними нашлась узкая полоса спокойной воды, уходящая вглубь завала. Игольное ушко.

Но оно там было.

Восемьдесят метров.

– За ивой! – заорал я, перекрывая рев воды. – Левее! За ивой проход! Туда!

Никто не шелохнулся. Гребцы замерли в оцепенении.

– Заткни пасть, щенок! – зарычал Волк, его голос сорвался. – Сдохни молча!

Они не верят. Считают меня безумцем.

Я сжал зубы от злости.

Нужно доказать. Прямо сейчас или мы трупы.

Я снова нырнул в карту и заметил впереди, справа по борту огромный мореный дуб под водой. Вот-вот правый ряд весел превратится в щепки.

Пятьдесят метров.

– Правый борт! – взревел я, вкладывая в крик всю ярость. – Суши вёсла! Коряга!

– Да заткни ты его на… – начал Волк.

КР-Р-РАК!

Звук был страшным. Подводное бревно ударило по лопастям. Вёсла правого борта вырвало из рук, рукояти сыграли назад, с хрустом врезаясь в гребцов. Вопль боли перекрыл шум реки. Кого-то слизнуло за борт. Крик оборвался мгновенно – река проглотила и не подавилась.

Пятьдесят метров.

Это был момент истины. Мои слова стали реальностью мгновенно. Холод прошел по позвоночнику. Карта в голове начала тускнеть, силы уходили, но я вцепился в сознание мертвой хваткой.

Я повернул голову назад, насколько позволяли веревки и рявкнул атаману.

– За ивой! – повторил я, чеканя каждое слово. – Туда, Атаман! Последний шанс!

На секунду все замерло и вдруг над рекой разнесся властный рык:

– Лево руля!

Ушкуй вздрогнул.

– Табань левый борт! Правый – навались! Живо, псы! За иву!

Ушкуй накренился вправо. Центробежная сила швырнула меня в сторону. Веревки впились в ребра, выдавливая воздух, запястья обожгло огнем. Я повис на путах, как кукла, глядя на приближающуюся стену смерти. За спиной творился ад, но теперь этот ад стал управляемым.

– Левый борт – табань! – ревел Бурилом, перекрывая грохот воды. – Правый – навались! Рви воду, братцы!

Лодка задрожала, сопротивляясь течению. Нос начал медленно, мучительно медленно уходить влево.

– Да он же малявка! – взвизгнул кто-то в панике. – Куда он нас ведет⁈ В бревна⁈

– Молчать! – рявкнул Атаман. – Грести! Жить хотите – гребите!

Восемь метров.

Карта в голове начала мигать, как затухающий уголь, но Путь всё еще светился. Узкий проток за мертвой ивой – наша единственная нора.

Ушкуй дернулся. Весла правого борта вгрызлись в воду, толкая корму. Левые тормозили поток. Нос лодки вошел в поворот.

Шесть метров.

Я услышал, как Атаман с шумом выдохнул воздух.

– Суши левые! Все вперёд! Полный ход! Пробиваемся!

Четыре метра.

Ива заполнила весь мир. Скрюченные, черные ветки торчали во все стороны, как щупальца кракена. Вода билась о них, взлетая бешеными фонтанами.

Два метра.

Я зажмурился.

ТР-Р-РЕСК!

Звук был таким, будто ломались кости земли. Ушкуй врезался в ветки. Дерево визжало, царапало борта, хлестало по палубе как плети.

Я был первым. Живым щитом.

Удар.

Толстая ветка хлестнула по плечу, выбив воздух. Другая полоснула по щеке, как ножом. Горячая кровь брызнула на подбородок, смешиваясь с ледяной водой. Меня швыряло в путах, било о форштевень, душило веревками.

Но мы шли. Мы прорывались.

Треск. Хруст. Вопли за спиной.

– Не останавливаться! – голос Атамана тонул в хаосе. – Вперед!

Карта в голове вспыхнула напоследок и погасла. Тьма внутри сомкнулась с тьмой снаружи. Ветки перекрыли небо над нами, превратив день в сумерки. Вода здесь стала черной и страшной. Мы были в протоке.

– Вперед… – прохрипел я разбитыми губами. Сил не было даже на шепот. – Прямо…

Ушкуй рванулся еще раз. Прямо передо мной из полумрака вынырнула тень. Огромный, обломанный сук, торчащий над водой, как копье. Он несся прямо мне в лицо. Я не мог уклониться и не мог закрыться руками.

Мог только смотреть.

Сук ударил в лоб. Свет погас.

Последнее, что я успел подумать: «Курс удержали».

Темнота.

Глава 2

Черная рябь, ледяная муть,

Долог до тризны короткий путь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Темнота отступила рывком.

Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.

– Тьфу ты, пропасть… – кто-то с оттяжкой харкнул за борт.

– Ты чё, пёс шелудивый⁈ – тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. – В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?

– Да пошёл ты к лешему…

– Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!

– Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!

Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.

Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.

Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор – ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.

– … пять вёсел в щепу! Пять! – продолжал бубнить кто-то. – Чем грести будем, культяпками?

– Скажи спасибо, что башку не проломило.

– Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…

Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.

Плеск… Хлюп…

Ушкуй качнуло – и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.

В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.

Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.

– Эй! – связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.

Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.

Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос – так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.

– Псы слепые! – я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. – Разуйте глаза!

Грызня стихла.

– Борт пробит! Правый нос! – я мотнул головой в сторону дыры. – Воду хлебаем!

Кто-то подскочил, перегнулся через борт.

– Атаман! – взвизгнул, кажется, Гнус. – Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!

– Гнус, – послышался голос Атамана. – Сними его.

– Понял! – ответил он, достав нож.

Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза – тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.

Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.

Но я устоял. Намертво вцепился правой кистью в мокрый борт и глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, загоняя боль на самое дно. Не дождутся. Хрен я упаду им в ноги.

Я сполз по дереву, но остался стоять, жадно и со свистом глотая сырой воздух, пока черные пятна перед глазами не растаяли. Под настилом зловеще хлюпала вода.

– Глянь-ка, – гоготнул кто-то из гребцов. – Малёк-то живучий.

Я выпрямился, насколько позволяло изодранное тело. Ушкуй выглядел как выпотрошенная рыбина. В правой скуле, над самым следом воды, зияла рваная дыра. На каждом качке в нее лениво заливалась мутная жижа. Обломки вёсел валялись вперемешку с разбросанным скарбом.

– … как выгребать-то теперь! – надрывался кто-то из мужиков.

– Пасть закрой и черпай!

Бурилом застыл на корме, у потеси. Огромный, ссутулившийся медведь в мокрой, прилипшей к телу рубахе. Атаман молчал, буравя пробоину остановившимся взглядом.

И тут плеск воды разрезал наглый, насмешливый голос:

– Славно ты нас прокатил, Атаман.

Волк сидел на банке ближе к корме, вольготно вытянув ноги. Единственный на всей ладье, кто не махал черпаком. Рядом с ним жались ещё четверо – в кожаных бронях.

Прежний Ярик до медвежьей болезни боялся этих ублюдков. Стая звала их «белой костью». Чистые рубаки. Те, кто пускает чужую кровь, а не льет собственный пот. Они не гнут спины на веслах и не рвут пупки на волоках. Их единственное ремесло – резать глотки при абордаже.

– Прокатил, – процедил Волк, словно катая слово на языке. – Прямиком в завал. Чуть всю ватагу на дно не пустил.

Стая замерла. Чавканье воды под настилом стало оглушительным.

– Я же видел, – Волк подался вперёд, по-волчьи скаля зубы. – Все видели. Когда нас на топляк понесло, ты, Бурилом, мелом изошел и потесь бросил. Встал столбом, пока этот приблуда глотку рвал.

Бурилом молчал. Его лицо окаменело, но его пальцы с силой сжали рукоять топора за поясом.

– Может, на покой тебе пора, а? – издевательски протянул Волк. – Годы вышли. Руки дрожат. Страх под шкуру залез.

«Черная кость» начала затравленно переглядываться. Волк бил наверняка. Атаман и впрямь дал слабину, это видел каждый. Ещё пара вздохов – и власть поменяется прямо здесь.

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. В памяти прежнего Ярика Волк был стихийным бедствием, смертью, от которой нужно прятаться в щели. Но я – не он. Я знал этот типаж: такие «волки» первыми пускают в расход лишние рты. Если он сейчас сожрет Бурилома – мне крышка. Для него я порченый колдун, которого вздёрнут на мачте просто для забавы.

Вариант тут только один – лезть на рожон. Сердце колотилось о ребра, но я понимал: либо я сейчас сломаю Волку игру, либо навсегда останусь полезным холопом, которого рано или поздно забьют до смерти.

Придется идти по очень тонкому льду.

– Бросил руль, говоришь?

Мой голос скрежетнул хрипло, но в мертвой тишине его услышал каждый. Волк медленно, неверяще повернул голову. В его глазах полыхнуло звериное бешенство.

– О-о, – издевательски протянул Волк. – Малёк голос подал. Чего тебе, убогий?

– Атаман руль не бросал.

Я отлепился от борта и сделал шаг вперёд. Колени ходили ходуном, выбитое плечо выло, но спину я держал так, будто аршин проглотил.

– Он его отпустил. Нарочно.

– Да ну? – Волк криво хмыкнул, переглянувшись со своими псами. – И на кой-ляд? Со страху обделался?

– Чтобы вы все дышали, – я говорил спокойно, неотрывно глядя ему прямо в зрачки. – Ты, Волк, железом махать горазд, а в речном деле не смыслишь. Течение било в корму и в борт. Если б Атаман держал потесь жестко, пытаясь вывернуть силой, поток просто сломал бы бревно или вырвал его с мясом.

Я сделал короткую паузу.

– Он отпустил древко, чтоб ушкуй сам вписался в струю, а потом перехватил. Это не трусость, Волк. Так он сберег нам руль.

«Черная кость» закивала. Гребцам, привыкшим ломать весла о дурную воду, эта правда была ясна как день.

Я бросил взгляд на Атамана. Бурилом, до этого стоявший истуканом, медленно поднял голову. Наши взгляды скрестились. Он понял, что я вру напропалую, но вру за него.

Волк медленно поднялся с банки. Огромный, опасный и злой.

– Мастерство, значит? – процедил он, надвигаясь на меня. – А ты у нас теперь кто? Корабел? Или это тебе духи речные нашептали?

– Духи – это когда ты русалок в чарке видишь после третьего жбана, – огрызнулся я.

Кто-то из гребцов хрюкнул от смеха, но тут же подавился под бешеным взглядом Волка.

– А я видел струю, – я не отступил ни на палец, хоть рубака и навис надо мной скалой. – Я чуял, куда вода бьет, потому и орал. Атаман услышал, смекнул задумку и бросил потесь. Мы сработали как одна артель. А ты… ты в это время только меня веревками путать горазд был.

– Пасть захлопни, малявка, – прошипел Волк. Его ладонь легла на рукоять ножа. – Ты нас чуть на дно не пустил своим карканьем. Связал я тебя – и правильно сделал. Водяному жертва нужна была.

– Жертва? – я усмехнулся ему прямо в лицо, чувствуя, как злой кураж выжигает боль в плече. – Я вас вытащил, путь показал, а ты меня вязал. И кто кому теперь кланяться должен?

Желваки на морде Волка заходили ходуном. Он дернулся вперед. Сейчас будет бить.

– Хватит.

Голос Атамана прозвучал негромко, но очень основательно. Бурилом шагнул вперед, вклиниваясь между мной и Волком.

– Малёк дело говорит.

Атаман смерил Волка предупреждающим взглядом. Он принял мою игру. Понял, что я бросил ему спасательный круг, и намертво за него ухватился.

– Поток там бешеный шел. Зажал бы я руль – остались бы мы без руля на камнях. Риск был, но мы прошли.

Он опустил пудовую ладонь мне на здоровое плечо.

– Малец проход углядел. Я принял решение, и мы живы. А кому не по нраву мое кормление – вон борт, вон Река. Плывите сами.

Волк замер. Он смотрел то на насупившегося Атамана, то на меня, и его хищный ум понимал: время ушло. Стая снова смотрела на Бурилома как на вожака, а грамотные слова приблуды сломали ему всю игру. Волк медленно разжал кулак, отступил на шаг и презрительно осклабился.

– Как скажешь, Атаман. Как скажешь. Живы – и ладно.

Волк плюхнулся обратно на банку, всем видом показывая пренебрежение, но я кожей чувствовал его холодный взгляд. Такие не прощают прилюдных обломов. Он затаился, но клыки уже наточил.

Бурилом убрал пудовую руку с моего плеча. Благодарности в его зенках не было – только сухая оценка полезного инструмента. Пока я пригоден, я живу.

– Рука как? – буркнул он, кивнув на мое плечо.

– Выбита.

– Гнус! – рявкнул Атаман на всю ладью. – Сюда греби! Вправь парню кость.

– Я… Атаман, я ж не умею… боязно мне… – заныл Гнус, воровато выглядывая из-за спин гребцов.

– Научишься, – отрезал Бурилом и отвернулся, обрывая разговор.

Он пошел на корму к потеси, а я остался у борта. Злой жар, который держал меня во время спора, начал остывать, и плечо взвыло дурным голосом. Казалось, под кожу вогнали раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивают, пробуя кость на вкус. Ко мне бочком, как побитая дворняга, подползал Гнус.

– Ну? – выдохнул я, чувствуя, как по виску ползет липкая капля пота. – Чего застыл?

– Малёк… – он замялся, теребя грязный кушак. – Я ж никогда… А ну как жилу порву? Или кость хрустнет? Атаман же шкуру спустит…

Я шагнул к нему, превозмогая тошноту. Здоровой рукой перехватил его трясущуюся ладонь. Сжал крепко, заставив замереть. Зафиксировал.

– В глаза смотри, – сказал я тихо, но так, чтоб у него внутри всё замерло. – Гнус! Смотри на меня.

Он испуганно поднял взгляд.

– Дыши, – скомандовал я. – Вдох. Выдох.

Он судорожно втянул речной воздух.

– Ничего ты не порвешь, – я чеканил слова, передавая ему свое спокойствие. – Сделаешь всё справно. Знаешь почему? Потому что я буду говорить, а ты – делать. По моему слову.

– А Атаман?..

– Ответ за мной, – спокойно сказал ему я. – Я велел – я и отвечу. Тебе ничего не будет. Понял?

Гнус моргнул. Осознание того, что с него сняли спрос, подействовало. Плечи у него чуть опустились, паника из глаз ушла.

– Понял… – выдохнул он.

– Вот и молодец. Собрался. Мне нужны твои руки, а не сопли.

Я прижался спиной к дубовому борту, сползая вниз, пока не уселся на мокрый настил.

– Садись напротив.

Гнус опустился на колени. Руки уже не ходили ходуном. Он ждал команды, как преданный пес.

– Обувку скидывай, – спокойно сказал я. – Пяткой упираться будем.

Он быстро стянул стоптанный сапог.

– Теперь слушай. В отсебятину не лезь. Пятку мне в подмышку. Упрись намертво, чтоб не соскользнула.

Гнус аккуратно упёр ногу мне в левый бок. Боль резанула до искр в глазах, я скрипнул зубами, но кивнул ему – мол, добро.

– Хорошо. Теперь хватай руку. Одной за запястье, другой за локоть. Держи мертво, как весло на пороге.

Он взялся на удивление ухватисто.

– Ишь ты, костоправ выискался… – донеслось издевательски со стороны «белой кости».

Гнус дернулся было на голос, теряя настрой.

– На меня смотри, Гнус – спокойно проговорил я, возвращая его из пустоты. – Только на меня. Их тут нет. Есть только моя рука.

Он снова сосредоточился, закусив губу.

– Тяни на себя. Плавно, без рывков. Просто натягивай жилу, как тетиву.

– Тяну… – пропыхтел Гнус. Он отклонился всем телом назад. Боль полоснула по жилам, но я терпел, не сводя с него глаз.

– Добро… держи натяг… еще малую малую толику…

Я чуял, как мышцы упираются, не желая отдавать кость, но Гнус делал всё верно.

– А теперь, – я набрал полную грудь воздуха, – рви на себя и выворачивай руку к борту. Давай!

Гнус зажмурился, лицо его перекосило от натуги, но он выдал всё, что мог.

ХРУСТЬ!

Вспышка белого огня ослепила меня. Я глухо, по-звериному зарычал, откинув голову на дубовый борт. А потом по жилам разлилось блаженное облегчение. Я выдохнул, с трудом разлепляя веки.

Гнус сидел напротив, жадно глотая воздух, и смотрел на меня с испугом.

– Встала? – спросил он едва слышным шепотом.

Я осторожно пошевелил плечом. Сустав сидел в гнезде.

– Встала, – я коротко кивнул ему. – Справил как надо, Гнус.

Его лицо расплылось в неуверенной, но гордой ухмылке.

– Правда?

– Руки у тебя что надо. Спасибо.

Он аж просиял, будто я ему серебряную гривну подарил.

– Ну ты и кремень, Малёк… – восхищенно мотнул он головой. – Другой бы уже всю реку матом распугал.

– Иди и спасибо еще раз, – я устало махнул здоровой рукой. – Заслужил.

Гнус вскочил и почти вприпрыжку побежал к своим. Спину он теперь держал прямо – костоправ, не шутка. Вот так это и строится. Страхом можно заставить гнуть спину, но верность добывается только тогда, когда даешь человеку почуять свою силу. Один в кармане есть.

Я прикрыл глаза. Пальцы здоровой руки мелко задрожали – адреналин пошел на спад. Еще немного, и Волк перерезал бы мне глотку. Я блефовал с пустыми карманами, балансируя на самом краю. Одно неверное слово – и я был бы трупом, а Атаман даже не почесался бы.

Левую руку я бережно прижал к груди. Теперь главное – не дергаться. Связки растянуты, кость еще гуляет. Одно неловкое движение – и всё пойдет прахом.

Тело подлатал. Теперь пора понять где я.

– Эй! – окрик вырвал меня из забытья. – Чего расселся, князёк? Ушкуй сам себя не вычерпает!

Боль в плече стала глухой и нудной, как старая рана, но в голове прояснилось. Я огляделся. Двое парней из молодых лениво махали черпаками у пробоины. Вода прибывала быстрее, чем они ее выкидывали за борт.

Я поднялся, баюкая левую руку, как хрупкий сосуд и шагнул к дыре в борту. Там потел Клещ – здоровый, плечистый детина, которому бы быков валить, а не воду ложкой вычерпывать. Он махал деревянным ковшом, но было видно, что ему тесно и неудобно, он только мешал второму гребцу.

– Клещ, погоди, – я тронул его за плечо здоровой рукой.

Тот обернулся, утирая соленый пот со лба.

– Чего тебе? Атаман велел…

– Атаман велел ушкуй спасать, – спокойно перебил я. – Ты на себя глянь. Силища медвежья, а сидишь тут, воду в ступе толчешь.

Клещ нахмурился, не сразу соображая, куда я клоню.

– Там пять весел в щепу разнесло, – я кивнул в сторону кормы, где гребцы налегали на уцелевшие лопасти так, что жилы на шеях вздувались канатами. – Парни пупки рвут, а ладья еле ползет. Им там твоя спина нужна. Без тебя мы до первых звезд грести будем.

Я мягко, но нажимом потянул черпак из его мозолистых рук.

– Дуй на весло, Клещ. Подсоби мужикам. Ты сейчас там за двоих сработаешь, а с этой лужей я и одной рукой управлюсь. Тут ума много не надо.

Клещ разжал пальцы.

– Ну… дело говоришь, – буркнул он, расправляя затекшие плечи. – Тяжко им там без доброго загребного.

– О том и речь. Навались, пока не закисли.

Он кивнул мне уже без прежней злобы, перемахнул через банку и пошел к корме.

– А ну, подвинься! – рявкнул он на какого-то заморыша. – Дай мастеру сесть!

Я усмехнулся. Сработало. Опустился на мокрые доски, уперся спиной в шпангоут. Зачерпнул мутную жижу правой рукой. Выплеснул.

Плеск.

Вот так. Каждому свое место, чтобы в деле был толк.

Вода была ледяной. Брызги попали на пальцы, и меня словно иглой кольнуло едва заметно, будто искра под кожей пробежала. Я замер на миг, опустил ладонь за борт.

Там, перед завалом, Река пела мне. Я видел дно, чуял каждый камень, каждый поворот струи, словно знал это русло сотню лет. Видел его карту у себя в голове.

А сейчас?

Я прислушался к нутру – только ватная тишина. Словно в глубокий колодец крикнул, а ответа нет. Похоже, вычерпал я себя до самого донца перед камнями. Сила не ушла, просто спряталась, затаилась, требуя времени.

Обладать такой штукой – всё равно что козырь в рукаве держать. Главное, чтобы никто раньше срока про мой дар не пронюхал. Для них я – удачливый малёк, и пусть так и остается. Ведунов на Руси не жалуют – либо в ножки кланяются, либо на костер тащат.

Взмах. Плеск.

Я поймал ритм. Правая рука работала как заведенная. Мимо прошел мужик с мешком сухарей – раздавал корм гребцам. Он прошел мимо меня, даже глазом не повел.

– Эй! – окликнул я его.

Тот притормозил, хмурясь.

– Чего тебе? Не в счет ты. На весле не сидишь – куска не получишь.

– Я воду кидаю, чтоб вы до Гнезда доплыли, а не до дна, – я жестко посмотрел ему в зенки. – Давай еду.

Только сейчас, когда боль в плече притупилась, я почуял, какой внутри голод. Брюхо к хребту прилипло.

Мужик хмыкнул, пожевал губами, оценивая мою наглость. Потом сунул руку в мешок и кинул мне каменный сухарь с куском вяленого мяса.

– Зубастый стал… – проворчал он. – Смотри, клыки не обломай, приблуда.

Я поймал еду на лету. Впился зубами в жёсткое, солёное мясо, пахнущее старым жиром и дымом. Ел жадно, почти не жуя, пока желудок не отозвался спазмом сытой радости. Пока челюсти работали, голова потихоньку начала соображать.

Где я?

Последнее, что помню – рубка «Полярной Звезды». Рёв сирены, обледенение, крен, от которого не выправиться… Ледяная вода, выжигающая лёгкие. Смерть. Я до сих пор помню её солёный вкус, с привкусом ржавого железа.

А потом – пробуждение в теле этого доходяги. Память Ярика была как решето: обрывки страха, вечный голод, чужие пинки. Никакого лада в этой башке не было. Малёк был никем – приблудой, которого подобрали из жалости и держали за скотину.

Я опустил взгляд на свои худые руки. Ледокол. Шторм. Смерть. А теперь я здесь на дикой реке в диком времени. У меня нет даже нормального тела, чтобы просто поднять боевой топор. Если я буду и дальше переть напролом на одном гоноре – меня прирежут во сне. Надо сбавить обороты и стать незаменимым, пока я не обрасту мясом и союзниками.

Что ж, спи спокойно, Ярослав. Теперь за штурвалом буду я.

Я оглядел ватагу. Что мы имеем?

Ушкуйники. Речная вольница. В книжках они были богатырями в шеломах, а на деле – сброд в рваных портах. Ладу у них нет, кольчуги по пальцам одной руки пересчитать и те заношенные, остальные кто в чем. Нищета и голь перекатная. Волк мутит воду, Бурилом едва тянет лямку вожака. По всем законам реки эта команда – покойники.

Они думают, что я «малёк». Полезная щепка, которую можно обстрогать и выкинуть. Пускай думают. Ремонт судна станет моей первой зарубкой. Я капитан. И я заберу этот мостик под себя.

Плеск. Взмах. Плеск.

Солнце медленно сползало к закату, заливая воду кровавой медью.

– Гляди! – гаркнул кто-то с кормы. – Вон оно! Гнездо!

Я поднял голову, отирая пот со лба. Впереди, за густой стеной ивняка, вырастал остров. С воды его и впрямь не признать – место выбрано хитро. С большой воды не видать, протоки узкие, чужак на мель сядет раньше, чем успеет лук натянуть.

Память носителя тут же подбросила картинку. Полтора десятка изб жались к середине острова, на бугре, подальше от большой воды. Лепились друг к другу, как испуганные овцы в грозу.

Ярик помнил этот пейзаж до каждой трещины в бревнах. Вон та изба, самая высокая, с резным коньком – дом Атамана. Рядом – длинная гридница для холостых рубак. Чуть в стороне – кузня и бани у самой кромки.

Над крышами висели сизые хвосты дыма. Ветер принес запах жилья: прелой соломы, навоза и вяленой рыбы. Для прежнего Ярика это был запах безопасности. Стены и миска каши, если повезет.

Для меня же это выглядело иначе. Кривые улочки, покосившиеся сараи, ни одного справного частокола. Не крепость, а лисья нора. Прибежище для тех, кому некуда бежать. Но теперь это мой причал.

Ушкуй, тяжело зарываясь носом, пополз к деревянным сваям. На берегу уже замерла толпа – человек тридцать. Женщины в темных платках, старики, чумазая мелюзга.

Стояли молча. Ни криков, ни радости. Только хмурое ожидание. Они пересчитывали живые головы на борту и смотрели на осадку – ладья шла высоко, значит пустая. Без добычи.