Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Я подобрал с земли толстую палку и с силой воткнул её в песок под наклоном, словно лопасть весла в потоке.

– Вот весло. Вот течение. Если вода течёт прямо на плоское весло, она тупо давит. Если же ты ставишь его под углом – вода обтекает деревяшку и тянет её в сторону. Ты же старый речник. Чувствовал когда-нибудь такое напряжение в рукояти?

Щукарь замер, глядя на палку. Его глаза чуть сузились, вспоминая опыт на веслах.

– Чувствовал… Когда загребаешь в быстрой воде на порогах, весло иногда как будто само рвется вперёд, из рук вырывает.

– Вот! – я торжествующе ткнул пальцем в песчаный чертеж. – То же самое делает парус. Ветер обтекает его и тянет лодку вперёд и вбок, но для этого холст должен быть изогнутым. С пузом. Иначе задумка не сработает.

Щукарь долго рассматривал рисунок на песке. Чесал затылок, хмурился, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул:

– Хитро. Откуда ты, ученый такой, на наши седые головы взялся… Но… – он снова с тоской посмотрел на изуродованную парусину, – как это сшить? Как сделать холст так, чтобы было это твое «пузо», а не просто мешковатая дыра?

Я встал, подошёл к краям порезанной ткани:

– Мы сошьём края не ровно, а внатяг. Вот эти куски, – я показал на отрезанные клинья, – мы распустим на полосы и вошьём обратно, но уже не так, как было. Натянем суровиной так, чтобы в самой середке холст выгнулся дугой.

Щукарь покачал головой, прикидывая объем возни:

– Это морока, Малёк. Блох подковывать.

– Да, – легко согласился я. – Но мы справимся, потому что должны.

Старик саркастично хмыкнул:

– Ты хоть знаешь, пацан, сколько я парусов в своей жизни иголкой прошел?

– Много, – усмехнулся я. – Но таких – ни одного.

Щукарь громко фыркнул, но потянулся к поясу за шилом, толстой иглой и мотком суровой вощеной нити:

– Ладно, розмысл. Показывай как.

Мы начали шить. Толстые нитки до крови резали пальцы, мы делали сотни крепких стежков. Сшивали края, вшивали клинья ткани в середку, заставляя тугой холст топорщиться тем самым пузом.

Щукарь работал молча, яростно пробивая ткань шилом, но я постоянно слышал, как он ядовито ворчит себе под нос:

– Пузо на парусе… Косой клин… Век живи, век учись… Что за бред… Тридцать лет нормально плавал, горя не знал… Теперь кривые тряпки шью…

Но руки его работали уверенно и быстро. Всё-таки он был настоящим мастером. К вечеру у нас был готов странный кусок ткани. Срезанный кверху, с явной выпуклостью в середке и намертво усиленными, прошитыми в три слоя краями.

Мы разложили его на земле, отступили на пару шагов и молча смотрели на дело рук своих.

Щукарь устало покачал головой, вытирая пот со лба мокрой ладонью:

– Уродец. Клянусь рекой, никогда не видел такого ублюдочного паруса.

Я довольно усмехнулся, разминая затекшую поясницу:

– Никто не видел, но тянуть он будет лучше, чем выглядит.

Щукарь посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:

– Если вообще будет.

– Будет, – сказал я уверенно.

Щукарь хмыкнул в седую бороду:

– Ну-ну. Посмотрим. Какое бы мне тебе прозвище придумать за твои выкрутасы? Может, Ветрогон?

– Ветрогон – это ты, старая коряга! – огрызнулся я, а Щукарь, наконец, довольно осклабился.

Мы туго свернули наш «уродливый» парус, отнесли его к лодке и накрыли рогожей от сырости. Первый день закончился.

Второй день.

На второй день я пришёл к карбасу до рассвета. Лодка лежала на боку, словно дохлая рыбина, выброшенная на берег.

Дубина уже был на ногах – из белесой мглы мерно доносились глухие удары тесла и хруст дерева. Я пошёл на звук.

Плотник стоял под навесом, с остервенением обтёсывая две огромные дубовые плахи.

– Здорово, – окликнул я его.

Дубина обернулся и стер обильный пот со лба ладонью:

– И тебе не хворать. Ну и задал ты мне работу, Кормчий. Дуб попался будто из камня рос. Лезвие так и отскакивает. Смотри, – он хлопнул мозолистой рукой по плахам. – Вытесал, как просил.

Я подошёл ближе, провел рукой по дереву. Обвод вышел верный – закруглённый «лоб» спереди, сужающийся, заострённый «хвост» сзади. Края топорщились острыми заусенцами, но это было дело поправимое.

– Добро, – кивнул я. – Теперь их нужно вылизать насмерть, чтобы вода обтекала гладко, без зацепок и водоворотов. Иначе будут тормозить ход.

Дубина шумно вздохнул, разминая затекшую спину:

– Сделаю. Надо еще узнать, выковал ли оси наш кузнец. Микула вчера ругался страшно, божился, что не поспеет.

Как по заказу, из утренней сырости вынырнул кузнец. Выглядел он так, будто его самого всю ночь ковали: под глазами черные провалы, лицо в саже, но в ладонях он крепко сжимал два толстенных штыря с массивными шляпками и петлями.

– Готовы, леший бы вас драл! – прохрипел Микула, подходя к навесу. – Не сплю которую ночь кряду. То «жала» твои, то железо это. На вот, – он с грохотом свалил металл мне под ноги. – Выдержат любую дурную натугу.

Он перевел дух и ткнул пальцем в дубовую плаху:

– Это они? «Лапы» твои?

– Они.

Микула обошёл доски кругом, постучал по дереву кулаком:

– Тяжёлые, зараза… Под водой будут как якоря тянуть. Точно не потонем?

– Не потонем, – отрезал я. – Это не якоря, Микула, это когти в воду. Они не дадут ветру сдуть нас вбок.

Кузнец хмыкнул, но спорить не стал – сил у него для этого не осталось.

После того как Дубина вышкурил наши лапы, мы взялись за дело. Дубина навалился грудью на большой ручной бурав и принялся сверлить борта лодки насквозь, через самые толстые ребра. Сверлил медленно, стараясь не пустить трещину по старому дереву. Кузнец молотом загнал в отверстия оси, подложил с нутра широкие железные бляхи, чтобы распределить упор, и намертво забил чеки.

К полудню «лапы» уже висели по бокам лодки. Две огромные дубовые плахи, торчащие наружу, как нелепые ласты.

Подошёл Щукарь. Долго стоял, жевал губами, уставившись на нашу переделку.

– Ну и уродина, – сплюнул он. – Теперь она точно на навозного жука похожа, которому лапы переломали. Ржать будет вся Река.

Дубина усмехнулся, вытирая руки о грязный фартук:

– Или на щитня. Видел когда-нибудь щитня в гнилом болоте?

– Не видел и видеть не хочу, – огрызнулся старик.

Я взялся за край лапы, с силой дёрнул на себя и потянул вверх. Ось натужно скрипнула, но выдержала. Доска повернулась, поднялась к борту, а когда я её отпустил – рухнула обратно.

– Крепко сидит, – кивнул я. – В воде пойдет легче. Теперь мачта и парус.

Дубина почесал бороду:

– Старая мачта не годится. Дерево надо рубить ближе к носу, чтобы косой клин тянул правильно, так?

– Так, – подтвердил я. – Оставим посредине – лодку будет крутить на воде, как щепку.

Мы залезли в нутро карбаса и выдернули старый огрызок. Дубина вырубил в передней скамье новое гнездо, всадил туда ошкуренное бревно и намертво расклинил. Щукарь натянул оттяжки из толстой пеньки, проверил натяг и наложил мертвые речные узлы.

– Не вырвет, – сказал он, с силой дёргая снасть, от которой зазвенело дерево.

Я посмотрел на Дубину:

– Теперь нужны две длинные жерди.

Плотник удивленно поднял бровь:

– Две? Для паруса всегда одну брали. Рею, поперёк мачты.

– Для прямого паруса – одна, – согласился я. – Для косого – две.

Щукарь нахмурился:

– А вторая на кой-ляд?

Я присел и вывел углём прямо на досках борта:

– Смотри. Ровный плат висит на одной рее поперёк ушкуя.

Я нарисовал привычный им квадрат.

– Но наш клин ставится вдоль карбаса. Нижняя жердь крепится вот тут, у самого комля мачты, – я показал на низ схемы. – А верхняя лесина уходит вверх и в сторону, наискось, вот так.

Я провел длинную косую черту.

Дубина присел рядом, вглядываясь в рисунок:

– Выходит, холст растянут промеж двух жердей со скосом?

– Верно, – кивнул я. – Нижняя лесина держит низ паруса. Верхняя тянет угол в небо. Полотно растянуто между ними, как крыло летучей мыши.

Щукарь озадаченно почесал затылок:

– Морока. На кой-так мудрить?

– Потому что так этот парус можно ворочать туда-сюда, как калитку на петлях, – объяснил я. – Ловить ветер сбоку, а не сидеть сиднем и ждать, пока он в спину дунет.

Дубина кивнул, распрямляясь:

– Уразумел. Какого росту нужны?

Я прикинул на глаз:

– Нижняя – почитай во всю длину лодки. Верхняя – на пару локтей короче.

Дубина ушёл к лесу. Вернулся он не скоро, волоча на плече две ровные лесины.

– Годятся? – тяжело дыша, бросил он их в траву.

– Добро, – сказал я. – Везем парус.

Мы раскатали наш перешитый плат на пожухлой траве. Я показал Щукарю:

– Нижний край привязываем к нижней жерди, через каждую пробитую дыру, чтобы ветром не сдуло.

Щукарь молча достал суровину. Мы стали пришивать жесткую холстину к дереву частыми петлями.

Потом перешли к верхнему углу.

– Эту часть тянем к верхней жерди, – скомандовал я.

Мы намертво притянули верхний угол паруса к тонкому концу косой лесины. Натянули так, что ткань зазвенела, выбрали слабину.

Щукарь отступил на шаг, оглядывая снасть:

– И как теперь эту раскоряку поднимать?

Я обрисовал руками:

– Нижнюю лесину вяжем к мачте сыромятным ремнем. Вот тут, у самого комля. Чтобы она могла свободно ходить из стороны в сторону, а верхнюю жердь потянем на веревке вдоль мачты, наискось.

Я ухватил верхнюю лесину и приставил её к мачте косо – один конец внизу, другой уходит в серое небо.

– Видишь? Парус натягивается промеж двух деревьев. Как тугое крыло.

Дубина уважительно хмыкнул:

– Вижу. Колдовская придумка, но крепкая.

Мы начали подъём. Притянули нижнюю жердь к комлю мачты широким ремнем. Я с силой потянул за веревку, пропущенную через деревянный блочок на макушке мачты. Рея с натужным скрипом поползла вверх, утаскивая за собой вершину косого паруса. Ткань натянулась наискось, от нижней жерди к верхней. Выглядело это непривычно и дико.

Холодный речной ветер с разгону ударил в полотно. Парус громко хлопнул – БАМ! – и раздулся. То самое «пузо», над которым мы ломали спины вчера, сработало как надо. Ткань не повисла пустым мешком, а выгнулась тугим куполом. Старый карбас лежавший днищем на песке, жалобно скрипнул всеми досками и мелко задрожал, силясь поползти вперед.

Щукарь застыл, задрав голову. Дед смотрел на этот надутый ветром купол ошарашенно, разинув рот.

– Стоит… – прошептал он неуверенно. – Как влитой стоит… Ровный парус я понимаю, а это… – он беспомощно махнул рукой в сторону лодки. – Как мешок перекошенный, а тянет.

– Не мешок, дед, – сказал я, намертво перехватывая натянутую как струна веревку за деревянную утку. – Крыло.

– Крыло? – Щукарь нервно сглотнул. – У ладьи не бывает крыльев.

– Теперь есть, – осклабился я.

Дубина обошёл карбас, разглядывая напряженный парус с разных сторон:

– Уродливо, слов нет… но опасно выглядит. Аж руки чешутся посмотреть, как эта тварь по воде пойдет.

Тут к нам подошла Зоя. В руках она несла глиняный кувшин с квасом и тряпичный узелок.

– Мужчины, передохните, – улыбнулась Зоя, ставя на плоский валун узелок. От него одуряюще потянуло печеным мясом и чесноком. – А то на вас лица нет. Весь день на солнцепеке спины гнете.

Микула, который до этого мрачно сидел на колоде, тут же вырос рядом с едой. Сажа на его лице делала кузнеца похожим на оголодавшего упыря.

– Война войной, а брюхо не обманешь, – радостно пробасил он, хватая кусок горячего пирога рукой. – Спасибо, Зоя, а то этот изверг, – он кивнул на меня, – нас своей дурью скоро в гроб вгонит.

Зоя подошла ко мне, ласково стряхнула налипшую древесную пыль с моего плеча.

– Всё получится, Ярик, – тихо сказала она, заглядывая мне в глаза. – Я видела, как ты на воду смотришь. Ты её чуешь.

Её вера грела лучше, чем полуденное солнце. Я устало кивнул, стирая грязный пот со лба:

– Спасибо, Зоя.

– Ладно вам ворковать, – добродушно проворчал Щукарь, жадно отхлебывая холодный квас из кувшина, так что по седой бороде потекло.

– Сейчас только прикинули, как оно встанет, – задумчиво протянул он, вытирая усы тыльной стороной ладони. – Теперь нужно всё опускать и вязать снасти намертво, по-речному. Завтра возни ещё…ууу.

Третий день.

Я горбатился с самого рассвета. Тянул ходовые веревки, проверял выточенные из дуба шкивы, выверял косину паруса. Всё должно было ходить гладко, без сучка и задоринки.

Щукарь помогал, всё ещё ворча под нос про «порченые тряпки», но дело знал крепко. Он был матерым речником. Даже если не верил в саму идею, узлы он вязал так, что их ни один шторм не распустит.

Дубина снова снял дубовые «лапы» и с тупым упрямством тер их песком, снимая мельчайшую древесную пыль. Края становились гладкими, как отполированная кость.

– На кой-так убиваешься? – спросил я, разминая затекшую поясницу.

Дубина даже не поднял головы:

– Ты сам сказал – вода должна обтекать чисто. Значит, вылижу насмерть. Если уж взялся, делай как надо, чтобы перед ватагой стыдно не было.

Я усмехнулся. Речной народ не умел халтурить. Цена ошибки на здешней воде – жизнь.

Четвёртый день.

Дело близилось к концу. Я проверял подъемные снасти швертов – веревки, пропущенные через деревянные кавешки, которые Щукарь хитро сплел накануне. Взялся за толстую пеньку и потянул на себя. Тяжеленная дубовая плаха медленно вынырнула из воды и плотно прижалась к борту. Отпустил веревку – шверт с всплеском рухнул обратно в реку.

– Работает, – выдохнул Щукарь, и в его голосе проскочило искреннее удивление.

– А ты сомневался, старый? – хмыкнул Дубина, забрасывая топор на плечо.

– Я теперь во всём сомневаюсь, – мрачно пробормотал Щукарь. – Наш Малёк как выкинет коленце, так хоть стой, хоть падай. Дожили… у ладьи уши выросли.

Пятый день.

Карбас был готов.

Мы проверили всё в последний раз, ощупав каждую пядь. Оси швертов сидели как влитые. Веревки натянуты туго, нигде дерево не трут. Подъемный ворот ходит без запинки.

Щукарь закончил обход, дернул последнюю оттяжку и выпрямился, утирая пот рукавом рубахи:

– Готово. Всё на месте.

Дубина с силой постучал костяшками по смоленым бортам. Сухое дерево гулко отозвалось:

– Держаться будет. Не развалится старушка.

Щукарь посмотрел на нашу неказистую лодку с нескрываемой тоской. Пожевал губами, а потом тихо спросил:

– Малёк… ты правда веришь в неё? Она ж чудная. Вся перекошенная.

Я устало усмехнулся:

– Хватит меня об одном и том же пытать, дед. Скоро всё сам увидишь.

Щукарь нервно почесал бороду:

– Увижу, увижу. Я просто думу думаю – как бы Бурилом тебя на суку не вздернул, коли мы опозоримся.

Дубина добродушно хохотнул, похлопав старика по плечу:

– Да ладно тебе дрейфить, Щукарь. Если она не поплывет – нас всех засмеют до конца жизни. Тебе-то коптить небо недолго осталось, так что и позор твой быстро кончится…

– Ах ты, паразит молодой! – вызверился Щукарь, замахиваясь на плотника мотком веревки.

К вечеру, когда красное солнце уже цеплялось за верхушки сосен, на берегу неслышно появился Волк.

Он замер в нескольких шагах от карбаса. Долго и молча разглядывал шверты, мачту и сложенный на палубе парус.

Я вытер руки и подошёл к нему:

– Насмотрелся? Или помочь чем хочешь?

Волк перевёл на меня взгляд, помолчал, а потом обронил:

– Я пришел посмотреть, не утонул ли ты часом.

– Так я на песке пока что, – усмехнулся я. – На суше утонуть сложно. И с чего бы главному псу Атамана так волноваться за мою шкуру?

Волк тонко усмехнулся:

– Меня волнует не здоровье. Меня волнует серебро. Ты, Кормчий – ключ к богатству. Если ты завтра пойдешь ко дну в этом корыте… – он кивнул на карбас, – я не увижу ни монет, ни шелка.

Он оттолкнулся от дерева и подошёл к лодке. Обошёл её кругом, разглядывая чудные снасти, которых отродясь на Реке не видывали. Провёл ладонью по борту.

– Выглядит как щитень, – бросил он наконец. – Знаешь такую болотную тварь? В иле копошится. Уродливая, с панцирем и лапами. Щитни не летают, Кормчий. Они ползают. Умом я понимаю, что ты тут нагородил, но представить, как это пойдет супротив ветра – не могу. Чудно.

Я подошел вплотную и посмотрел прямо в его глаза.

– Чудно, – согласился я, не отводя взгляда. – Но через два дня ты увидишь, что даже щитень умеет летать. Если его хорошенько бросить.

Шестой день. За день перед спуском.

С самого утра к нашему участку берега зачастил народ.

Сначала подтянулись любопытные из «чёрной кости». Они мялись поодаль, глазели на лапы-шверты и переговаривались вполголоса. Потом подошли еще десяток зевак.

Я делал последнюю проверку. Щукарь и Дубина тоже хмуро ковырялись в снастях, делая вид, что оглохли.

Но я прекрасно слышал, как толпа за спиной гогочет и тычет пальцами.

– Смотри, смотри! – громко, не стесняясь, заржал щербатый рубака из абордажной команды. – Кормчий слепил жука-плавунца!

Толпа с готовностью грохнула смехом.

– А парус-то гляньте! Кривой, как моя судьба! – подхватил другой.

– Может, он в зюзю пьяный был, когда холстину кромсал? Щукарь, ты никак свои старые портки сушиться повесил⁈

Смех стоял такой, что над рекой с криком шарахались чайки.

Щукарь, стоявший рядом со мной на палубе, побелел как мел.

– Малёк, – прошипел старик, и в его голосе звенела неприкрытая ярость. – Дай я сойду на берег и хоть одному челюсть сверну. Сил нет эту рвань слушать.

Я опустил руку ему на плечо, удерживая на месте.

– Остынь, дед. Пусть ржут сегодня. Завтра, когда мы поднимем этот парус перед Атаманом, они заткнутся навсегда.

Солнце садилось за горизонт, заливая реку багровым светом. Толпа неохотно расползлась по баракам, предвкушая завтрашнее главное представление – позор чужака, который возомнил себя умнее дедовских укладов.

Я опустил руку на борт, поглаживая нагретое за день дерево.

Они видят уродца. Неказистую щепку. Кривую насмешку над речным делом.

А я вижу клинок.

Глава 31

Утро седьмого дня было ветреным. Снаружи что-то надсадно скрипело – то ли ставни, то ли плохо привязанная жердь.

Ветер выл низко и протяжно. Такой не стихнет к обеду. Он будет дуть до самого заката, а то и дольше. «Лучше для смотрин не придумаешь», – подумал я.

Я намотал онучи, обулся, накинул рубаху и вышел наружу. Ветер ударил в лицо сразу, хлесткий и злой. Я прищурился, глядя в небо. Оно было серым, плотным, словно старая дерюга. Облака неслись низко, цепляя верхушки сосен. Река за частоколом потемнела, налилась свинцом и покрылась белыми гребнями – «беляками». Ветер дул с юга. Прямо навстречу течению. Самый поганый для обычного паруса и самый желанный для меня.

Я усмехнулся и отправился к Дарье. Поел горячей каши, перебросился парой шуток со стряпухой, и только потом пошел на берег.

У лодки уже было черно от людей. Казалось, вся ватага высыпала на берег. «Чёрная кость» жалась кучками, «белая кость» стояла с достоинством, поближе к воде. Все смотрели на моего «Плясуна» – так я мысленно окрестил наше детище. Тыкали пальцами, скалились, переговаривались. Лодка лежала у уреза воды, готовая к спуску. Странная, горбатая, с растопыренными по бокам досками-крыльями.

Щукарь возился у борта, в сотый раз проверяя снасти. Дубина стоял рядом, придерживая мачту, монументальный, как скала. Оба выглядели так, словно их вели на плаху.

Я подошёл ближе. Щукарь дёрнулся, обернулся и выдохнул:

– А, явился. Где тебя леший носит?

Я спокойно поправил пояс:

– Завтракал. На голодное брюхо в пляс не пускаются.

Щукарь покачал головой, постучал костяшками по борту:

– Нутро у тебя железное, Малёк, или дурное. Все жилы дрожат, а ты кашу жуешь.

Дубина кивнул мне, серьезный и хмурый:

– Я проверил все узлы с утра. Дважды. Клинья вбил намертво. Не развалится.

Я посмотрел на реку. Волны шли короткие – ветер гнал их против течения, вздыбливая воду.

– Ветер лютый, – тихо сказал Щукарь, чтобы не слышали зеваки. – Может, обождем? Завтра стихнет.

Я покачал головой:

– Нет. Сегодня пойду. Встречный ветер – это именно то, что нам нужно. Если пойдем по тихой воде – скажут, что мы схитрили, а тут всё честно.

Щукарь хмыкнул, пряча улыбку в усы:

– Ну, тебе виднее, кормчий. Только бы кверху брюхом не всплыть.

Я повернулся к толпе. Люди расступились. Впереди стоял Атаман. Руки его, как всегда, были скрещены на груди. Лицо не выражало ни единой эмоции. Рядом Волк – смотрел на лодку не с насмешкой, как остальные, а с любопытством.

Я поймал взгляд Атамана. Кивнул. Он кивнул в ответ и сделал шаг вперед.

– Готов? – спросил он негромко, но так, что гомон за спиной стих.

– Готов, – ответил я.

Атаман прищурился, глядя на реку, где ветер срывал верхушки волн, гоня их против течения. Потом перевел взгляд на меня:

– Ветер в харю. Злой.

– Знаю, – кивнул я. – Для этого всё и затевалось.

– Верно… – протянул Атаман задумчиво. Он помолчал мгновение, словно взвешивая что-то, а потом шагнул к лодке:

– Добро. Я иду с тобой.

Я моргнул, сбитый с толку:

– Что?

– Я сказал – я сяду в лодку, – повторил он тоном, не терпящим возражений. – Если ты пойдешь на дно, я хочу видеть, как именно ты ошибся.

Он резко обернулся к Волку:

– Ты тоже.

Волк удивленно поднял бровь:

– Я? В это корыто?

– Ты, – припечатал Атаман. – Ты просил десять самострелов для своей «белой кости». Ты хотел идти к Прорве. Вот и проверь своей шкурой, стоит ли этот кормчий твоего доверия. Или кишка тонка?

Волк посмотрел на бурлящую воду, на Атамана, потом криво усмехнулся:

– Ладно. Поплыву.

Он подошёл к лодке, с сомнением пнул шверт, потрогал мачту:

– Но если эта щепка кувыркнется, Кормчий, я тебя утоплю своими руками.

Атаман громко, раскатисто расхохотался, перекрывая шум ветра:

– Ты сперва сам выплыви, топор плавучий!

Я усмехнулся. Двое взрослых мужчин, хоть и лишний вес, но и балласт. Лодка сядет глубже, будет устойчивее.

– Спускаем! – скомандовал я.

Щукарь и Дубина навалились на борта. Толпа расступилась, жадно вытягивая шеи. Лодка пошла по песку со скрипом. Боковые «лапы» цеплялись за грунт, словно не хотели в воду, но мы спихнули её.

Вода лизнула нос карбаса, плеснула в борта.

– Держите! – крикнул я Щукарю. – Я первый.

Я перевалился через борт, занял место на корме у рулевого весла. Лодка качнулась, принимая вес. Атаман шагнул следом – сел посередине, уперевшись спиной в мачту. Волк устроился на носу, вцепившись в фальшборт.

Щукарь и Дубина, стоя по колено в воде, толкнули нас изо всех сил.

– Ну, Велес в помощь! – прохрипел старик.

Вода подхватила нас. Лодку тут же начало крутить. Ветер ударил в бок, волны захлестали. Без хода мы были просто щепкой.

Я уперся ногами в днище, перехватил рулевое весло.

– Парус! – заорал я сквозь ветер. – Атаман, тяни веревку!

Бурилом, не задавая вопросов, схватил подъемную и рванул на себя. Рея поползла вверх, скрипя по мачте. Парус раскрылся, хлопнул пушечным выстрелом и надулся.

Удар ветра был страшным. Лодку резко накренило, почти положило на борт. Нас тут же потащило назад и вбок, к берегу. Толпа на берегу взревела. Я видел их перекошенные смехом лица, слышал улюлюканье.

– Тонет! Сейчас перевернет!

– Гляди, задом плывут! Раки!

Волк обернулся ко мне. Его лицо было мокрым от брызг, но в глазах читалось бешенство: «Ну что, Кормчий? Доигрался?»

Я рассмеялся и рванул верёвку справа от себя. Дубовая «лапа» рухнула в воду. Она ушла глубоко, прорезая течение.

Эффект был мгновенным. Словно кто-то схватил лодку за киль огромной рукой под водой. Боковой дрейф прекратился. Лодка вздрогнула, заскрипела всем корпусом, упираясь в воду «лапой».

Я навалился на рулевое весло, разворачивая нос под острым углом к ветру.

– Держитесь! – заорал я и рванул на себя вожжу – шкот. Треугольный парус, до этого полоскавшийся, вдруг натянулся, как барабан. Он встал почти вдоль лодки, поймав ветер как крыло.

И лодка прыгнула.

Она не поплыла – она именно прыгнула вперед. Я почувствовал этот толчок спиной. Шверт вгрызся в воду, не давая нам скользить боком, а парус выжимал из встречного ветра чистую тягу.

Атаман охнул, хватаясь за борт, когда карбас накренился так, что вода забурлила у самого края.

– Твою ж мать! – выдохнул он, а в голосе его был не страх, а чистый восторг.

Волк на носу вжался в скамью. Он смотрел вниз, на воду. А вода неслась мимо.

Мы шли наискось навстречу ветру. Навстречу волнам, разбивая их носом в брызги. Толпа на берегу смолкла. Смех оборвался, сменившись тишиной.

Мы летели.

Я держал курс, чувствуя каждый удар волны в скулу лодки. Рулевое весло билось в руках, как пойманная щука. Парус над головой гудел, натянутый до звона. Карбас резал воду, оставляя за кормой пенный след. Берег с ошарашенной толпой медленно, но верно уходил назад, и мы отдалялись все дальше к середине огромного плёса.

Я оглянулся. Люди на песке замерли, превратившись в истуканов. Даже отсюда было видно – они не верят своим глазам. Лодка шла против ветра, и это ломало всё, что они знали о реке.

Атаман тоже обернулся. Глянул на удаляющийся берег, потом на надутый парус, и вдруг расхохотался:

– Ты сделал это! Вот же сучий потрох, ты это сделал!

Я оскалился в ответ, чувствуя на губах брызги:

– Ещё не всё. Сейчас будем поворачивать.

– Поворачивать? – Волк, вцепившийся в борт побелевшими пальцами, резко обернулся. – Куда? В берег?

– Нет. На другую руку, – крикнул я сквозь вой ветра. – Мы пойдем «змейкой». Ступенями.

Я выждал момент, когда волна будет потише.

– Пригнись!!! – заорал я. – Рея пойдет!

Атаман и Волк инстинктивно вжали головы в плечи.

Я навалился всем телом на рулевое весло, толкая его от себя. Нос лодки начал медленно, неохотно поворачивать, преодолевая бешеный напор ветра. Парус заполоскал, теряя упругость. Рея дрогнула и пошла махом над нашими головами на другую сторону.

– Берегись!

С громким ХЛОП! парус перелетел на левый борт и снова надулся, поймав ветер другой стороной. Я тут же дернул верёвки: поднять правый шверт, опустить левый! Тяжелая доска рухнула в воду с левого борта, вгрызаясь в воду. Лодку резко качнуло, накренило на борт. Волна с шипением перехлестнула через край, окатив Атамана с ног до головы брызгами.

Но мы не остановились.

Лодка вздрогнула, уперлась швертом в воду и снова рванула вперед – теперь уже левее, но всё так же – против ветра.

Атаман выпрямился, отфыркиваясь и вытирая мокрое лицо рукавом. Он смотрел на парус, на бурлящую воду за кормой, на Гнездо, которое становилось всё меньше.

А потом снова захохотал с диким, пьянящим восторгом человека, который оседлал бурю.

– Работает! Мать его через колено, работает! – ревел он, перекрикивая свист ветра. – Мы идем! И грести не надо!

Волк сидел на носу, мокрый, но глаз от воды не отводил. Потом повернул голову ко мне.

– Ты не врал, – крикнул он. – Ты и правда можешь вести её против ветра.

Я кивнул, выбирая слабину вожжи:

– Могу. И тебя научу, если захочешь.

Волк жестко усмехнулся:

– Я воин, Кормчий. Мое дело – сталь. А ты веди. Пока ты так ведешь – я за тобой пойду.

Мы сделали еще два поворота. Два раза карбас менял галс, «змейкой» поднимаясь вверх по течению, туда, куда ни одна лодка под прямым парусом сегодня бы не сунулась.

К середине пути Атаман перестал судорожно цепляться за борт. Он откинулся на мачту, подставив лицо ветру, и смотрел.

– Это… – начал он, когда ветер немного стих, и замолчал, подбирая слова. – изменит всё.

Я глянул на него:

– Что именно?

Атаман обвел широким жестом реку, небо и горизонт:

– Мы – речные волки. Мы всю жизнь были рабами ветра. Попутный – летим. Встречный – рвем жилы на веслах или сушим сухари на берегу.

Я качнул головой, не отрываясь от рулевого весла:

– Не обольщайся, Бурилом. На узкой протоке или мелком перекате тяжелый ушкуй такую змейку не заложит – килем по дну проскребет, да и развернуться места не хватит. Там всё равно на весла садиться придется. Но вот на широких плесах, на больших озерах или в южных дельтах…

Атаман кровожадно осклабился, перебивая меня:

– … Именно там, где жирные купцы стоят на якорях и ждут у моря погоды! Мы будем налетать на них с того бока, откуда они нас отродясь не ждали!

Он посмотрел на косой клин над головой с искренним уважением:

– Ты развязал нам руки, Кормчий, – пророкотал Атаман, глядя на воду. – Теперь мы и правда вольная стая. Никому не кланяемся, даже ветру.

Я лишь ухмыльнулся и налёг на рулевое весло, закладывая последний вираж к берегу.

Мы возвращались к причалу. Лодка, послушная и быстрая, скользнула носом на песок. Я опустил парус, дернул верёвку, поднимая деревянную «лапу» из воды. Щукарь и Дубина, стоявшие на берегу, тут же подхватили борта, втаскивая нас на сушу.

Толпа стояла молча. Десятки глаз смотрели на мокрых, продрогших, но торжествующих нас.

Я перевалился через борт, разминая затекшие ноги. Встал на твердую землю. Меня качало – то ли от усталости, то ли от пережитого напряжения. Атаман выбрался следом, ступая сапогами по песку. Волк спрыгнул последним, легкий и пружинистый, как кошка.

Бурилом вышел вперед. Окинул ватагу взглядом.

– Ну⁈ – рявкнул он так, что в задних рядах вздрогнули. – Где смешки? Кто там языком чесал?

Тишина была ему ответом.

– Вы видели? – Атаман ткнул пальцем в сторону реки, где белели барашки волн. – Ветер в харю, а он идёт!

Народ начал переглядываться и переговариваться.

– Видели!

– Истинное чудо!

– Колдовство, не иначе!

Атаман поднял руку, рубя воздух ладонью.

– Дубина! Щукарь! Ко мне!

Мастера вышли вперед, вытирая руки. Атаман повернулся к нашему главному кораблю, что покачивался у дальних мостков.

– Видите «Змея»? – он указал на корабль.

– Видим, – кивнул Дубина.

– Сделайте с ним то же самое. Крылья по бортам. Косой парус. Как Кормчий скажет, так и делайте, чтобы он летал, а не ползал.

Мастера переглянулись. В глазах Дубины мелькнул ужас от предстоящего объема работы, но он тут же собрался:

– Сделаем, Атаман.

– Сколько времени?

– Ломать – не строить, но тут перестраивать… – прикинул плотник, шевеля губами. – Дня три-четыре на заготовки. Еще столько же на сборку. Две или три седьмицы, Атаман. Если мужиков дашь в помощь.

– Всю ватагу бери, если надо, – отрезал Бурилом. – Начинайте сегодня. Сейчас же.

Он снова повернулся к толпе, набрал в грудь воздуха:

– Слушайте все! Скоро «Змей» получит новые крылья. И мы идём на Юг!

Толпа замерла, ловя каждое слово.

– К Прорве! – голос Атамана гремел над берегом. – Мы пройдем там, где никто не ждет. Мы возьмем золото бусурман! Мы возьмем то, о чём вы даже мечтать боялись!

«Чёрная кость» орала, швыряя шапки в небо. Для них это был шанс вырваться из нищеты, получить долю.

«Белая кость» – воины Волка – молчали, но в их молчании не было прежней насмешки. Они переглядывались, кивали, потому что поняли – добыча теперь реальна.

Я стоял у лодки, прислонившись спиной к шершавому борту.

Щукарь подошёл, с размаху хлопнул меня по плечу, чуть не сбив с ног:

– Ты сделал это, Малёк! Водяник тебя раздери, ты и правда это сделал! А я ведь думал – потонешь!

Дубина подошел следом, почесывая затылок:

– Ну, спасибо, Кормчий… Удружил. Теперь мне неделю спину не разгибать, такого монстра перестраивать.

Но в глазах его плясали веселые искры. Ему не терпелось начать.

– Справишься, – усмехнулся я. – Ты же лучший мастер на реке.