Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

Плата за зрение – боль и дрожь,

Ты это знаешь. И ты берешь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

– Ты вздумал торговаться со мной, приблуда? – прошипел Бурилом. В его шепоте было больше смерти, чем во всех криках Волка.

Я не ответил и тут Волк сорвался.

– Я тебе кишки на мачту намотаю! – взревел он.

Его рука на рефлексе метнулась к поясу за ножом, но ножа на исподнем не было. Волк кинулся на меня с голыми руками.

Я не дрогнул и не отступил ни на палец. Просто сжал рукоять молотка, готовясь к драке.

Но за миг до удара Атаман выкинул свободную руку. Волк на полном ходу впечатался грудью в его ладонь, как в каменный столб.

– Стоять, – не повышая голоса, припечатал Бурилом. – Место.

Волк захрипел, сглотнул и, трясясь от ненависти, отступил на шаг.

Бурилом медленно повернулся ко мне. Теперь я увидел его настоящую ярость.

Он наклонился к самому моему лицу. Изрезанная шрамами кожа почти касалась моего носа.

– Ты вытащил корабль из грязи. Молодец, – процедил Атаман. – Но это не делает тебя бессмертным. Я прямо сейчас прикажу швырнуть тебя в воду с валуном на шее, и никто слова не скажет. Твоя борзость сгниет на дне вместе с тобой. Понял?

Хватка на руке стала невыносимой, но я не отвел взгляда. Мне нечего терять, и он мог прочитать это в моем взгляде.

Тишина затягивалась.

Наконец губы Атамана дрогнули. На его лицо выползла кривая усмешка.

– Кто много на себя берет, тот за слова свои хребтом отвечает, – громко бросил Бурилом, так чтобы все слышали. – Ответишь за дерзость?

Я коротко кивнул.

– Добро.

Атаман отпустил мою руку и рявкнул через плечо:

– Дарья!

Женщина, кутаясь в платок, испуганно вынырнула из толпы.

– Кормить его будешь трижды в день. Как воинов. Каша, мясо, хлеб.

Она торопливо закивала.

Бурилом снова перевел взгляд на меня: – В кузне работать дозволяю. но с Микулой сам договаривайся.

Я кивнул.

– Слушай сюда, Малёк, – Бурилом вперил в меня взгляд. – К закату эта дыра должна быть зашита. Так, чтобы ни капли не сопливило. Если солнце сядет, а вода найдет щель – я лично накормлю тобой раков.

Он выдержал паузу.

– Сделаешь – получишь сухой угол у печки в общем бараке. Понял?

– Понял, Атаман.

Бурилом тяжело развернулся и молча пошел к своей избе. Толпа расступалась перед ним.

Волк напоследок оскалился. Его взгляд ясно говорил: «Ты сам залез в петлю, щенок. Мне осталось только выбить табуретку».

Люди расходились неохотно, оглядываясь и шепчась. Щукарь задержался. Подошел вплотную и мрачно глянул на меня.

– Атаман слов на ветер не бросает, парень. Зальет воду – пойдешь на дно. Рука у него не дрогнет.

И старик побрел прочь.

Туман редел. Первые лучи теплого солнца мазнули по берегу.

Уговор скреплен кровью. Ставка – моя жизнь, а награда – первый шаг со дна этой выгребной ямы. До заката оставалось десять часов.

Хватит за глаза.

Я приставил зубило к дереву.

БАМ!

Звук снова покатился по реке, но на этот раз никто не вышел ругаться.

БАМ! БАМ! БАМ!

* * *

Через некоторое время желудок скрутило спазмом, напоминая, что со вчерашнего дня внутри пусто.

Поварня пряталась в приземистой, закопченной избе. Дым валил из трубы сизым столбом. Запах вареного мяса, прелого зерна и горящих дров ударил в ноздри так, что рот мгновенно наполнился слюной.

Я толкнул тяжелую дверь.

Дарья стояла у пышущего жаром устья печи, мешая варево в котле. Дверь скрипнула. Она вздрогнула и замерла. В её глазах я прочел настороженность.

– Чего приперся? – бросила она, перехватив деревянную поварешку как дубину.

– Давай мою пайку, – ответил я спокойно. – Атаман велел кормить трижды.

Дарья поджала губы, но спорить не посмела. Зачерпнула со дна наваристую кашу, с чавканьем плюхнула её в выскобленную деревянную миску, а сверху швырнула увесистый кусок вареного мяса. Сунула миску мне в руки, пряча глаза.

Я молча кивнул и шагнул к порогу.

– Малёк, – глухо окликнула она в спину.

Я обернулся. В её взгляде сквозило предупреждение и беспокойство.

– Ты по мертвому льду идешь, парень, – сказала она тихо. – Волк тебе этого позора не спустит. Да и дружки его тоже.

– Значит, буду идти быстро, – улыбнулся я и вышел на морозный воздух. – Особенно когда другой дороги нет.

Присел прямо на крыльцо. Сожрал всё минут за пять, обжигая глотку и почти не жуя жесткое мясо. Вылизал деревянное дно дочиста. Тело мгновенно отозвалось горячим потом – топливо пошло в топку. От горячей еды немного разморило и я дал себе пару минут насладиться приятным чувством сытости.

– Посидели и будет, – подгоняя сам себя, встал со ступеней, вернул Дарье миску и отправился к кораблю.

У стапеля присел на корточки у пробитой скулы ушкуя. Щель шириной в полкулака, края измочалены. Местные, наверное, просто забили бы ее паклей со смолой, но я знал: так не пойдет. Корабль – не изба. На речной волне деревянный корпус дышит. Эту игру досок ни одна смола не выдержит – выжует и выплюнет конопатку через пару часов хода.

Нужна жесткая сцепка, чтобы намертво сковать доски железом, но без новой пакли тоже не обойтись – она пойдет на герметизацию шва.

Я поднялся и пошёл искать Щукаря. Нашёл старика у сарая со снастями. Он сидел на перевернутой колоде и узловатыми пальцами распутывал канаты вместе с двумя работягами.

– Старик, – окликнул я. – Мне нужны свежая пакля и горшок смолы.

Щукарь исподлобья глянул на меня, кряхтя поднялся и пошаркал в темный угол сарая. Вытащил оттуда увесистый моток жесткой пакли и глиняный горшок с застывшей черной жижей.

– Держи, Малёк, – глухо сказал он, сунув мне припасы. – Делай по уму, чтобы ушкуй на дно не пошёл.

– Не пойдет он на дно, – отрезал я, забирая горшок.

Щукарь усмехнулся в бороду:

– Котелок у тебя варит, это я видел. Поглядим, как руки сработают.

Я вернулся к ладье. Бросил припасы на землю и снова взялся за молоток и зубило, продолжая грязную работу. Чтобы загнать скобы и залить новый шов, нужно сперва вычистить старую гниль.

Старая конопать сидела намертво, закаменев от времени и воды. Приходилось выдирать её по клочкам, сдирая костяшки пальцев о грубое дерево. Я долбил минут двадцать, очищая края пробоины до здоровой древесины. Рана в борту оказалась даже шире, чем я думал с первого взгляда.

Сомнений не осталось. Одной паклей не обойтись. Нужна арматура, которая свяжет две доски в единый монолит.

Я вспомнил схемы аварийного ремонта. Стянуть доски друг к другу я не смогу – они намертво прибиты к шпангоутам, сдвинуть их нереально, но я могу запретить им двигаться.

План созрел быстро.

Мне нужны железные скобы. Если забить их поперек щели и загнуть концы изнутри, они сработают как арматура и свяжут две доски в единый монолит. Когда края перестанут тереться друг о друга, пакля со смолой будут держать воду намертво. Механическая фиксация плюс герметизация. Это сработает.

Теперь мне нужны скобы. Я поднялся и пошёл через Гнездо в кузницу.

* * *

Я толкнул тяжелую дверь. Жар из горна ударил в лицо удушливой волной, вышибая пот. Воздух скрипел на зубах от угольной пыли.

У наковальни высился Микула – широкоплечий мужик с седой гривой. Его мощные руки, сплошь покрытые белесыми шрамами от окалины, ритмично обрушивали тяжелый молот на багровое железо.

Я замер у порога. Рубаха тут же намокла и прилипла к хребту. Микула не повел и бровью. Он держал заготовку клещами намертво, а молот плющил её с оглушительным звоном.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Я ждал. Говорить мастеру под руку – верный способ получить клещами в лоб.

Микула закончил и с шипением сунул багровое железо в бадью. В закопченный потолок ударил столб пара. Только тогда кузнец вытер ладони о засаленный кожаный фартук и исподлобья глянул на меня.

– Заблудился, приблуда? – буркнул он, берясь за мехи. – Кухня в другой стороне.

– Мне нужно железо, мастер, – бросил я, перекрывая гул пламени. – И твой молот. Атаман дал добро.

Микула замер, а потом медленно повернулся всем своим медвежьим корпусом.

– Атаман, значит? – он смачно сплюнул в опилки. – И что такому важному гусю понадобилось? Меч-кладенец выковать? Или кольчужку по размеру ушить?

Яда в его голосе хватило бы на десяток стрел.

– Скобы, – ответил я, пропуская насмешку мимо ушей. – Длинные. Нужно стянуть сломанные доски борта. И помощь с клиньями.

Кузнец фыркнул и с грохотом швырнул клещи на верстак:

– Ишь, прыткий. Вчера из грязи вылез, сегодня уже корабел. Ты хоть раз молот в руках держал, сопляк? К наковальне знаешь, с какой стороны подходить?

– Не держал, – честно ответил я, шагнув ближе к огню. – И не собираюсь учить тебя твоему ремеслу. Ты лучший кузнец в Гнезде. Я не скажу, как ковать. Я скажу, что именно нужно ладье, чтобы она не пошла на дно. Моя задумка – твоя работа.

Микула прищурился. Грубая лесть вперемешку с наглостью сбила с него спесь.

– Задумка… – протянул он, уже без злобы. – Ну, показывай. Но если это блажь – вылетишь отсюда вместе со своими железками.

Я взял из дровенника широкий кусок бересты, взял с верстака кусок угля. Быстро набросал две доски борта, а поперек них – жирную П-образную линию. Кузнец навис надо мной, скептически скрестив обожженные руки на груди.

– Скоба, – сказал я. – Прошьет обе доски насквозь. Изнутри загнем концы и вобьем обратно в дуб.

Я протянул ему чертеж.

– Пакли мало, Микула. На волне борт дышит. Доски трут друг друга, любую конопатку выжуют. Железо стянет их намертво, как шов на ране, а поверх уже зальем смолой.

Кузнец взял бересту. Нахмурился.

– Как шов, значит… – пробормотал он. – Смысл есть. Железо не даст дереву играть.

Он поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло удивление.

– А клинья куда? Тоже в борт?

– Для мачты, – покачал я головой. – Гнездо расшатано. Надо расклинить, иначе на порогах вывернет с корнем.

Микула хмыкнул, возвращая чертеж:

– И про мачту углядел… Ты слишком много знаешь для «малька». Откуда понимание-то? Опять скажешь – духи речные нашептали?

Я усмехнулся. С мастером надо говорить как мастер.

– У дерева и железа свой язык. Я просто умею слушать. Дерево просит клина, а порванный борт – железа.

– Язык, значит… – Микула криво ухмыльнулся. – Складно звонишь, но если твои скобы на волне лопнут – я Атаману скажу, что это ты металл запорол.

– Договорились, – кивнул я. – Если лопнут – я пойду раков кормить. А если удержат – с тебя нож. Хороший.

Микула прищурился, оценивая дерзость, а потом лающе захохотал:

– Ишь ты! Ладно. Будут тебе скобы.

Кузнец развернулся к горну и навалился на мехи. Пламя взревело ярче, выжигая остатки кислорода. Микула сунул толстый прут в угли и замер в ожидании.

В темном углу кузни жался тощий мальчишка-подмастерье, перемазанный сажей. Он пялился на меня широко раскрытыми глазами, будто я был лешим, вышедшим из чащи.

Микула выхватил из огня слепящий, раскаленный добела металл. Бросил на наковальню и обрушил молот.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Тяжелый молот с оглушительным лязгом обрушился на наковальню. Багровое железо брызнуло искрами, неохотно расплющиваясь под безжалостными ударами.

– Ширина? – гаркнул Микула, не сбивая ритма.

Я подошёл ближе к жару:

– С ладонь. Буквой «П» и ножки тяни длиннее. С запасом.

Кузнец замер, опустив молот:

– На кой-ляд длинные? Борт-то тоньше.

– Хочу прошить насквозь и загнуть концы изнутри, – пояснил я. – Чтобы встали как мертвые заклепки. Вобьешь просто так – на порогах расшатает и выплюнет, а с загнутыми – хрен вырвет.

Микула хмыкнул.

– Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.

Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.

– Клинья свои сам теши, – бросил кузнец через плечо. – Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.

Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.

Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.

Удар. Дуб недовольно хрустнул.

Удар. Полено с треском развалилось надвое.

Я гнал от себя усталость, вырубая из неподатливого дуба грубые треугольные заготовки. Руки гудели, содранные вчера мозоли снова лопнули, пачкая топорище сукровицей, но я не останавливался. Из кузни мерно бил молот.

Когда я вернулся в удушливый мрак кузницы с охапкой грубых заготовок, на верстаке уже остывали три черные скобы.

Микула мазнул взглядом по моим поленьям:

– Для сопляка – сойдет. Теперь до ума доводи.

Он выхватил один из клиньев, прижал к верстаку и с силой прошелся скобелем, срезая толстую стружку.

– Угол держи ровный, гладь в ноль. Иначе на полпути застрянет или щепу даст. На, теши.

Я расположился на полу, зажав дубовую заготовку между коленями, и начал снимать жесткую стружку.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наковальня звенела. Скобель с хрустом вгрызался в дуб. С громким шипением раскаленное железо погружалось в бадью, выплевывая клубы пара. Жара выжимала из тела последние соки. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью, рубаха намокла так, хоть выжимай. Тощий подмастерье в углу без остановки качал мехи, похожий на чумазого чертенка.

Наконец в воду с громким пшиком полетела последняя скоба.

Я отбросил нож и сгреб в кучу пятнадцать гладких клиньев. Дерево скользило от моего пота.

Микула вытер багровое лицо подолом кожаного фартука и криво усмехнулся:

– Ну, железо свое взяло. Твоя очередь, корабел. Показывай, чего твоя задумка стоит.

Я сгреб еще теплые скобы и клинья в охапку:

– Спасибо за работу, мастер.

Микула посмотрел на меня уже без прежнего презрения:

– Руки у тебя растут откуда надо. Как звать-то? А то всё «малёк» да «приблуда».

– Для Гнезда я – Малёк, – ответил я спокойно. – А так – Ярослав.

Микула хмыкнул, покачав седой головой:

– Ну, бывай, Ярик. Если сегодня ладью не утопишь – глядишь, и ватага твое имя выучит.

Я шагнул из полутьмы кузни на слепящий свет, прижимая к груди охапку еще теплых скоб и гладких дубовых клиньев. Солнце перевалило зенит. До заката оставалось часов восемь.

Внутри всё оборвалось еще за десяток шагов до стапеля.

Рана в скуле ушкуя, которую я с утра кропотливо зачищал под железо, теперь зияла рваной, уродливой пастью размером в две моих ладони.

Я сбросил клинья на землю и подошел вплотную. Края борта были зверски, по-варварски измочалены. На затоптанной грязи белели свежие щепки. Кто-то остервенело ковырял здесь топором, намеренно выламывая целые куски просмоленного дуба. Моток пакли и горшок со смолой бесследно исчезли. Берег был пуст.

Я медленно выпрямился. Идиоты. Разворотили свой собственный корабль, грозя пустить на дно всю ватагу, лишь бы утопить лично меня.

Железом тут больше не поможешь. Зазоры стали слишком огромными – скобы не стянут изломанные края. План рухнул. Нужно было другое решение, и быстро. Атаман ждать не станет.

Я круто развернулся и пошел к сараям.

Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.

– Что стряслось, парень? – хрипло спросил он, отбрасывая канат.

– Беда, старик, – бросил я, остановившись в шаге от него. – Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.

Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.

– Разбирайте без меня, – бросил он мужикам. – Скоро буду.

До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов – речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.

У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.

– Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, – выдавил старик. – Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?

– Всё подчистую.

Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.

– Волк.

– Он или его шавки. Один леший, – я не сводил взгляда с изуродованного борта.

– Паскуда… – Щукарь снова в сердцах сплюнул. – Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.

– Знаю.

Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.

– И что делать думаешь? – спросил он, понизив голос. – Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься – вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.

Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.

– Стягивать не будем, – отрезал я. – Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.

Щукарь нахмурился:

– Иначе? Как?

Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.

– Ставим заглушку. Снаружи – доска, под нее – кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.

Я жирно дорисовал вторую часть схемы.

– А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.

Я посмотрел старику в глаза:

– Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.

Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились – старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.

– Леший тебя дери… – прошептал он наконец. – Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… – он снова впился глазами в угольные линии, – … должно сдюжить.

– Другого выхода нет, – хмуро ответил я.

Щукарь хлопнул себя по коленям:

– Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?

– Две крепкие доски. Наружная – шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики – двое-трое, чтобы снаружи подержали.

Щукарь коротко кивнул:

– Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… – он глянул в сторону сараев, – Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.

– Тогда быстрее. Солнце не ждет.

Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.

Обязано сработать.

Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.

– Принесли, – выдохнул Щукарь. – Командуй, Малёк.

– Сначала внешняя часть, – бросил я.

Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.

– Взяли! – скомандовал я Щукарю и мужикам. – Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.

Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.

– Гнус, лезь внутрь! – гаркнул я. – Как конец скобы прошьет борт – подкладывай плашку и сразу загибай намертво!

– Понял! – Гнус перемахнул через планширь.

Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.

ДЗЫНЬ!

Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Скоба прошила заплатку и борт насквозь.

– Загибай! – заорал я.

Изнутри ухнул молот Гнуса.

– Вторая!

– Готово!

Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.

– Отпускай! – крикнул я.

Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.

– Заплатка сидит, – хрипло выдохнул я. – Теперь забиваем мясо.

Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.

Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.

– Гнус! Доску!

Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки – массивной поперечной скамьи – оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.

– Клинья давай. И кувалду!

Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.

Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.

БАМ!

Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.

БАМ! БАМ! БАМ!

Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.

БАМ! БАМ! БАМ!

Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.

Всё. Городьба моя встала намертво.

Встречный упор сработал. Изнутри – раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи – прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.

Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.

– Готово, – выдохнул я, не поднимая головы. – Не сорвет.

Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.

– Хитро, – глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. – Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?

Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.

– Река покажет. Другой проверки не бывает.

Старик мрачно кивнул:

– Зальет воду – пойдешь на дно. А если удержит…

Он не договорил, но я и так знал. Если удержит – я заберу у Волка еще кусок власти.

Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.

– Вычерпываем воду из нутра, – скомандовал я. – Сушим дно.

Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.

Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.

Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.

Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.

– Закончил? – сухо спросил он.

– Закончил.

– Спускаем.

Толпа жадно, единым гулом выдохнула.

Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:

– Малёк… сдюжит?

Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.

Я молча кивнул.

– Навались! – гаркнул Щукарь мужикам.

Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.

Всплеск. Корабль вспорол воду.

Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.

Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь – сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.

Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.

Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.

Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.

В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину – он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.

Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.

Замер.

А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых бровей он посмотрел мне прямо в глаза.