Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Плотник посмотрел на стальную дугу, лежащую на верстаке, потом на меня. Уважительно кивнул:

– Понял. Начинаем.

Следующие пол дня слились в одну сплошную лихорадку. Дубина вставил стальную дугу в паз на носу ложа. Микула принес стальные скобы, и мы намертво притянули металл к дереву, прокладывая стыки кожей, чтобы шата не было.

Затем – замок. Микула достал выточенный «орех» и длинный спусковой рычаг, который он сделал еще в первый день. Вставили штифты. Затем закрепили стремя.

– Ну-ка… – прохрипел кузнец, нажимая на спуск.

Щелк.

Орех провернулся мягко, без заеданий.

– Добро, – кивнул я. – Теперь тетива.

Мы с Микулой переглянулись. Кузнец почесал в затылке грязным пальцем. В кузнице повисла неловкая пауза. Мы так увлеклись ковкой, цветами побежалости и подгонкой железного замка, что напрочь забыли про самое главное. Из чего ее делать? Обычная веревка тут не пойдет – стальная дуга порвет ее в клочья при первом же спуске.

Плотник окинул нас с Микулой насмешливым взглядом, безошибочно прочитав растерянность на наших лицах.

– Ковали, мать вашу. Железа наворотили страшного, а стрелять чем собрались? Пальцем болт толкать?

Он сходил на улицу и вернулся, а потом бросил рядом с самострелом туго сплетенную тетиву из льняных нитей, плотно обмотанную по центру суровой ниткой и пропитанную воском.

– Полдня плел и варил, – буркнул Дубина, поймав мой взгляд. – Знал же, что вы, железные лбы, за своим горном про нее забудете.

– Спас, Дубина, – честно сказал я, забирая тетиву. Она оказалась плотная, жесткая, почти как деревянная. – То, что надо.

К полудню на верстаке лежал грубый самострел.

Я провел ладонью по прикладу.

– Спасибо, мужики, – сказал я искренне. – Вы сделали отличную работу.

Микула устало отмахнулся:

– Ты придумал. Мы только молотками махали.

– Посмотрим, как оно стреляет, – буркнул Дубина, но в глазах его горел азарт.

– Сейчас и узнаем, – ответил я.

Я должен был проверить его сам. До того, как показывать Атаману. Если сталь лопнет – пусть лучше в моих руках, здесь, а не на глазах у всей ватаги.

Я взял широкий кожаный пояс с железным двойным крюком. Туго затянул на поясе. Взял самострел. Вставил ногу в стремя. Наклонился, накинул крюк на толстую тетиву и потянул вверх, работая спиной и ногами.

Сначала показалось – дохлый номер. Сталь стояла насмерть, словно я пытался сдвинуть с места скалу. Мышцы на бедрах тут же задрожали от напряжения, в пояснице угрожающе стрельнуло. У стены презрительно хмыкнул Волк. Он ждал, что я сейчас просто пупок развяжу или кишки выплюну. Массы во мне не было, один костяк да жилы.

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, выдохнул весь воздух из легких и рванул вверх всем своим скудным весом, откидываясь назад. Сухожилия натянулись до звона, перед глазами поплыли темные круги. Казалось, позвоночник сейчас просто хрустнет пополам.

Тетива пошла с жутким натужным скрипом гнущегося железа и треском дерева. Стальная дуга нехотя поддавалась, накапливая внутри себя чудовищную энергию. Я тянул, пока в глазах не потемнело окончательно.

Клац!

Короткий конец спускового рычага мертво заскочил в паз «ореха». Тетива зафиксировалась.

– Во дура-то! – уважительно протянул Микула. – Ну если уж худой Ярик смог, то мужики справятся.

Я взял короткий болт, который выстругал Дубина для пробы. Вложил в желоб.

Поднял оружие, упер приклад в плечо. Прицелился в дальнюю стену кузницы, в толстое бревно.

В кузнице повисла тишина – все замерли.

Я нажал на рычаг.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась, швырнув болт. Свист – и глухой, смачный удар. Болт вошел в бревно почти на пол ладони.

Микула подошёл к стене, ухватился за торчащий хвостик. Дёрнул. Ещё раз. Уперся сапогом в стену и потянул на себя всем весом. Болт даже не шелохнулся, засел намертво. Кузнец с досады рванул его вбок – толстое древко громко хрустнуло и сломалось, оставив в бревне занозистый огрызок.

– Леший побери… – выдохнул кузнец. – Эта дура пробьет щит. К гадалке не ходи.

– Или кольчугу, – добавил Дубина, глядя на дыру в стене. – Если болт будет с граненым жалом.

– У меня есть таких пяток, – Микула завозился, отыскивая бронебойные наконечники в своих запасах.

Я выдохнул и обернулся глянуть на Волка. Он стоял у двери и лицо его было непроницаемым, но глаза…

Насмешки в них уже не было видно. Опытный убийца только что увидел смерть и сильно заинтересовался.

– Пора, – сказал я. – Атаман ждет.

– Я с тобой, – Микула вытер грязные руки о фартук. – Хочу видеть их рожи.

– И я, – поддакнул Дубина.

Мы вышли из кузницы процессией. Я с оружием, мастера по бокам, Волк – мрачной тенью за спиной.

Ватага знала об уговоре, и весть о том, что Кормчий вышел из кузницы, разлетелась мгновенно. Люди стекались к пятаку, провожая нас взглядами. Я шёл к избе Атамана, глядя только вперёд. Тяжесть самострела в руке придавала уверенности.

Когда пришли Бурилом уже ждал на крыльце. Рядом – Щукарь и десяток старших бойцов.

Я остановился в пяти шагах.

– Срок вышел, Атаман, – сказал я громко, чтобы слышали все. – Оружие готово.

Атаман окинул взглядом самострел в моих руках, потом посмотрел мне в глаза:

– Слова, Кормчий. Покажи дело.

Я кивнул:

– Щит ставьте какой не жалко.

Атаман махнул рукой. Двое дружинников вынесли старый, посеченный в боях, но крепкий щит. Его установили, подперев кольями.

Толпа сомкнулась кольцом, затаив дыхание. Стало тихо, только речной ветер шумел в соснах да брехала собака.

Я вставил сапог в стремя. Наклонился. Зацепил стальной крюк за тетиву и выпрямился одним слитным рывком, вкладывая в движение всю силу ног и спины. Лицо обдало жаром, мышцы взвыли от натуги. Ещё раз это упражнение точно не потяну…

Клац!

Тетива запрыгнула в замок. По толпе прошел шепоток – ворот крутить не нужно, но силища для такого натяга требовалась дурная.

Дубина протянул мне болт с граненым наконечником, похожим на долото.

Я вложил смерть в деревянный желоб. Вскинул приклад к плечу. Совместил наконечник болта с центром щита, беря чуть выше с поправкой на дистанцию.

Волк стоял рядом с Атаманом, не отрывая взгляда от моих рук. Атаман подался вперед.

Я задержал дыхание и плавно, с силой прижал длинный рычаг к ложу.

КЛАЦ!

Резкий, сухой лязг.

ВЖ-Ж-ЖУХ!

Короткий болт смазался в воздухе, исчезнув из виду.

ТРАК!

Звук удара был таким, словно кто-то с размаху вогнал топор в сухое полено. Щит на кольях дернулся, подпрыгнул, и с грохотом завалился набок.

Глава 29

Мертвым – покой, а живым – война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Оглушительный треск разорвал тишину. Щит от удара соскочил с кольев, крутанулся и шлепнулся на землю.

Толпа ахнула единым выдохом, полным потрясения.

Двое дружинников сорвались с места, подбежали к мишени. Один заглянул за обратную сторону щита и, обернувшись, заорал, размахивая руками:

– Насквозь! Пробил! Жало на ладонь вышло!

Народ загомонил ещё громче. «Черная кость» так вообще восторженно и зло заорала. Гнус захлопал в ладоши, Рыжий засвистел в два пальца. Гребцы толкали друг друга локтями, скалясь: их Кормчий, их «малёк» утер нос зазнавшейся элите. Доказал, что его слова – не пустой звук.

«Белая кость» молчала. Старшие бойцы смотрели на пробитый щит с мрачным недоверием. В их глазах читался страх. Они поняли то, чего пока еще не понимали гребцы: этот болт прошил бы их кольчуги так же легко, как сухую доску. Вся их броня, все их умение – всё это в одночасье стало бесполезным против этой машины.

Атаман молчал. Он смотрел то на щит, то на самострел в моих руках. Его лицо оставалось каменным, но я видел по глазам, что он обдумывает и взвешивает мощь оружия, которое я им только что продемонстрировал.

Наконец он повернулся к Волку:

– Что скажешь?

Волк молчал долго. Он смотрел на болт в щите так, словно увидел призрака. Потом перевел взгляд на меня и впервые ухмыльнулся. Волк принял новые правила игры.

Он протянул руку:

– Дай сюда.

Я молча протянул ему самострел. Волк перехватил оружие, взвесил в руках, оценивая баланс. Провел широкой ладонью по гладкому дубовому ложу, коснулся стали дуги. Он изучал его как воин изучает новый клинок.

– Пояс, – коротко бросил он мне.

Я снял с себя пояс с крюком и отдал ему.

Волк застегнул ремень на талии. Вставил сапог в стремя, наклонился, зацепил крюк за тетиву. Этому здоровяку не пришлось даже особо напрягаться – одним мощным движением спины он распрямился, вытягивая стальную дугу.

Щелк.

Тетива села на орех. Дубина протянул ему новый болт.

Волк вложил его в желоб, вскинул приклад к плечу. Прицелился. Его руки, привыкшие к топору, держали самострел как влитой. Толпа замерла снова. Дружинники уже заново поставили щит.

Волк нажал на рычаг.

КЛАЦ! ВЖУХ! ТРАК!

Второй болт вонзился в щит в ладони от первого. Волк опустил оружие и молча протянул руку за третьим болтом.

Взвел. Вложил. Выстрелил.

ТРАК!

Третий болт вошел чуть ниже, образовав с первыми двумя аккуратный треугольник.

Волк опустил самострел. Посмотрел на щит, превращенный в решето. Потом посмотрел на оружие в своих руках. Погладил пальцем рычаг.

И улыбнулся.

Я впервые видел такую улыбку у Волка. Это была улыбка хищника, которому дали клыки длиной с локоть. Улыбка абсолютной уверенности.

Атаман нетерпеливо шагнул к нему:

– Ну?

Волк поднял на него сияющие глаза:

– Зачем спрашиваешь, Бурилом? – голос его весело рокотал. – Ты же сам видишь.

Он поднял самострел над головой, показывая всем:

– Это смерть. Я могу снять человека в броне с тридцати шагов, не подставляя парней под копья. Просто – щелк, и нет врага.

Он посмотрел на меня. Во взгляде Волка впервые появилось уважение.

– С десятком таких игрушек на борту, – сказал он громко, чтобы слышал весь пятак, – я возьму любой караван на Реке. Любой.

«Черная кость» взревела так, что с сосен посыпалась хвоя. Гребцы орали, свистели в два пальца, колотили друг друга по плечам и тыкали в пробитый щит. Их «Малёк», пацан с весла, только что утер всем нос и Волк сам это подтвердил.

Дружинники из «белой кости» больше не перешептывались. Из их рядов шагнул Лихо, не сводя жадных глаз с оружия в руках серого.

– А ну, дай пощупать, – потребовал он, подходя вплотную к Волку.

Волк нехотя передал ему самострел. Лихо взвесил его, повел могучими плечами, оценивая баланс, погладил короткопалой ладонью вороненую сталь дуги. Потом упёр приклад в живот, ухватился за толстую тетиву обеими руками и с рычанием рванул на себя, пытаясь взвести по-простому, на одной дури.

Лицо его налилось дурной кровью от натуги, жилы на шее вздулись, но сталь стояла намертво.

– Леший задери… – выдохнул Лихо, озадаченно моргая и разжимая побелевшие пальцы. – Как ты её натянул-то, Малёк?

– Спиной. Руками ты только пуп себе развяжешь, – довольно ухмыльнулся Микула, выпятив грудь. – Как Волк делал. В стремя ногу, за тетиву крюк – и становой жилой рвать надо. Ярика нашего чуть пополам не сломало, пока взвел, зато бьет так, что доски в щепки.

Самострел пошел по рукам старших воинов. Они передавали его друг другу, цокали языками, заглядывали в механизм, пальцами щупали железный «орех» и примеряли приклад к плечу. Скепсиса больше не было. В их глазах горела жадная, профессиональная искра людей, которые поняли, что им только что дали в руки ключ от любой брони. Против такой силы не попрет никто.

Атаман стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как ватага сходит с ума от новой игрушки, а потом веско припечатал:

– Добро, Кормчий.

Бурилом повысил голос, перекрывая шум толпы:

– Ты сдержал слово!

Он обвёл взглядом притихшую ватагу:

– Три дня назад этот парень поклялся сделать оружие, которое пробьёт щит. Многие смеялись, но он сделал. Он доказал делом, а не языком.

Толпа одобрительно зашумела. Атаман поднял руку, призывая к тишине:

– А тот, кто держит слово, достоин доверия. Запомните это.

Он повернулся к Волку, который всё ещё сжимал самострел, не желая выпускать его из рук. Волк встретился взглядом с вожаком и вскинул оружие:

– Атаман! – его голос прозвучал жестко и требовательно. – Мне нужно десять таких для моих бойцов.

Он обвел рукой шеренгу «белой кости»:

– Дай мне десяток этих «жал», и я выкошу палубу любого купца еще до того, как мы бросим крючья.

Мужики нахмурились, заворчали – Волк опять тянет одеяло на себя.

Дружинники же закивали – дело говорит, оружие должно быть у тех, кто идет в первом ряду. Атаман смотрел на своего воеводу, и в его бороде мелькнула усмешка.

– Десять, говоришь? – переспросил он негромко.

– Десять, – твердо повторил Волк. – Этого хватит.

Атаман покачал головой:

– Нет, Волк.

Волк набычился, ноздри хищно раздулись:

– Что? Ты откажешь мне в оружии?

Вместо ответа Атаман повернулся к мастерам:

– Микула! Дубина! Шаг вперёд!

Кузнец и плотник вышли из круга. Микула выглядел гордым, Дубина – настороженным.

– Вы сделали одно жало за три дня, – сказал Атаман. – Сколько времени вам нужно, чтобы сделать двадцать?

По толпе пронесся шепоток. Двадцать!

Мастера переглянулись. Микула почесал закопченный затылок:

– Двадцать… – протянул он с сомнением. – Это много, Бурилом. Если жилы рвать…

Дубина вступил в разговор, загибая пальцы:

– Дня три-четыре на один, если делать на совесть. Ложе вытесать, дуги выковать, закалить…

Он поднял глаза на вожака:

– Восемь седьмиц, Атаман. Быстрее никак. И то, если помощников дашь.

Микула кашлянул и добавил мрачно:

– И железо, Атаман. Железо нужно доброе, «уклад». Из болотной крицы живое железо не сваришь. На этот самострел Кормчий свою долю отдал. Два бруска хорошей стали. Больше у меня такой нет.

На пятаке повисла тишина. Десятки глаз уставились на меня. Для этих людей, живущих грабежом, отдать свою законную добычу ради общего дела было чем-то неслыханным.

Атаман повернулся ко мне и уставился в мои глаза.

– Это правда? – спросил он. – Ты свой «уклад» в горн пустил? Всю долю с похода?

Я спокойно выдержал этот взгляд.

– Правда, Атаман. А как иначе? Какой прок от куска железа в тайнике, если оно не бьет врага? Эта дура мужикам жизни в бою сбережет, поможет добычу жирную взять и жить припеваючи. Это мой вклад в общую силу.

Бурилом молчал, переваривая ответ, а потом вдруг широко и открыто мне улыбнулся.

– Серьезный шаг, – веско проронил он, и голос его прогремел над Гнездом. – Это поступок мужа, не мальчика. Я запомню это, Кормчий, и возмещу тебе сполна. Слово!

Атаман резко развернулся к людям:

– Слушайте мой приказ! Микула и Дубина начинают работу сегодня. Они сделают не десять, а двадцать самострелов. Хватит всей ватаге, чтобы врага «причесать»!

Он шагнул к дверям своей избы, скрылся внутри и через минуту вернулся. В руках он держал связку своих слитков, которые получил с последнего похода. Он подошел к Микуле и с грохотом свалил металл к его ногам.

– Своё отдаю! – рявкнул он. – Кто еще хочет жить и побеждать – несите железо!

Секунду толпа стояла неподвижно, а потом загомонили все разом.

– Я дам!

– А у меня топор сломанный есть, добрая сталь!

– Бери моё!

Гребцы, почувствовавшие, что это дело касается их всех, что Атаман не делит их на «своих» и «чужих» в этом вопросе, и бросились к своим тайникам. Люди кричали, хлопали друг друга по плечам. Теперь это была ватага, а не сборище разбойников. Единая сила.

Я с усмешкой смотрел, как к ногам ошарашенного Микулы начинают падать слитки и другое припрятанное барахло из хорошего железа.

Волк подошел ко мне, всё ещё держа самострел.

– Двадцать, значит… – пробормотал он, глядя на меня уже без злобы, скорее с мрачным одобрением. – Ну что ж, Кормчий… за такие «игрушки» я, так и быть, прикрою твою спину в бою.

Он развернулся и отошёл к своим.

Щукарь, улучив момент, протиснулся сквозь толпу и встал за плечом Атамана. Лицо старика сияло, в бороде пряталась довольная ухмылка. Он поймал мой взгляд и показал большой палец. Это была победа всех гребцов, всей «черной кости», которая сегодня вдруг обрела голос и силу.

Когда приволокли все железо, атаман гракнул, успокаивая народ.

– Ещё один уговор у нас был. Слушайте все. Кормчий доказал, – произнес он весомо. – что не лжец и не болтун.

Он выдержал паузу, буравя меня взглядом:

– Он говорил о том, что знает как сделать, чтобы корабль шёл против ветра. Верно, Кормчий?

– Говорил, – подтвердил я. – И не отказываюсь.

Народ недоверчиво начал переглядываться. Если самострел они увидели и поняли, то «против ветра» для речников звучало как ересь и нарушение законов богов.

Атаман поднял руку и рубанул воздух ладонью. Тишина вернулась мгновенно.

– Тогда докажи. Как доказал сейчас.

Он обвёл широким жестом реку:

– Я даю тебе седьмицу. Бери Карбас. Бери Щукаря, Дубину, бери лучшую парусину из моих ларей. Шей своё «крыло».

Он шагнул ко мне, нависая скалой:

– Через семь дней ты выведешь лодку на реку и покажешь мне, как идешь против ветра на глазах у всей ватаги.

Бурилом набрал в грудь воздуха и гаркнул:

– Моё слово! Если ты сделаешь это – мы перестроим ушкуй! Мы поставим твой парус, вооружим ватагу двадцатью самострелами!

Гомон стих. Люди почувствовали – сейчас будет главное.

– И тогда, – голос Атамана сделался тихим и предвкушающим, – я дам добро на поход к Прорве.

На пятаке повисла мертвая тишина. Казалось, даже река перестала шуметь.

– К Прорве⁈ – взвизгнул кто-то из гребцов, не веря ушам.

– Он спятил! – рявкнул бас из дружины. – Туда никто не возвращается! Это смерть!

– Бусурмане нас на кол посадят!

Шум нарастал. Люди кричали, махали руками. Прорва была легендой. Страшной сказкой на ночь. Местом, где исчезали корабли.

Атаман стоял неподвижно, дав шторму бушевать. Потом поднял руку. Шум стих, но напряжение осталось.

– К бусурманам, – сказал Бурилом твердо. – За их золотом, шёлком и пряностями. За сталью, которая режет камень. За тем, о чём вы только в пьяных бреднях мечтали.

Он указал на меня пальцем:

– Этот парень говорит, что он со своим парусом проведет нас через Прорву. Что его самострелы выкосят чужие палубы и мы вернемся не с рыбьей чешуей, а с золотом.

Он посмотрел мне в глаза:

– Так докажи, Кормчий. Покажи, что мы можем идти против ветра и тогда мы рискнем.

Мужики потрясенно переглянулись, переваривая масштаб задумки, а затем «черная кость» разразилась ревом. Гребцы и простые рубаки орали так, словно уже делили добычу прямо здесь, на площади. В их глазах вспыхнула та слепая жадность, которая гонит людей на верную смерть.

Золото! Настоящий куш, способный сделать из нищего гребца удельного князя.

«Белая кость» ликовать не спешила. Старшие воины хмурились, обмениваясь взглядами. Они слишком хорошо знали цену такого риска. Гиблые лабиринты, боевые галеры с сотнями панцирных солдат.

В них боролся страх с алчностью, и алчность брала верх. Ветераны тяжело сопели, прикидывая в уме свою долю. Ради таких денег стоило рискнуть.

Я выдержал взгляд Атамана.

– Договорились. Через семь дней.

– Добро. Начинай завтра.

Он повернулся к людям:

– Всё! Расходитесь! Микула, Дубина – за работу, с вас двадцать «жал»! Волк – готовь людей, учи стрелять! Щукарь – помогай Мальку!

Ватага начала расползаться, но теперь разговоры были не о болтах и щитах. Говорили о Прорве, смерти и золоте. О том, что пришлый щенок либо озолотит их, либо утопит.

Я остался стоять посреди пустеющего пятака. Снова я должен совершить чудо за неделю. Ну, никто и не говорил, что будет легко.

Щукарь подошёл неслышно, встал рядом.

– Малёк, – голос старика был серьезен, веселье исчезло. – Ты хоть понимаешь, куда ты нас позвал?

– Понимаю.

– В Прорву… – он покачал головой. – Это гиблое место. Там протоки петляют, как змеиный клубок.

Он заглянул мне в лицо:

– Ты уверен, парень? Не в парусе уверен, а в себе?

Я посмотрел на реку, подставив лицо свежему ветру.

– Уверен, дед. С косым парусом нам никто не страшен, а с самострелами мы сами станем осами. Мы вернёмся богатыми, Щукарь. Или не вернёмся вовсе.

Старик пожевал губами, глядя на меня с прищуром. Потом крякнул и хлопнул меня по спине:

– Боги с тобой, Малёк. Если кто и может вытащить нас из пасти – так это такой чокнутый, как ты. Пошли, подумаем над твоим парусом.

Впереди – неделя.

А за ней – Прорва.

Глава 30

Я стоял, разглядывая старый рыбацкий карбас, который Атаман выделил нам на растерзание. Деревяшка, шагов десять в длину, со свежими заплатками по бортам. Мачта торчала из нутра коротким, кривоватым огрызком. Паруса не было вовсе.

Рядом хмуро сопели Щукарь и Дубина. Оба смотрели на посудину с недоверием.

Щукарь с силой пнул борт сапогом.

– Вот это? – он поднял на меня кустистую бровь. – Мы на этом дырявом корыте чудо являть будем? Оно ж от одного моего чиха развалится.

Я криво усмехнулся:

– На этом корыте, дед, мы заставим ветер давиться собственной дурью. А когда докажем – перестроим боевой ушкуй.

Дубина почесал бороду, критически обойдя лодку по кругу.

– М-да… Не думала старушка, что ей под конец жизни такие муки терпеть. – Он остановился и деловито посмотрел на меня: – Ну, командуй, Кормчий. Что тесать?

Я вытащил из-за пазухи кусок угля. Присел на корточки и принялся чертить по серой, изъеденной водой доске обшивки.

– Сначала – лапы, – сказал я, с нажимом вырисовывая контур. – Назовём их шверты. По бокам с двух сторон. Одно у левого борта, другое у правого.

Дубина наклонился, щурясь на рисунок, и его лоб прорезали глубокие морщины.

– Это что еще за уши?

– Большие доски каплевидной формы. Как рыбий плавник, – я жирно обвел профиль. – Они будут висеть снаружи по бортам.

Плотник покачал головой:

– Кормчий, ты белены объелся? Вода – она твердая, коли ход наберешь. Если такую тяжелую дуру на ходу в струю сунуть, течение её просто вырвет к лешему! Вывернет борт с мясом!

– Не вывернет, – жестко отрезал я, глядя плотнику в глаза. – Если закрепишь с умом. На каждое «ухо» нужна своя толстая ось. Прошьем борта насквозь через самые толстые ребра, изнутри стянем железными бляхами, чтоб дерево не промяло. И главное – эти лапы должны ходить вверх-вниз на оси.

Щукарь подошёл ближе, с сомнением разглядывая чертеж:

– На кой-ляд их подымать?

– Потому что они нужны не всегда. Когда ветер дует в спину, мы идём по старинке. Лапы подняты вдоль бортов и не тормозят ход, а когда ветер бьет сбоку – мы опускаем лапу с подветренной стороны. Она уходит глубоко в воду.

Дубина шумно выдохнул через нос.

– Дурное дело задумал, Кормчий! – плотник ткнул пальцем в лодку. – Коли крепкий ветер в бок ударит – он же нас просто на мель сдует или килем кверху перевернет! Мы всю жизнь бокового сквозняка чурались, по кустам пережидали!

– Потому и чурались, что лодка по воде скользила вбок, как сало по сковородке, – я выпрямился, стряхивая угольную пыль с пальцев. – А с опущенной лапой нас вбок не потащит. Шверт вгрызется в струю, как коготь и тогда вся дурь ветра пойдет на то, чтобы выдавить лодку вперед. Налево-направо, разрезая воду. Мы пойдем прямо на ветер, Дубина.

Плотник и старик переглянулись. В их глазах застыло неверие бывалых речников, которым пришлый щенок только что пообещал, что вода потечет вверх по склону. Но спорить они не стали – не после того, как мой самострел прошил щит.

Я постучал углём по нарисованному профилю:

– Дубина, ищи дуб. Тебе нужно вытесать две такие плахи длиной – в рост человека. Края загладить, чтоб воду не мутили.

Плотник кивнул, оценивая тяжесть работы:

– Доски – не проблема, дуб найду. Но оси… Без железа такую конструкцию в щепки разнесет на первой же волне.

– Осями Микулу озадачь, – согласился я. – Начинай тесать.

Дубина молча сплюнул под ноги и направился к лесу.

Я повернулся к Щукарю:

– А нам с тобой нужно сшить парус.

Старик удивленно поднял бровь:

– Сшить? Этот? – он кивнул на слежавшуюся грязную тряпку на дне лодки, от которой несло гнилью.

– Нет. Этот слишком маленький, да и истлел к тому же, – покачал я головой. – Атаман дал добро на лучшую парусину из своих ларей. Показывай запасы.

Щукарь довольно усмехнулся:

– Это мы мигом. Пошли.

Мы направились к складу у причала – длинному, приземистому срубу из толстых бревен. Щукарь со скрежетом отпер дверь, и мы шагнули внутрь. В полумраке стоял спертый дух дёгтя и пыли. Вдоль стен лежали скатанные в рулоны куски парусины.

Щукарь по-хозяйски обвёл склад рукой:

– Вот. Выбирай. Есть парусина с разных лодок. Какую-то латали, какую-то просто сняли после удачного похода как запасную.

Я подошёл к одному из увесистых свёртков, потянул за край, разворачивая. Ткань оказалась серой, с несколькими аккуратными заплатками по краям.

– Эта подойдёт, – сказал я.

Щукарь одобрительно кивнул:

– Добрый плат. С ней ещё не один поход можно выдюжить.

Мы вытащили свёрток наружу, отнесли к лодке и развернули прямо на пожухлой траве рядом с бортом. Ткань легла широким, ровным полотном.

Щукарь заботливо разгладил складки узловатыми пальцами:

– Ну, рассказывай, розмысл. Что за парус ты собрался кроить? То, что он «косой», я понял, но в какую сторону косина? Или у него верх будет уже низа?

Я снова достал свой уголек. Присел на корточки у края холстины и начал уверенно вести длинную косую черту от одного угла к другому.

– Обычный прямой парус – это ровный плат, – сказал я, не отрываясь от работы. – Его вешают поперёк ладьи. Ветер дует в спину – парус работает как мешок, ловит воздух и толкает ушкуй вперед.

Щукарь кивнул:

– Знаю. Всю жизнь так ходим.

– Но нам нужен косой парус, – продолжал я, вырисовывая вторую косую черту с другого края. – Он ставится не поперёк лодки, а вдоль неё. Крой у него должен быть другой. Широкий снизу, узкий сверху. Как клин со срезанным верхом.

Я закончил разметку. Две жирные черные линии пересекали ткань, отсекая от ровного полотна два больших косых ломтя по краям.

Щукарь смотрел на эти линии, хмурясь всё сильнее. Потом медленно выпрямился, и лицо его потемнело:

– Стой. Ты хочешь… резать её?

– Да.

– Наискось⁈

– Да.

Щукарь замотал головой так, словно отгонял слепней:

– Кормчий, это дурь.

Я спокойно посмотрел на него снизу вверх:

– Почему?

– Потому что так паруса не делают! – голос Щукаря сделался возмущённым. – Парус – это ровный кусок! Ты берёшь ткань, подшиваешь края, вяжешь к реям – всё! Зачем портить добрую вещь? Зачем её кромсать⁈

Он в отчаянии замахал руками над холстиной:

– Смотри! Вот ткань. Справный кусок. Мы можем сшить из него нормальный, крепкий парус до обеда. Зачем городить эту… – он брезгливо ткнул пальцем в мою угольную разметку, – … эту дурь?

Я встал, отряхнул колени и спрятал уголь за пазуху.

– Потому что прямой парус работает только с попутным ветром, а нам нужен парус, который ловит ветер сбоку.

Щукарь упер руки в бока:

– Малёк, я тридцать лет на воде. Я видел сотни парусов. Ровные, широкие, большие, маленькие! Но чтобы вот такие… – он презрительно фыркнул. – Это бред пьяного. Не полетит эта тряпка.

Я шагнул к нему вплотную и посмотрел прямо в выцветшие глаза старого речника:

– Щукарь. Ты видел мое «жало»? Самострел?

Старик фыркнул, пытаясь сохранить возмущенный вид:

– Вообще или сегодня? – Я нахмурился, и дед, не выдержав, заулыбался в бороду. – Ну видел, и что?

– Ты видел, как он пробил щит?

– Видел. Только слепой не видел. А уж как наши воины из «белой кости» перепугались, так это песня. Такая хреновина кольчугу прошьет и не поперхнется. И как ты только додумался до такого…

– Ты тогда тоже говорил, что это бред, – напомнил я. – Что железки с механизмом не сработают.

Щукарь поморщился, словно от зубной боли:

– Ну… да. Говорил.

– И что? – я усмехнулся. – Сработало?

Щукарь долго молчал, переводя взгляд с меня на расчерченную парусину. Потом протяжно вздохнул:

– Сработало. Навки бы тебя побрали.

– Вот, – припечатал я. – Поверь мне и сейчас. Косой парус сработает, но он должен быть именно таким – клином.

Лицо старика всё ещё оставалось недоверчивым, полным въедливого сомнения. Для него резать ровный холст было сродни святотатству.

– Ладно, – сдался он наконец, нехотя вытаскивая из ножен свой рабочий нож. – Режем, но предупреждаю: если это угребище не полетит, я буду ржать над тобой до конца своих дней.

Я широко усмехнулся:

– Договорились.

Щукарь опустился на колени:

– Показывай, где кромсать.

Я присел рядом, указав на черную линию:

– Вот здесь. Режь ровно по черте.

Щукарь приложил острое лезвие к ткани и с силой потянул на себя. Я взял свой нож и начал резать с другой стороны. Мы работали молча, сосредоточенно, пока не встретились посередине.

Отрезанные косые куски сиротливо лежали в стороне. Основная ткань теперь имела форму неправильного, уродливого обрубка – широкая снизу и сужающаяся кверху.

Щукарь сидел на земле, отирая пот со лба, и с тоской смотрел на результат:

– Уродец. Испортили добрую вещь.

Я ухватился за края, расправляя ткань на траве:

– Ещё не всё.

Щукарь обреченно поднял на меня взгляд:

– Чего тебе ещё надо, живодер?

Я ткнул пальцем в самую середку нашего куцего полотна:

– Парус должен быть не плоским. Он должен иметь изгиб. Пузо. Вот здесь.

Глаза Щукаря полезли на лоб.

– ЧТО⁈

– Пузо, – повторил я спокойно. – Изгиб.

Старик вскочил на ноги, словно его оса ужалила.

– Кормчий, ты издеваешься⁈ Парус должен быть ровным! Натянутым! Звонким как бубен! А ты хочешь сделать… пузо⁈

Он в бешенстве замахал руками:

– Да оно же провиснет! Ветер будет хлопать в этих складках, как в пустых штанах! Ткань порвётся в клочья при первом же порыве!

Я отрицательно покачал головой:

– Не порвётся и не провиснет. Пузо – это самое главное. Нужный обвод для ловли ветра.

Щукарь смотрел на меня как на буйнопомешанного.

– Какой еще обвод? О чём ты? Откуда ты вообще это можешь знать? Тебе что, сами боги по ночам в уши нашептывают? Так ты знай, Малёк, что богам не всегда верить можно! Они те еще шутники!

Я хмыкнул, присел на корточки и начал выводить прутиком на влажном речном песке. Набросал дугу паруса и длинные черточки, показывающие, как бежит воздух.

– Ага, шепчут постоянно, спать не дают, – проворчал я. – Не дури, Щукарь. Смотри сюда. Ветер – это не невидимая стена, которая тупо толкает. Он обтекает парус, точно так же, как вода обтекает гладкий камень на пороге.

Я провёл пальцем вдоль дуги на песке:

– Если парус плоский, как доска, ветер просто бьется в него и отскакивает. Толкает, конечно, но слабо. Если же парус выгнут, с пузом, ветер вынужден обтекать его с двух сторон.

Щукарь, заинтригованный, присел рядом, хмуря кустистые брови:

– И что с того?

– А то, – продолжал я, дорисовывая черточки, – что с одной стороны, внутренней, путь для ветра короче, а с внешней, выпуклой, – длиннее. Там, где путь длиннее, поток разгоняется, бежит быстрее и начинает буквально засасывать, тянуть парус за собой.

Щукарь возмущенно мотнул головой:

– Тянуть⁈ Ветер толкает, а не тянет!

– Нет, дед, – мягко возразил я. – Ветер может и тянуть. Как вода тянет твое весло, когда ты хитро загребаешь под углом.