Текст книги "Речной Князь (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Я кивнул. Это я и так понял, но услышать подтверждение было важно.

– Атаман, – продолжил Щукарь, – наш вожак. Бурилом. Его слово – закон. Он мужик умный, тертый. Не лезет в пекло зря, как некоторые горячие головы, но и своего не упустит. Он уважает только одно – результат.

Старик ткнул в меня пальцем:

– Потому он тебя и не осаживает, хотя ведешь ты себя дерзко. Ты даешь результат. Атаман это видит.

Щукарь посмотрел на меня прямо, без тени улыбки:

– Ты провёл нас через Змеиные Зубы без единой царапины на борту. То что Крыв сделал не в счёт. Ты учуял караван ночью. Удержал ушкуй в свалке, пока они работали железом. И ты уделал Крыва – матерого головореза – один на один.

Старик снова ткнул в мою сторону узловатым пальцем:

– Атаман это видит и ценит. Уж поверь мне, Бурилом чует выгоду, как старая щука – подранка.

– А когда я подыхал в той халупе… – я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. – Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?

Щукарь нахмурил кустистые брови:

– Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.

Он говорил жестко, рубя правду:

– Лишний рот – это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы – стал человеком. Такой закон. Обижаться на это – все равно что на зиму обижаться.

Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.

– Понятно. А Волк? – спросил я, меняя тему. – Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?

Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:

– Волк – это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора – из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас – грязью под сапогами.

Он помолчал, глядя в темноту угла, потом добавил:

– Волк метит на место Атамана. Это знают все, и Бурилом знает. Волк ждёт, когда Атаман постареет, ослабнет или ошибётся в крупном деле. Тогда он кинет вызов и заберет власть.

Я нахмурился, сопоставляя расклады:

– И я ему мешаю? Но чем я ему помешал, когда он меня к носу привязывал? Зачем вы меня взяли с собой в тот раз?

– А ты не помнишь? – Щукарь прищурился. – Упросил ты тогда Бурилома тебя с собой взять. Ходил за ним хвостом. Уж не знаю, что на тебя нашло, но ты тогда впервые заговорил и не отвязался от него пока он тебя не взял.

Щукарь нахмурился:

– Половодье пошло. Вода дикая. Мы тогда купца не взяли, а ты ещё и под руку говорить начал, что нельзя через тот рукав возвращаться. До печёнок всех измотал, а мужики и так злые, вот Волк тебя и привязал к носу. Духам в жертву, если возьмут убогого. Атаман противился, я и наши некоторые, но Бурилом купца упустил. Зима голодная была. Ватага по швам трещала. В итоге, прав ты оказался. Это я уж потом понял, когда понесло нас. Не зря ты тогда с нами просился, словно Макошь тебя вела.

Щукарь вздохнул, взглянул на меня и опустил глаза в пол:

– Спас ты нас тогда и стал для него ведьмаком. А потом, после завала, тебя будто подменили разом.

Дед покачал головой.

– Теперь ты для него – кость в горле, – объяснил Щукарь. – Ты – «чёрная кость». Грязь. Не воин, а оказался полезнее его. Ты лучший Кормчий, который у нас был. Ты получил долю старшего бойца – как он, благородный. Атаман тебя возвысил при всех.

Щукарь подался вперед, его лицо стало серьезным:

– Для Волка ты – угроза самому порядку. Если какой-то «малёк» без роду-племени может стать таким же ценным, как «белая кость», то зачем тогда вообще нужны эти гордецы? Ты дерзок, парень. Ты показываешь нашим мужикам, что можно брать свое, если ты полезен, а не только если ты родовит. Это для Волка страшнее ножа. Ты шатаешь его власть, даже не зная об этом.

Я медленно кивнул. Узор сложился. Волк боялся не меня лично. Он боялся того, чем я стал для ватаги.

– Он попытается убить меня? – спросил я прямо.

Щукарь на миг задумался, пожевал губами:

– Не сразу. В открытую он теперь не полезет. Атаман тебя под крыло взял – пока ты добычу приносишь, волос с тебя не упадет, но если ты ошибёшься… если заведешь ушкуй на мель или подведешь в рейде… тогда да. Тогда Волк тебя сожрет.

Он вздохнул:

– Крыв был так… проверка на зуб. Волк думал: пускай дурак с ножом проблему решит. Не вышло. Теперь он будет действовать тоньше. Ждать будет.

Я принял это. Враг обозначен. Опасный, хитрый, терпеливый.

– Спасибо, старик, – тихо сказал я. – Ты мне глаза открыл.

Щукарь махнул рукой, поднимаясь с лавки:

– Я старый уже, мне терять нечего, а ты… мне нравится, как ты ведешь корабль, малёк. Красиво идешь. Хочу, чтобы ты выжил.

Щукарь, кряхтя, подошёл к очагу и снял с крюка закопченный котелок. Плеснул в две деревянные кружки кипящий отвар. По избе поплыл густой запах зверобоя и мяты.

– На, пей. – Он сунул мне кружку. – Травы кровь разгоняют, хмарь из головы гонят.

Я обхватил горячее дерево ладонями, сделал осторожный глоток. Обжигающая горечь прокатилась по горлу, теплом отдаваясь в желудке. Дрожь в теле начала утихать.

Глава 24

Власть – это тяжесть, власть – это страх, Весь мир лежит на твоих плечах.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

– Ещё вопросы есть? – буркнул старик, садясь обратно.

Я подумал, глядя в темную жидкость.

– Да. Один. Мужики на берегу из-за соли чуть глотки от радости не порвали. Я понимаю, что без нее зимой крышка, рыба да мясо сгниют, но какая у неё настоящая цена здесь, на реке? Что я могу взять за свои два пая?

Щукарь хмыкнул, но как-то невесело, без прежней удалой искры.

– За свои два пая, малёк, ты сейчас можешь взять много. Соль ведь разную цену имеет. К осени, как купцы по большой воде её навалом повезут, она дешевеет. А сейчас – весна. Зимние запасы у всех вышли, лёд сошел, дороги распутило. Сейчас за добрую плошку соли можно справный топор выменять, а за туесок – лодку. Так что ты нынче богат.

Он замолчал, скребя загрубевшим ногтем столешницу, и морщины на его лбу собрались в складки.

– Только вот одно меня гложет, Кормчий. Соль-то… белая.

Я вопросительно поднял бровь:

– И что с того?

– А то, что чистая она, как первый снег. Ни грязи, ни песка. Такую только в Усолье вываривают, для бояр да княжьих. Простые торгаши, что по гнилым протокам жмутся, такое добро не возят. Слишком дорого и опасно.

Щукарь поднял на меня колючий взгляд.

– Вот я и кумекаю… чью мошну мы подрезали. Мужики-то слепые от радости, им лишь бы брюхо набить. Атаман горд, Гнездо спасено. А я старый, я чую: как бы нам за эту белую соль кровавыми слезами не умыться, когда настоящие хозяева хватятся.

В груди шевельнулся холодный ком.

– Уверен, дед? – прищурился я. – Может, обойдется?

Щукарь мрачно хмыкнул:

– Не знаю, Ярик. Может и обойдётся, а может и нет, но Гнездо не первый год стоит. Нас ещё найти надо.

– Значит, эта соль – не только сытая зима, но и удавка на шею. Затянут или нет – лишь вопрос времени, – произнес я, переваривая услышанное. Ждать у моря погоды и гадать, чью мозоль мы отдавили, мне совершенно не нравилось.

– Скажи мне… А есть что-то ещё? Что-то… за что можно рискнуть по-крупному? Что-то ценнее соли?

Щукарь замер с кружкой у рта, а потом опустил её на колено. Взгляд его стал острым:

– С чего такой интерес?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным:

– Просто слышал краем уха. В походе слово проскочило. «Бусурмане». И что у них настоящего золота как грязи.

Лицо Щукаря потемнело. Морщины прорезались глубже. Несколько долгих вздохов он молчал, и в тишине слышно было только, как трещит полено в очаге.

– Слышал, значит… – наконец произнес он. – Языки бы им повыдирать, болтунам.

Он тяжело вздохнул, встал и прошелся по тесной избе. Остановился у крохотного оконца, затянутого бычьим пузырем, глядя в темноту.

– Правда это. Золота там столько, что реку перегородить можно. Только на Юге три силы есть, малёк. Все три нас, вольных людей, с радостью на кольях распнут.

Щукарь обернулся, и в его глазах загорелся недобрый огонь.

– Первые – заморские торгаши. Венцы. Они по Большой Воде ходят караванами, на огромных пузатых посудинах. Везут шелк, пряности, камни самоцветные. Один такой струг стоит больше, чем всё наше «Гнездо» вместе с людьми и потрохами. Сами они трусливые, но нанимают тяжелую пехоту в броне, сотню сабель на борт.

Щукарь скрипнул зубами. Он вдруг не сдержался и сплюнул на пол, словно во рту скопилась одна желчь, а его лицо перекосило от злобы.

– Вторые – это степная саранча. Ублюдки конные с арканами. Они всю степь под собой держат, от горизонта до горизонта копытами вытоптали. Жгут наши северные деревни, выгребают всё подчистую, тянут людей в полон, как скот. Сами-то они воды боятся как огня, но ты не думай, малёк, что это просто дикари в вонючих шатрах. Хера с два!

Старик вцепился узловатыми пальцами в край стола.

– У них там, на самом Юге, где река в Большую Воду впадает, каменные города отгроханы. Столица до небес стоит, стены на костях строены! А площади нашими же людьми забиты – невольничьи рынки от края до края. Сидят там в своих дворцах, жируют, заморских венцов доят как коров, дань за проход берут. Вся кровь севера туда течет, в эти их каменные пасти…

Я слушал, не перебивая, чувствуя, как сердце начинает стучать в ребра.

Заморские богачи. Дикая орда. Князья-предатели. Три жирные цели и настоящее, большое дело.

– Если там столько богатства, почему мы их не щиплем? – спросил я тихо. – Не сходим на Юг?

Щукарь посмотрел на меня как на умалишенного:

– Почему? Да потому что, чтобы выйти к Большой Воде, у нас только два пути есть. И оба гибельные! Первый – через Зеленую Глотку. Вода там широкая, глубокая, стрежень чистый, но там наши же ссучившиеся князья свои заставы поставили, чтобы мы их торговлю не баламутили. Цепи поперек реки натянули, на башнях камнеметы и лучники сидят. Там мышь не проскочит, не заплатив мыт. Сунемся туда – нас в щепу разнесут еще на подходе.

Старик помолчал и сел, ссутулившись, и добавил мрачно:

– А второй путь на Юг, в обход княжеских застав… по старому руслу. Чёртова Прорва он зовётся.

– И?

– И забудь, – отрезал Щукарь. – Это могила. Страшнее Змеиных Зубов вдесятеро. Настоящий лабиринт. Десятки проток, островов, тупиков. Течение бешеное, крутит так, что весла в щепу ломает. Дно гуляет – сегодня яма, завтра мель. Вода местами кипит – то ли ключи бьют горячие, то ли духи уху варят, не знаю.

Он понизил голос до шепота:

– А еще там живут «береговые черти». Лесные люди. Они реку знают. Сидят в камышах, бьют отравленными стрелами, топят лодки. Из Прорвы, парень, не возвращался никто. Сколько отчаянных уходило на Юг – ни щепки назад не приплыло.

Он посмотрел на меня серьёзно:

– Атаман наш – мужик неглупый. Он знает: Прорва – это смерть. Потому мы ходим на Север и на Запад, щиплем мелких купчишек. Живём скромно, зато живые.

Я кивнул. Лабиринт. Кипящая вода. Дикари. Звучало жутко. Для любого нормального человека это тупик. Но не для меня.

– А если найти способ? – спросил я, глядя в огонь. – Если изучить течение? Найти проход, где вода спокойнее?

Щукарь рассмеялся, без капли веселья:

– Эх, молодость… Ты думаешь, никто не пытался? Пытались. Лучшие кормчие, матерые волки. И где они? Раков кормят.

Он наклонился ко мне, заглядывая в глаза:

– Выкинь это из головы. Забудь про Прорву и про бусурманское золото. Это байка для дураков. Мечта Атамана, от которой он сам отказался, чтоб ватагу не сгубить.

Я посмотрел на свои ладони. Эти пальцы чувствовали дрожь реки. Дар рисовал мне карту дна прямо в разуме. Для «слепого» лабиринт смертельный. Для «зрячего» – это просто сложная дорога. Если я смогу провести корабли там, где никто не может…

Я получу всё силу и золото. Атаман будет зависеть от меня, а Волк – скрежетать зубами от бессилия.

Но не сейчас, – осадил я сам себя. – И не на этом корабле. Сначала нужно набрать вес и силу.

– Понял тебя, старик, – сказал я вслух, поднимая голову. – Сказка так сказка. Забыли про Прорву. Расскажи мне лучше про наших. Что у нас за сила?

Щукарь расслабился, видя, что я отступил от дурной темы. Поудобнее перехватил кружку.

– Сила… Ну, считай. Нас душ шестьдесят, может, семьдесят. Это если со стариками, бабами да детворой. Бойцов справных – три десятка. Гребцов крепких – еще два. Остальные – ремесленники, работные, семьи.

Он загнул узловатый палец:

– По воде ходим на одном ушкуе. Есть еще старый карбас рыбацкий. Лодка справная, легкая, человек на пять-шесть, да пара мелких долбленок. Не флотилия, конечно, но жить можно.

Я кивнул, запоминая. Тридцать рубак, двадцать гребцов. Полсотни мужиков, способных держать сталь. Не армия, но для быстрого налета хватит.

– А соседи? – спросил я. – Другие ватаги есть?

– А как же, – кивнул Щукарь. – Река длинная. Кто-то больше нас, кто-то меньше. Мы стараемся не пересекаться. У каждого свои… кормовые места. Но бывает, сходимся. Иногда торгуем, иногда кровь пускаем. Волчий закон. Но места всем хватает. Города-то богатые выше по течению стоят.

Я слушал, складывая в голове карту. Река – это дорога, кормилица и поле боя.

– А что дальше? – спросил я, глядя в темное окно. – Куда Река течёт? Где она кончается?

Щукарь прищурился, глядя в пустоту:

– Течёт она на Юг. Туда, где земли тёплые, где города каменные до неба, где шелка и пряности. В земли бусурманские.

Голос старика стал глубже:

– А дальше… говорят, там Большая Вода. Солёная. Края ей нет. Морем зовут.

Я помолчал. Море, значит.

– Зачем тебе это? – встрепенулся Щукарь. – Собрался бежать?

Я покачал головой:

– Нет. Просто хочу понять, где я. Каков мир вокруг. Я ж беспамятный.

– Понятно. Ну, теперь знаешь. Мы здесь, посередине. Живем одним днем.

Я сделал еще глоток отвара. Травы прогнали озноб.

– А Атаман? – спросил я. – Давно он вожак?

– Давно, – ответил Щукарь. – До него был Лютый. Тот сгинул в рейде. Мы напоролись на засаду, князь местный нас как курей в овине зажал. Половину ватаги тогда положили. Бурилом тогда был просто десятником, но он сумел людей собрать, прорвал кольцо, ушкуй вывел из-под огня. Вытащил нас с того света.

Щукарь уважительно качнул головой:

– После того случая его и выбрали. И не зря. За столько лет – ни одного провала, ни одной пустой зимы. Да, эта зима впроголодь была, но не голодная. Он мужик битый, осторожный. В петлю зря не лезет, но и своего не упустит, поэтому народ за него и держится.

Я кивнул. Атаман даёт стабильность. Люди помнят, как их пускали на мясо при прошлом вожаке, и ценят осторожность Бурилома.

– А Волк? – спросил я. – Он давно ему в спину дышит?

Щукарь скривился, сплюнул на утоптанный пол:

– Волк… у него дурная кровь играет. Он из благородных, ему наша осторожность – как кость поперек горла. Хочет славы, большой крови и золота. Считает, что Бурилом постарел, хватку потерял.

Старик посмотрел на меня серьезно, и его взгляд стал предупреждающим:

– Ты Волка не недооценивай, малёк. Он хитрый лис. В лоб на Атамана не попрет – кишка тонка против всей ватаги. Он будет ждать. Воду мутить, шептать по углам, ошибки ждать, и как только Атаман оступится – Волк ему глотку и перегрызет.

– И что ты думаешь? – спросил я тихо. – Кто кого?

Щукарь задумался, глядя на угли, а потом проговорил:

– Не знаю. Атаман сильнее опытом и уважением, но Волк моложе, злее. Если Атаман оступится – Волк его сожрет. Если Атаман удержит хватку – Волк будет ждать. Или сломается и уйдет искать удачи в другое место.

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

– А ты… ты сейчас между молотом и наковальней. Атаман тебя ценит, пока ты даешь прок. Волк тебя ненавидит, потому что ты стоишь у него на дороге. Если Волк возьмет верх – ты первый, кому он пустит кровь. Понимаешь?

Я медленно кивнул:

– Понимаю.

– Тогда будь осторожен. Спи вполглаза.

Мы помолчали. Огонь в очаге догорал, бросая пляшущие тени на бревенчатые стены. Гнездо за окном затихало.

– И вот что, Кормчий… мне неважно, что ты там на самом деле помнишь, а что забыл. Ты ведешь корабль, приносишь добычу, ты не крыса. Это важно. А твое прошлое… – он пожал плечами. – Река взяла его. Пусть там, на дне, и лежит. Меньше знаешь – дольше живешь.

Он встал, потянулся до хруста:

– Всё, хватит лясы точить. Тебе отдыхать надо, ты цветом как утопленник. Только в баню сходи сначала. Парная еще теплая, я велел оставить. Смоешь с себя кровь да грязь, а то спать ляжешь – кошмары замучают.

Я посмотрел на свои грязные руки.

– Спасибо, старик.

Разговор со Щукарем был долгим, но нужным. Теперь есть о чем поразмыслить.

– Схожу к женщинам, – сказал я. – Обещал. Да и одежду надо добыть, не в рванье же ходить.

* * *

В окне поварни ещё горел тусклый свет. Я постучал. Дверь открыла Зоя. Увидев меня – перевязанного, умытого от грязи, но всё еще серого от усталости – она выдохнула с облегчением.

– Пришел…

– Я же обещал.

В избе пахло хлебным духом и сушеными травами. Дарья встретила меня у стола и взгляд ее был теплым.

– Живой, мастер. Ну, проходи. Садись.

– Некогда рассиживаться, – начал было я, опуская добычу на лавку.

– Цыц! – прервала меня Дарья властно, но без злобы. – Сначала поешь. На тебе лица нет, краше в гроб кладут. Дела потом.

Я хотел возразить, но нос уловил запах. На столе стояла миска с густющей ухой, с большими кусками рыбы внутри. Рядом лежал пирог и плошка с квашеной капустой.

Они накрыли стол как для дорогого гостя. Как для своего, вернувшегося из сечи.

– Ешь, – Зоя подвинула мне ломоть хлеба, глядя с заботой. – Пока горячее.

Спорить сил не было. Я сел и начал есть. Каждая ложка возвращала меня к жизни, разливаясь жаром по телу.

Женщины сидели напротив, подперев щеки руками, и смотрели как я ем. Пожалуй, в этом молчании было больше близости, чем в любых клятвах.

Когда миска опустела, я откинулся на бревенчатую стену, чувствуя блаженную тяжесть в животе.

– Спасибо, хозяюшки… Оживили.

– На здоровье, – улыбнулась Дарья уголками губ. – Теперь показывай, чего принес. Небось, опять рыбу?

Я молча развязал узел. Достал плотный мешок и стукнул им о доски стола.

– Не рыбу. Соль.

В избе повисла тишина. Дарья робко протянула руку, коснулась грубой ткани, словно не веря.

– Соль… – прошептала она. – Так много? Ярик, ты…

– Чистая, – сказал я тихо. – Слушайте меня внимательно. В общий барак я её не понесу. Пусть у вас лежит. Вам я верю как себе.

– Сбережем, – твердо кивнула Дарья, со всей серьёзностью глядя на меня. – Спрячу под печь, ни одна собака не унюхает.

– Не просто сбережем, – я посмотрел ей прямо в глаза. – Берите оттуда сколько нужно. Не жалейте, ешьте вдоволь, солите рыбу на зиму. Не стесняйтесь. Если на мену надо – тоже берите. Остальное пусть лежит как запас. На черный день или на случай, если прижмет. Это теперь наш общий схрон.

Дарья шмыгнула носом, отвернулась к печи, поспешно пряча глаза. Для неё, вдовы с девкой на выданье, это означало, что страшная голодная зима отменяется.

– Спасибо, сынок… – глухо сказала она. – Век не забуду.

Я выложил на стол сверток красного сукна.

– А это – вам. Подарок. Сарафаны сшейте или на ленты пустите, чтоб нарядно было.

Зоя тихо ахнула, потянулась к яркой ткани, как завороженная. В этом грязном, сером мире такой цвет казался чудом.

Я хотел было встать, собираясь в баню, но Дарья вдруг всплеснула руками, оглядывая меня с ног до головы.

– Ох, ты ж боже ж мой… Сиди! Куда ты в таком виде пойдешь?

Она подошла ближе, брезгливо тронула рукав моей рубахи, превратившейся в рваные, пропитанные кровью и грязью лохмотья.

– Пугало огородное, а не Кормчий… Стыд один.

Она решительно шагнула к сундуку, откинула крышку. Порылась на самом дне, доставая что-то бережно завернутое в холстину.

– Я берегла, думала – память… – пробормотала она, разворачивая сверток. – Да чего мертвым лежать, когда живым нужнее.

Она положила передо мной стопку одежды.

– Вот. Мужа покойного порты да рубаха. Лен хороший, плотный. Носи, Ярик. Ты теперь мужик в силе, тебе впору будет. И не спорь.

Я провел рукой по ткани, пахнущей сухими травами и домом. Не рвань с чужого плеча.

– Спасибо, Дарья, – сказал я искренне. – Добрая одёжка.

– Иди уж, – буркнула она, скрывая смущение. – Иди мойся, пока вода горячая, а то смердишь тиной и кровью, дышать нечем.

Я встал, прижимая к груди чистую одежду. У порога меня перехватила Зоя.

– Ярик, – шепнула она быстро, пока мать прятала белое золото. – Камень-то… «Куриный бог»…

– Здесь, – я показал ей запястье, где под грязным бинтом угадывался шнурок. – Сберег, Зоя. И он меня сберег.

Она просияла, зардевшись маковым цветом.

Я вышел в холодную темноту. Теперь – в баню, и спать.

У меня есть тыл. Есть дом, где меня накормят и оденут. Это стоит дороже любого серебра.

Баня была жаркой. С запахом распаренных берёзовых веников. Я сидел на полке, закрыв глаза, чувствуя, как кусачий жар выжигает из тела холод и усталость последних суток. Рана на предплечье щипала от жара, но я терпел – травы Щукаря вытягивали гниль.

Я был один. Остальные мужики уже помылись, и это было лучше всего. Только пар и тишина.

Я вышел в предбанник, вытерся насухо грубой холстиной и надел чистую рубаху и порты, которые дала Дарья. Они пришлись почти впору, лишь в плечах чуть свободно, но это не беда.

Свежий, чистый, я вошёл в общий барак. Внутри храпели, густо разило кислой брагой. Я прошел к своему месту у натопленной печки, рухнул на жесткие нары и, закинув здоровую руку за голову, уставился в закопченный потолок.

Тишина. Покой. И в этой тишине я, наконец, мог трезво думать.

Крыв больше не угроза, а просто бешеная, побитая псина, которую я осадил. Его вес в ватаге помножен на ноль. Да только Крыв не главная беда. Он был лишь чужим топором.

Волк. Вот кто настоящая угроза. Хитрый, жадный до власти, терпеливый. Он метит на место Атамана, сбивает вокруг себя стаю и ждёт часа. Ну а я тот, кто ломает его схемы и мозолит глаза своей удачей.

Я открыл глаза, вглядываясь в темень под крышей.

Что я могу сделать с Волком?

Первая мысль была простой: убить. Подстроить случай в следующем рейде. Нож в спину в свалке, толчок на скользких досках.

Способов полно, и Дар поможет мне сделать это без следов.

Но… это путь дурака. Убью Волка – и что дальше? Ватага потеряет лучшего воина.

Волк вожак абордажников, стержень «белой кости». В сече ему нет равных. Он лезет на чужой борт первым, и люди идут за ним в самое пекло. Кто поведет мужиков резать бусурман, если Волка не будет? Гнус? Рыжий? Я?

Мое место на руле, а не под чужими стрелами. Мне нужен тот, кто умеет лить кровь и не морщиться. Мне нужен Волк. Живой, злой и на моей стороне.

Мысль дикая. Волк спит и видит меня в могиле.

Как заставить такого зверя тянуть мою лямку? Как приручают матерых псов?

Я вспомнил старую истину: Волка кормят ноги, а человека гонит вперед жадность.

Волк хочет золота, славы и власти. Он скалит зубы не потому, что я есть, а потому что я забираю ту славу, которая, как он свято верит, должна принадлежать ему. Он – воин по крови, а вынужден горбатиться с мешками соли и перебиваться крохами, ставя шкуру на кон за гроши.

А я знаю, где лежит настоящее золото и как пройти туда, где остальные сломают шеи.

План по кускам начал складываться в разуме.

Я не должен вставать Волку поперек дороги и отбирать его добычу. Мне нужно дать ему больше, чем он сможет унести сам. Перенаправить его жажду наружу.

Нужно стать его проводником к той силе, о которой он только грезит. Сделать так, чтобы его собственная алчность надела на него ошейник. Дать ему такую цель, ради которой он забудет про свою спесь.

Цель, ради которой он сам встанет мне за спину, потому что без меня к этому золоту не дойти.

Завтра я иду к Атаману и буду предлагать.

И начну я с Волка.