Текст книги "Детство и юность Катрин Шаррон"

Автор книги: Жорж Клансье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Глава 47

На следующий день в доме-на-лугах не говорили больше о несправедливости, жертвой которой стала Катрин, только посвятили в суть дела Орельена, забежавшего около полудня к Франсуа. Орельен возмутился, и его негодование было приятно Катрин. Когда он собрался уходить, Франсуа пошел проводить приятеля. Стоя на пороге, Катрин смотрела им вслед. Опираясь на плечо Орельена, Франсуа что-то говорил ему вполголоса, а тот кивал головой, видимо соглашаясь со словами товарища.

– У них завелись секреты? – спросила Клотильда, ухватившись рукой за юбку старшей сестры.

Катрин ничего не ответила, и Клотильда крикнула вслед уходящим мальчикам:

– Что вы там бормочете? Молитвы?

Орельен и Франсуа обернулись; у обоих были серьезные, озабоченные лица.

«Они говорят обо мне», – подумала Катрин. Когда брат вернулся, она еле удержалась, чтобы не расспросить его. Наверное, это была та самая таинственная «мыслишка», о которой он объявил вчера вечером сначала ей, потом отцу, а теперь, по-видимому, поделился ею с Орельеном. Катрин почувствовала досаду на мальчишек, не пожелавших посвятить ее в свои замыслы. Как раз в эту минуту Франсуа подошел к ней:

– Что с тобой, Кати?

Не ответив, Катрин ушла на кухню и принялась ожесточенно чистить, мыть, скрести и стирать до тех пор, пока в доме не осталось ни одного пятнышка на мебели, ни одной не вычищенной до блеска миски, ни одной не выстиранной тряпки, а сама она не почувствовала ту сладостную усталость, которая проясняет мысли и очищает душу.

За ужином отец сказал, что виделся с крестной Фелиси, – толстуха обещала переговорить с госпожой Дезарриж и открыть ей глаза на поведение ее горничной и дамы-компаньонки.

Не успела Катрин убрать со стола посуду, как дверь отворилась и вошел дядюшка Батист в сдвинутой на ухо кепке. Из кухни вынесли лавку и поставили ее перед домом, чтобы насладиться прохладой летнего вечера. Старый рабочий протянул свой кисет с табаком Жану Шаррону, и оба в молчании стали свертывать самокрутки. Дядюшка Батист сделал несколько глубоких затяжек и спросил:

– Ну, что у вас новенького?

– Неприятности, – ответил отец. – Кати не сможет больше работать у Дезаррижей.

– Гм, гм, – хмыкнул старик и вдруг обратился к Катрин: – Покажи-ка мне свои руки, дочка!

Он взял в свои широкие, растрескавшиеся ладони с въевшейся в трещины фарфоровой пылью маленькие крепкие руки Катрин.

– Так, так, – пробормотал он, одобрительно кивая головой. Он выпустил руки девочки и наклонился к ней. Катрин не посмела отодвинуться, хотя от дядюшки Батиста сильно попахивало вином.

– Слушай меня, дочка, – начал он, – сегодня в обед я говорил с хозяином нашей фабрики, господином де ла Рейни, и просил принять тебя на работу.

Сначала он ответил, что у него нет свободных мест, но я настаивал до тех пор, пока он наконец не согласился.

Так вот в чем заключалась знаменитая «мыслишка» Франсуа!

Он рассказал о ней Орельену, а тот в свою очередь – дядюшке Батисту.

Работница! Она станет работницей на фарфоровой фабрике! Эта новость и обрадовала и испугала Катрин. Новый совсем неизвестный мир открывался перед нею; знакомство с фабричными рабочими заранее страшило девочку, но как отрадно было думать, что отныне ей больше не придется быть служанкой у чужих людей.

Отец молча попыхивал самокруткой, будто ничего не слышал.

– Послушайте, Шаррон, неужто вас ничуть не радует добрая весть, которую я принес? Потому что, надеюсь, я принес вам добруювесть?

– Еще бы! – не удержавшись, воскликнул Франсуа.

Отец развел руками, сдвинул густые светлые брови.

– Я никак не ожидал… – пробормотал он. – Я считаю, что… ну конечно, я очень доволен… разумеется, и благодарен вам…

– Вы довольны, вы благодарите, бедный мой Шаррон, – засмеялся дядюшка Батист, – но если бы вам сказали, что Катрин собирается уйти в монастырь, у вас было бы примерно такое же лицо!..

– Нет, нет… – запротестовал отец. – Зачем так говорить?..

Дядюшка Батист дружески хлопнул его по плечу.

– Не оправдывайтесь, Шаррон, не оправдывайтесь! Я вас хорошо понимаю: вы никогда не станете больше крестьянином, арендатором. Быть может, в один прекрасный день – я от души вам того желаю! – вы тоже поступите к нам на фабрику, но до конца дней своих будете с тоской вспоминать о том времени, когда вы пахали землю и сеяли хлеб. И вам трудно себе представить, что ваша дочь может выбрать в жизни другую дорогу.

– Я хотел только сказать… что для девочки работа на фабрике… где рабочие…

– Та-та-та! Не съедят они вашу Кати! Она девочка разумная и достаточно взрослая, чтобы постоять за себя. Правда, Кати? Или ты, дочка, тоже считаешь наших рабочих волками и людоедами?

Катрин улыбнулась, открыла рот, чтобы ответить, но покраснела и промолчала.

– Ну-ну, дочка, что ты хочешь нам сказать?

– Ничего, ничего!

– Скажи, Кати, может быть, ты тоже не рада, что я договорился с хозяином, не спросивши тебя?

– Я хотела только сказать, что, когда впервые увидела вас перед трактиром Лоранов в белой блузе и вы говорили так громко, я очень испугалась. А потом…

– Что же потом, Кати?

– Потом, когда вы подарили мне фарфоровую чашку, такую красивую, я перестала бояться вас…

Дядюшка Батист вдруг нахмурился; огонь, только что горевший в его маленьких, глубоко посаженных глазах, потух. Он указал рукой на Клотильду и Туанон, гонявшихся на четвереньках друг за другом:

– У меня, быть может, тоже есть внучки там, близ Парижа, – внучки, которые не знают меня и, наверное, никогда не узнают. И если кто-нибудь, какой-нибудь тамошний дядюшка Батист, такая же старая кляча, как я, которая уже подходит к финишу, – если он или кто другой в один прекрасный день поможет им поступить на тамошнюю фабрику, самую прекрасную во всей Франции, а быть может, и во всем мире, что ж, я скажу тогда себе: «Ну вот и ладно!»

Прозвучавшая в голосе дядюшки Батиста печаль была так неожиданна и необычна, что, услышав его загадочные слова, Шарроны не знали, что сказать, как нарушить наступившее молчание. Дядюшка Батист сам положил ему конец, поднявшись с места. Вслед за ним встали и остальные, даже Франсуа.

– Ты тоже, парень, поступишь со временем на фабрику, – сказал мальчику старый рабочий.

– Я хожу с каждым днем все лучше, вы же знаете. Скоро я растоплю печку своими костылями.

– Это будет самая замечательная растопка на свете!

С этими словами дядюшка Батист надел кепку и распрощался. На пороге он обернулся и спросил:

– Значит, я могу передать господину де ла Рейни, что Кати готова идти на фабрику?

– А с ней там ничего не случится?

– А что вы хотите, чтобы с ней случилось?

– Девочка… понимаете ли… девочка она, – сконфуженно бормотал отец.

«Девочки не ходят в школу, девочки не работают на фабрике», – вспомнила Катрин.

– Да! – воскликнула она горячо. – Передайте господину де ла Рейни, что я приду.

– В добрый час! – улыбнулся дядюшка Батист и, повернувшись к отцу, сказал: – Имейте в виду, Шаррон, дети – они чуют будущее!

– О, будущее… – повторил отец.

Старый рабочий ушел. Сестренки улеглись в постель. Отец все еще сидел на лавке у порога. Катрин заглянула на кухню и подошла к брату. Ей хотелось поблагодарить его, сказать: «Как я рада, что у меня такой заботливый брат!»

и еще: «Вдвоем с тобой я ничего не боюсь», но она не могла вымолвить ни слова. Франсуа заговорил сам; в его голосе звучало с трудом сдерживаемое волнение:

– Ты расскажешь мне все, Кати? Что я расскажу тебе?

– Про фабрику. Ты мне все-все расскажешь, ладно?

На следующий день вечером дядюшка Батист явился снова. Утром в дом-на-лугах забегал Орельен. Он бурно радовался, что Катрин скоро будет работать рядом с ним, но, когда она спросила, что он делает сам на фабрике, Орельен вдруг смутился и ничего не ответил.

– А ты, Кати, – спрашивал он, заглядывая девочке в глаза, – ты довольна, скажи? Ты довольна?

Уклоняясь от ответа, Катрин сделала вид, будто хлопочет по хозяйству, потом принялась журить сестренок за шалости. Франсуа и Орельен не заметили ее уловки. Они уже строили планы на будущее, когда на фабрике будут работать не только Орельен с Катрин, но и Франсуа с Жюли. Слушая их, можно было подумать, что вся фабрика к тому времени станет их собственностью и все печи, все машины и весь фарфор на свете будут делом их ловких и умелых рук.

И хотя планы мальчишек строились с расчетом на нее, Катрин все это совсем не трогало; их мечты напоминали ей то далекое время, когда они с Франсуа целыми днями сочиняли разные проекты, которые должны были принести им счастье и богатство. «Замолчите! Замолчите сию минуту! – хотелось ей крикнуть Орельену и брату. – Вы не имеете права выдумывать, вы знаете, что все это – сплошной обман!»

Однако она продолжала упорно молчать. А мальчишки меж тем дали волю своему воображению. «Что с ними со всеми? – думала с досадой Катрин. – Почему они забывают о той жизни, в которой живут, и мечтают о какой-то другой, воображаемой… Но какое право имеешь ты судить других, если сама мечтала уйти от трудной жизни, мечтала перебраться из дома-на-лугах в богатый особняк Верха! А теперь твоя жизнь и вправду должна измениться, только совсем не так, как ты воображала: пыль, которую ты стирала с чужой мебели, заменит фарфоровая пыль, а кожа на руках будет трескаться не от стирки, а от жидкой глины. Только научатся ли твои руки формовать эту глину?»

В тот же вечер она поделилась своими сомнениями с дядюшкой Батистом, едва лишь старик уселся на лавку перед порогом дома.

– А вдруг я окажусь ни на что не годной? Вдруг не сумею овладеть ремеслом? Что тогда?

Старик зажег свою самокрутку.

– Не бойся, дочка, я в этом деле знаю толк: ты справишься, поверь мне.

Он сделал несколько затяжек и продолжал:

– Наконец, если уж дело у тебя не пойдет…

– Да, – отозвался отец, – если дело у нее не пойдет?..

– Тогда, – вздохнул дядюшка Батист, – ну, тогда… – Внезапно лицо его просветлело; он обернулся и показал рукой на тропинку. – Вот!

Вытирая большим клетчатым платком обильно струившийся с лица пот, крестная Фелиси показалась у поворота дороги.

– Если у Кати ничего не выйдет на фабрике, – продолжал дядюшка Батист, мадам Фелиси всегда найдет ей новое местечко у богачей с Верха.

– Уф! – воскликнула толстуха, грузно шлепаясь на скамью, где сидели старый рабочий и Жан Шаррон. – Ну и дела…

Катрин принесла крестной стакан воды. Фелиси выпила его маленькими глотками. Все окружили пришедшую, горя нетерпением услышать ее рассказ. Но Фелиси не спешила начать; она тщательно вытерла рот платком и стала поправлять волосы, явно наслаждаясь общим вниманием.

– Ну вот, – выдохнула она и снова замолчала.

Не в силах дольше сдерживаться, Катрин спросила:

– Крестная! Вы видели госпожу Дезарриж? Что она сказала? А барышня?

– Сердятся ли они на Кати? – с беспокойством подхватил отец.

– Сердятся не сердятся – вам-то что, Шаррон? – пробурчал дядюшка Батист.

Фелиси замахала на них своими короткими пухлыми руками.

– Тсс…тсс… – воскликнула она. – Дадите вы мне сказать хоть слово?

Теперь Катрин уже не хотела слушать. Но крестная, набрав полную грудь воздуху, сложила руки на животе и приступила к рассказу.

Прежде всего она посвятила во всю историю свою «коллегу», госпожу Пурпайль, а та доложила дело барыне. Знали бы вы только, какой разразился скандал! Матильда и ее приспешница, мадемуазель Рашель, бросились на колени перед барыней, испрашивая прощение, но молодая барышня была неумолима.

Короче говоря, господа решили прогнать обеих склочниц и…

Тут Фелиси снова сделала паузу, выпятила грудь вперед и обвела присутствующих торжествующим взглядом.

– И, – продолжала она с пафосом, – они готовы принять обратно Кати, но уже на должность компаньонки молодой барышни!

– Компаньонки! – ахнула Катрин.

Теперь все взгляды были устремлены на девочку, которая то краснела, то бледнела.

– Компаньонки, – повторил отец, – неплохая работа…

– Еще бы, – самодовольно фыркнула Фелиси.

Дядюшка Батист и Франсуа молчали. Старик сосредоточенно курил свою папиросу. Франсуа вынул из кармана кусок дерева и стал обстругивать его перочинным ножиком.

– Ей придется жить в доме у хозяев? – спросил отец.

– Разумеется. Уж не хотите ли вы, чтоб компаньонка такой знатной барышни, как мадемуазель Эмильенна, жила в вашей хибаре?

Дядюшка Батист швырнул окурок на землю и громко сплюнул. Катрин со страхом покосилась на него.

– Вы слышали, Шаррон? – спросил старый рабочий. Отец поднял голову, но, вместо того, чтобы повернуться к старику, уставился на Катрин. Он смотрел на нее с явным любопытством, видимо, пытаясь представить себе, как будет выглядеть дочь в ее новой должности.

– Вы слышали, Шаррон? – повторил насмешливо дядюшка Батист. – Ваша дочь не сможет больше жить с вами; ваш дом не годится для компаньонки знатной барышни. Разумеется, ей прикажут не слишком часто навещать вас: компаньонка должна сторониться простых людей, даже если эти люди – ее кровные родственники, особенно если они бедны, плохо одеты и живут в лачуге…

– Но помилуйте!.. – воскликнула, задыхаясь, Фелиси.

Она была так раздражена, что не находила слов. Лицо ее скривилось, она хлопнула себя пухлыми ладонями по коленям и выпалила:

– Мосье Батист, надеюсь, вы не собираетесь помешать моей крестнице выйти в люди?

Старый рабочий хотел было ответить, но Жан Шаррон опередил его:

– Если Кати поступит на эту новую должность, я знаю, что ее отношение к нам не изменится, она не забудет нас, будет наведываться к нам по воскресеньям. Горничная Матильда и дама-компаньонка – вот что меня беспокоит.

Если господа прогонят их, они постараются отомстить Кати, чем-нибудь повредить ей…

– Не беспокойтесь. Я говорю вам: негодницы уберутся восвояси и не посмеют даже пикнуть.

Дядюшка Батист поднялся с лавки и застегнул свою куртку на все пуговицы. Катрин хотелось подбежать к нему, умоляя ничего не говорить. Но она сидела, словно пригвожденная, дрожа всем телом.

– Значит, так, Кати? – спросил старик. – Тебя устраивает оставаться всю жизнь прислугой?

– Быть прислугой ничем не хуже, чем быть рабочим! – отчеканила Фелиси.

– Это как сказать.

– «Как сказать, как сказать»! Думаете, мои соусы стоят меньше, чем те фарфоровые штучки, которые вы делаете на своей фабрике?

– Конечно, стоят! Если бы ваших соусов не было, мои тарелки и блюда нечем было бы заполнить, но, если бы этих блюд и тарелок не было, ваши соусы некуда было бы наливать!

Фелиси расхохоталась своим кудахтающим смехом. Дядюшка Батист улыбнулся и дружески хлопнул крестную по плечу.

«Спасена! Я спасена!» – подумала Катрин. Но радость ее была недолгой.

Крестная еще продолжала смеяться, а лицо у дядюшки Батиста уже снова стало серьезным. Он подождал, пока Фелиси успокоится, и медленно спросил:

– Ну, Кати, что же ты думаешь делать?

– Что за вопрос? – удивилась крестная. – О чем ей еще думать, раз она получила приглашение вернуться на самое первое, самое лучшее место?

– Помолчите-ка, Фелиси!

Старый рабочий сказал это грубо и резко, почти крикнул. Он, по-видимому, тут же пожалел о своей грубости, потому что добавил уже обычным своим галантным тоном:

– Вы же понимаете, что Кати сама должна выбрать…

– Да что тут выбирать-то? – снова изумилась Фелиси.

– Дядюшка Батист добился разрешения господина де ла Рейни, чтобы Кати приняли на фабрику работницей, – объяснил отец.

– Ах, вот в чем дело! Вот в чем дело!

Кивнув головой, Фелиси посмотрела по очереди на Жана Шаррона, на Катрин, на дядюшку Батиста и на Франсуа, потом снова кивнула.

– Ну, как, Кати? – повторил старый рабочий.

Катрин открыла было рот, чтобы ответить, но в горле у нее стоял комок, и она не могла вымолвить ни слова. Да и что говорить? Разве молчание ее не означало: «Не отнимайте у меня мою мечту, когда она наконец становится явью!»

– Понятно, – сказал дядюшка Батист.

Он вдруг показался Катрин очень старым и усталым. Ссутулившись и засунув руки в карманы куртки, он помолчал немного, потом поднял голову и сказал свистящим шепотом:

– Ну, теперь все кончено! Я больше никого не смогу рекомендовать господину де ла Рейни. Да, не смогу больше!

Катрин бросила испуганный взгляд на Франсуа. Дядюшка Батист явно намекал, что ему уже не удастся замолвить словечко за своего любимца, как он обещал раньше. Катрин думала, что брат возмутится, выйдет из себя: сколько лет он ждал, когда наконец выздоровеет и с помощью дядюшки Батиста поступит учеником-формовщиком на фарфоровую фабрику. И вот теперь из-за того, что его сестра выбрала себе ту дорогу, о которой она тоже много лет втайне мечтала, брат ее лишается всякой надежды, лишается будущего. Дядюшка Батист ясно дал понять… Франсуа сейчас закричит – Катрин была уверена в этом; ей казалось, что она уже слышит его полный гнева и мольбы крик, и он раздирал ей сердце.

Но где найти силы, чтобы отказаться от собственного счастья? Счастья, которое неизбежно обернется несчастьем для ее родного брата?

Подавленная этими мучительными мыслями, Катрин продолжала молчать. Но сильнее стыда, сильнее печали, сильнее горечи пробивалась из самых глубин ее души неудержимая радость перед ослепительным будущим, близким, словно спелый плод, к которому стоит только протянуть руку…

Нет, Франсуа не крикнул. Он лишь обернулся и, указывая рукой в глубину кухни, где спали Клотильда и Туанон, глухо сказал:

– Когда Кати переедет жить к Дезаррижам, девчонок придется-таки отдать в приют.

Франсуа не крикнул. Это ей, Катрин, пришлось стиснуть до боли кулаки, чтобы удержаться от рыданий. Неужели люди только и делают, что мешают друг другу жить? И Эмильенна, и Франсуа, и дядюшка Батист, и Фелиси, и даже сестренки! Перед глазами Катрин возникла унылая черная вереница сироток, выходящих парами из дверей храма святого Лу под охраной двух монахинь в черных рясах и высоких белых чепцах…

– Я пойду работать на фабрику, дядюшка Батист.

Еле заметная улыбка скользнула по лицу Франсуа, белевшему в полумраке.

Фелиси же, услышав слова крестницы, едва не задохнулась от ярости. Несмотря на все усилия дядюшки Батиста, тщетно пытавшегося успокоить и задобрить ее, разгневанная толстуха не захотела ничего слушать и, вскочив со скамейки, удалилась мелкими шажками.

– Фелиси! Послушайте, Фелиси! – растерянно умолял ее Жан Шаррон.

Уже отойдя от дома, почти неразличимая в сгустившихся сумерках, крестная сердито крикнула:

– Пусть мадемуазель Катрин или ее папенька соблаговолят, по крайней мере, известить Дезаррижей о своем решении. И пусть черти утащат меня в ад, если я впредь хоть что-нибудь для вас сделаю!

– Это верно! – говорил, вздыхая, Жан Шаррон. – Крестная сказала это в сердцах, но она, разумеется, права: надо предупредить твоих хозяев, Кати.

Завтра вечером, после работы, я зайду к ним и все объясню.

Еще одну ночь Катрин провела без сна. На рассвете, услышав, что отец встал и одевается, она проворно соскочила с кровати.

– Спи спокойно, дочка, я сам приготовлю себе похлебку.

– Я хотела сказать вам, папа: не ходите к Дезаррижам. Я сама зайду к ним.

Отец, еще полусонный, почесал голову и принялся отрезать от каравая толстые ломти серого хлеба. Складывая нож, он ответил:

– Как хочешь, Кати. Я думал, тебе это будет неприятно, но раз ты сама так решила, ну что ж… Ты объяснишь им, в чем дело, скажешь барыне, что очень хотела бы, да не можешь, потому что без тебя некому будет присмотреть за Клотильдой и Туанон. Думаю, она поймет тебя.

Госпожа Дезарриж и в самом деле хорошо поняла Катрин, во всяком случае сделала вид, что понимает, когда девочка слабым голосом попыталась объяснить ей свой отказ. По правде говоря, идея уволить даму-компаньонку и заменить ее Катрин совсем не улыбалась знатной даме. Вся эта сумасбродная затея принадлежала, разумеется, не ей, а Эмильенне, не дававшей матери покоя до тех пор, пока та не согласилась, сделав вид, что в восторге от подобной замены. Что касается самой Эмильенны, то она не поняла ничего, вернее, даже не захотела понять того, что творилось в душе Катрин, и усмотрела в ее отказе лишь наглость и неблагодарность. Она молча проводила девочку до лестничной площадки. Прежде чем начать спускаться, Катрин остановилась и обернулась к барышне. Ей хотелось найти какие-то особенно задушевные слова, чтобы грустная минута прощания, несмотря на всю ее горечь, еще ярче осветила их дружбу, чтобы воспоминание об этой минуте осталось в ее памяти таким же светлым, как воспоминание о промелькнувшем счастье. Но как найти нужные слова, как произнести их? Слезы пришли раньше слов; они уже поднимались из самой глубины, подступали к горлу, навертывались на глаза. Опустив голову, Катрин стала медленно спускаться по натертым ступенькам. Внизу она остановилась и снова обернулась. И тогда Эмильенна, перегнувшись через перила так, что длинные локоны свесились по обе стороны ее бледного лица, и, указывая пальцем на Катрин, скривила рот в злобной гримасе и выкрикнула:

– Убирайся вон, идиотка! Убирайся вон! Подыхай в нищете, паршивая собачонка! Иди к своим оборванцам в Ла Ганне! Это все, что тебе нужно!

Катрин застыла на месте, словно эта дикая ненависть, этот яростный поток брани, внезапно обрушившийся на нее, лишили ее способности двигаться.

Эмильенна тоже стояла неподвижно, странно похожая на одну из химер, венчающих контрфорсы храма святого Лу. Разве такие слова не убивают человека на месте? Катрин чувствовала, как они пронзили ее насквозь, пригвоздили к полу, а между тем сердце ее билось, грудь дышала. Слезы вдруг хлынули ручьем; она бросилась бежать через вестибюль. Уже у двери Катрин услышала, что Эмильенна зовет ее. Не останавливаясь, она бросила быстрый взгляд назад: барышня спустилась на несколько ступенек и стояла посреди лестницы, вытянув вперед руку. Указывала ли она на дверь или, наоборот, хотела задержать, остановить беглянку?

Катрин убежала.

Она никому не рассказала об этой унизительной сцене, об оскорблениях, которые Эмильенна швырнула ей в лицо на прощание. Франсуа, Орельен и Амели Англар видели, что Катрин чем-то подавлена, но не решались расспросить ее.

Напрасно пытались они развлечь девочку. В ушах ее по-прежнему звучали обжигающие презрением и ненавистью слова Эмильенны, а перед глазами маячило надменное лицо, склонившееся над перилами. Несмотря на жаркое июльское солнце, Катрин бил озноб; она чувствовала себя беззащитной, ограбленной, выброшенной в жестокий и злобный мир… Она, которая отказывалась верить, что дети богачей и дети бедняков могут быть только врагами, потому что одни сыты и хорошо одеты, а другие изголодались по ласке и хлебу. Но жестокие, полные неприкрытой вражды слова, брошенные ей вслед Эмильенной, не оставляли места для сомнений. Увы, прав был Орельен: что может быть общего между людьми с Верха и обитателями Ла Ганны? Как-то после тягостной встречи у церкви он сказал Катрин:

– Я заметил, что, если я смотрю им прямо в глаза, а сам я грязный и оборванный, если я смотрю прямо в их гляделки – и барчатам Дезарриж, и сынкам барона де Ласерр, и даже знатным дамам, их мамашам, – они меняются в лице, словно им становится стыдно…

Вражда, стыд… Сначала искаженное злобой лицо Эмильенны, склонившееся над перилами лестницы, потом выражение стыда на том же самом лице несколько мгновений спустя… Вражда и стыд… И все же Катрин не возненавидела ту, которая так жестоко ее оскорбила. Она всячески убеждала себя, что Эмильенна жалеет о своей злобной выходке… Быть может, Эмильенна, несмотря на все свое богатство и гордость, чувствует себя более одинокой, чем Катрин, которую и брат, и обе сестренки, и все друзья окружили вниманием и заботой.

Орельен старался развлечь ее рассказами о забавных происшествиях на фабрике; Амели Англар подарила ей голубой кашемировый шарф; Франсуа выточил для нее фишки для домино, отполировав их до блеска. Даже Жюли, занятая одним Франсуа, и та принесла ей связку бубликов, только что вынутых из печи. И Катрин не раз слышала, как Франсуа шептал на ухо Клотильде и Туанон:

– Слушайтесь Кати! Не огорчайте ее ничем.

Обращаясь к старшей сестре, девочки невольно понижали голос и смотрели на нее с опаской, как на больную. Они приносили Катрин букеты полевых цветов. Франсуа предлагал сестре почитать вслух журналы и альманахи, которые он одолжил у Амели Англар. Катрин делала вид, будто не прочь послушать его, а про себя думала: «Наверное, ему хочется заслужить прощение!» Иногда Франсуа захлопывал книгу и принимался говорить о фабрике:

– Вот увидишь, Кати, как пойдешь на фабрику, сразу забудешь про все, что случилось! А я поступлю туда вслед за тобой!

Катрин молча отворачивалась и уходила, чтобы не бросить брату в лицо:

«На что она мне сдалась, твоя фабрика? Я иду туда только ради тебя! Плевать я хотела на эту проклятую фабрику – для нее я пожертвовала своей мечтой!»

Но и Орельен, и Жюли, и даже Амели Англар в один голос твердили ей то же самое. Слушая их, можно было подумать, что на фабрике Катрин ждут невесть какие чудеса.

– Там, наверное, гораздо веселее работать, чем дома, – застенчиво говорила подруге Амели, – дома я целый день только и делаю, что шью да вышиваю – и вечно одна!

– Да, Кати здорово повезло, – вздыхала Жюли Лартиг. – Как бы мне хотелось бросить эти проклятые карьеры Марлак и стать работницей на фабрике!

Ты счастливая, Кати: ты будешь делать чашки, сказал дядюшка Батист, будешь приклеивать к ним ручки. Такая работа была бы мне по душе!

«Нечего сказать, счастливая!.. – печально думала Катрин. – Мое счастье прошло мимо меня, и я не встречу его больше!»

В воскресенье дядюшка Батист явился в дом-на-лугах, держа под полой куртки завернутую в полотенце баранью ногу.

– Возьми-ка, дочка, – сказал он Катрин, – и зажарь нам эту штуковину: сегодня я угощаю. Завтра утром я отведу тебя на фабрику; тебя там ждут.

Такое событие нужно отпраздновать!