Текст книги "Детство и юность Катрин Шаррон"

Автор книги: Жорж Клансье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Прижав к себе Клотильду и Туанон, отец опустил голову и ссутулился.

– Несчастьем… – отозвался он, и в голосе его не слышалось больше ни гнева, ни раздражения. – Да, да, несчастьем… Я знаю. – Он тяжело вздохнул. Я все спрашиваю себя… все себя спрашиваю…

Вопрос отца не был обращен ни к Катрин, ни к Франсуа; они хорошо понимали это. Однако оба сделали вид, будто решили, что отец ждет совета именно от них, и заговорили торопливо, перебивая друг друга:

– Мы много думали – и Кати, и я…

– Со вчерашнего вечера мы только и думаем об этом…

– Если отдать девочек в приют, крышка всей нашей семье! Я поступаю на фабрику, Кати нанимается служанкой, девчонки в приюте забывают нас, а вы, папа, остаетесь совсем один.

– Так и получится… – заключила Катрин, Она никогда не осмелилась бы сказать отцу то, что сказал Франсуа, хотя он только повторил слова, сказанные ею утром. Катрин надеялась, что Франсуа все-таки удастся убедить отца: она знала, что за время болезни мальчика отец старался не противоречить ему. Но страх с новой силой охватил ее, когда Жан Шаррон, вздохнув, медленно проговорил:

– Лучше было бы для нас всех и для бедной Марии, если бы у меня вообще не было детей…

Он помолчал немного и вдруг спросил:

– А вы вправду считаете, что мы сумеем вырастить девочек?

– Конечно, – ответил Франсуа.

– А ты, Кати, ведь ты слишком молода, чтоб заменить маму. Да, ты еще очень молода… А потом, лет через пять-шесть ты выйдешь замуж, и кто знает… согласится ли твой муж оставить их у себя…

Катрин упрямо опустила голову:

– Я не выйду замуж.

– Не болтай глупостей, – мягко возразил отец.

– Все равно я не расстанусь с девочками…

Клотильда и Туанон слушали весь разговор с серьезными лицами. Этот долгий спор старших об их судьбе вызывал у девочек смутное беспокойство. Они чувствовали, что над ними нависла какая-то угроза.

Клотильда, стоявшая на лавке, перегнулась через плечо отца и схватила за руку Туанон, сидевшую с другой стороны.

– Не бойся, Туанон, когда я выйду замуж, я сделаю, как Кати: я не расстанусь с тобой!

Жан Шаррон не смог сдержать улыбки. Это была уже вторая улыбка за сегодняшний вечер, и Катрин подумала, что, может, улыбки эти повлияют на решение отца сильнее, чем все рассуждения и доводы Фелиси и дядюшки Батиста.

Она знала, что отец увидится на днях с крестной и толстуха, разумеется, не упустит случая снова завести разговор о сиротском приюте. Нет, совсем не потому, что крестная – злая женщина, просто она думает, что так будет лучше для всех.

Отец действительно встретился с Фелиси и после разговора с ней уже готов был идти к начальнице монастырского приюта.

Он попросил Катрин и Франсуа не заводить больше разговора на эту тему в присутствии Клотильды и Туанон. Чтобы возобновить дискуссию, приходилось дожидаться, пока сестренки улягутся спать.

Каждый вечер Катрин со страхом ожидала этого часа. Ей было мучительно стыдно противоречить отцу, сознательно причинять ему боль и пугать, рисуя в самых черных красках будущее девочек, если он будет упорствовать в своем намерении «бросить» их. Катрин приходила в отчаяние от этих трудных разговоров, но она прекрасно понимала, что они – единственное ее оружие.

– Кто говорит, что я бросаю их? – спрашивал отец. Он понуро сидел перед очагом, сцепив руки и опираясь локтями на колени. И вздыхал: – А что, если в один прекрасный день мы не сможем накормить их и одеть? И позже, когда они подрастут… вдруг они… вдруг они свернут на дурную дорогу?..

– На дурную дорогу? Что это значит? – спрашивала Катрин.

Отец разводил руками:

– Да ничего. Ничего это не значит… Ну, понимаешь ли… ты же видела в Ла Ганне молодых парней и девчонок, которые попрошайничают, воруют или пьют…

– Но тогда все мы… и я, и Франсуа… и Марциал тоже… все мы могли бы, как вы говорите…

Когда отец не знал, что ответить, он обычно поднимался с лавки и заявлял, что пора спать.

На следующий вечер обсуждение возобновлялось.

Однажды отец заявил, что был у начальницы приюта и снова увидится с ней через два дня, чтобы окончательно решить вопрос о девочках; начальница, которой он рассказал о сопротивлении старших детей, сама посоветовала ему еще раз хорошенько все обдумать и обсудить.

Катрин снова собрала свой военный совет. Было решено, что Орельен на фабрике поговорит с дядюшкой Батистом от имени Франсуа и попросит старика вмешаться и помочь им.

Этот маневр принес свои плоды. Вечером Жан Шаррон рассказал, что случайно встретил на дороге дядюшку Батиста. В действительности же старик намеренно оказался на его пути.

– Он толковал со мной довольно долго, – сказал отец, – и уверял, что Франсуа со временем получит хорошее место на фабрике, а может, и ты, Кати…

Поэтому он считает, что можно смело оставить Клотильду и Туанон дома…

Жан Шаррон умолк и задумчиво поглядел на сына и старшую дочь…

– Видите, теперь уже не я, а дети решают все в этом доме!..

– Ну что вы, папа! – слабо запротестовала Катрин.

В этот вечер, когда все улеглись спать, она бесшумно встала с постели, подошла к спящим сестренкам, поцеловала их в лоб и на цыпочках вернулась к себе. Проходя мимо кровати отца, она на минутку остановилась, прислушалась к его сонному, немного хриплому дыханию и улыбнулась в темноте.

Глава 35

Итак, решено: Клотильда и Туанон остаются в доме-на-лугах. Теперь надо было подумать о том, как и где заработать хоть немного денег. Катрин отправилась к крестной разузнать, не может ли Фелиси найти для своей крестницы какую-нибудь поденную работу.

Нет, Фелиси не была злой женщиной. Она считала, что поступает разумно, советуя отцу отдать младших дочек в монастырский приют, но раз вопрос этот отпал, толстуха готова была всячески помочь Шарронам. Первым делом она уговорила своих хозяев пригласить Катрин на временную работу. «Господа мои, говорила крестная, – конечно, изрядные скупердяи». Скупые, но чванные супруги Малавернь считали, что для поддержания собственного престижа им следует иметь не менее двух прислуг: кухарку – в данном случае Фелиси – и горничную.

Горничная как раз уехала на несколько недель к родным в деревню, и Фелиси сумела доказать госпоже Малавернь, что ей одной нипочем не управиться и у плиты и в комнатах; ввиду этого она позволяет себе рекомендовать барыне свою маленькую крестницу взамен временно отсутствующей горничной.

– Чванные-то они чванные, – рассказывала девочке Фелиси, – но, видать, не больно состоятельные, потому-то и вынуждены экономить на всем и, разумеется, в первую очередь на моем жалованье… Они и печи-то зимой топят только для видимости, лишь бы люди не сказали, что они живут, как скотина, в нетопленном помещении.

– Однако, мадам Фелиси, – говорил, ухмыляясь, дядюшка Батист, когда они встречались в доме-на-лугах, – однако, глядя на вас, нельзя подумать, что вы питаетесь одним хлебом и водой, а декабрь и январь проводите на морозе.

– Что вы хотите, – скромно отвечала Фелиси, вздыхая так, что ее щеки, подбородок, грудь, живот, невольно вздрагивали, – кухарка у плиты, как у Христа за пазухой, уж едой и теплом она не обижена.

Работая бок о бок с Фелиси, Катрин имела случай убедиться в справедливости этих слов. Малаверни платили девочке немного, но ела она столько, сколько хотела, а вечером, уходя домой, всегда уносила с собой какую-нибудь еду, которую крестная посылала для остальных обитателей дома-на-лугах.

– Ах, крестная, – испуганно шептала Катрин, – это нехорошо… Что, если они вдруг придут к нам и обыщут дом?

– Дурочка, только за те деньги, которые они экономят на тебе, можно купить в десять раз больше, чем ты уносишь отсюда.

Заработок отца, жалованье Катрин у Малаверней, деньги, вырученные Франсуа от продажи своих веретен, плюс «дары природы» («светское» выражение, употребляемое Фелиси для обозначения съестных припасов, которые она совала в карманы своей крестницы) – всего этого с грехом пополам хватало на жизнь.

Орельен продолжал время от времени приносить то яйца, то немного овощей, то голубя, а иногда даже несколько су. Он смущенно клал свои приношения на край стола и просил Катрин и Франсуа ничего не говорить о них его отцу и сестре.

– Как он умудряется добывать все это? – недоумевала Катрин.

– Э, – отзывался Франсуа, – он подрабатывает где придется. Какое тебе до этого дело? Во всяком случае, он – настоящий друг!

Катрин знала, что горничная Малаверней скоро вернется, и тогда ей надо будет подыскивать новое место. Она припоминала богатые дома, в которые ходила работать покойная мать. Среди них был один, о котором она не хотела бы думать, и, тем не менее, думала все время. Это был дом на Городской площади – массивное здание из серого гранита, крытое синим шифером.

«Дворец» – так мысленно окрестила Катрин эту тяжеловесную, лишенную грации постройку, где жила прекрасная Эмильенна Дезарриж.

В конце концов Катрин все же набралась смелости и спросила у Фелиси, где бы ей найти другую работу к моменту возвращения горничной. Потом, сделав безразличное лицо, добавила:

– Мама ходила иногда к Дезаррижам и однажды взяла меня с собой.

Кухарка – кажется, ее зовут мадам Пурпайль – была очень приветлива с нами.

– Мадам Пурпайль! – воскликнула Фелиси, воздев к небу свои короткие жирные руки. – Вот женщина, которой повезло в Жизни! Она у них не просто кухарка, но настоящая начальница, Которую беспрекословно слушаются все в доме, включая самих господ! Эти Дезаррижи – тоже порядочные гордецы – вечно на охоте или в разъездах, но, надо признать, совсем не скареды, не чета господам Малавернь! Леонард Дезарриж – самый крупный торговец лошадьми во всей округе. У него даже свой конный завод в окрестностях Ла Ноайли.

Фелиси не умолкала ни на минуту, комментируя удачу, выпавшую на долю ее «коллеги». Катрин пыталась снова свернуть разговор на Дезаррижей, в частности на Эмильенну, но безуспешно.

– Что ты там говоришь, Кати? Ты спрашиваешь про Эмильенну? Про эту кривляку и жеманницу, которая воображает о себе невесть что?!

– О! – воскликнула Катрин, оскорбленная в своих лучших чувствах.

А Фелиси уже снова распространялась насчет госпожи Пурпайль.

– Говорят, она скоро выйдет замуж? – тихо спросила Катрин.

– Кто? Мадам Пурпайль? Она вдова и, если верить ей, чувствует себя превосходно в своем вдовьем положении.

– Я не о мадам Пурпайль спрашиваю…

– А о ком же?

– Эмильенна…

– Опять ты со своей ломакой! Честное слово, ты напоминаешь мне этих молодых господ с Верха, которые только и толкуют о ней с утра до вечера. Не знаю уж, чем она их приворожила! Ну, всегда хорошо одета – это верно, и личико беленькое, и глаза бархатные, все так, но, в конце концов, мало ли в Ла Ноайли других красивых девушек?.. Замуж? Ну нет, вряд ли это будет легко и просто… Мадам Пурпайль – я даже могу похвастаться этим – доверяет мне такие вещи, которые не стала бы рассказывать другим…

И Фелиси снова перескочила на своего конька. Катрин не смела прервать ее еще раз. Вдруг крестная остановилась и спросила:

– А за каким чертом я тебе все это рассказываю?

– Вы говорили, что у мадам Пурпайль есть опасения насчет замужества Эмильенны…

– Ах да, опасения… Это слишком сильно сказано… Но, понимаешь ли…

Увы! Надо же было в эту минуту, чтобы какой-то соус подгорел на дне кастрюли, или молоко убежало через край, или энергично зазвонил звонок, соединявший кухню с господскими комнатами, напоминая Фелиси о том, что госпожа Малавернь ждет свой шоколад, – словом, Катрин так и не узнала, что же препятствует браку такой красивой, богатой и знатной девушки, как Эмильенна Дезарриж.

Глава 36

Однажды утром Фелиси встретила крестницу невнятной воркотней, хмуря густые брови. За долгие часы, проведенные рядом с крестной у плиты, Катрин уже достаточно изучила ее нрав, но никак не могла приноровиться к причудам толстухи. Впрочем, причуды эти были всего лишь своеобразной игрой, которая, по расчетам этой доброй женщины, должна была производить определенное впечатление на окружающих.

Раскритиковав в пух и прах своих скупердяев-господ и торжественно заявив, что надо быть последней дурой, оставаясь хоть на час в этом доме и в этом городе, крестная, наконец, смягчилась и выложила свою новость.

Она беседовала о Катрин с могущественной госпожой Пурпайль. И вот дело сделано. Завтра утром Катрин может явиться от имени крестной в дом Дезаррижей. Там кухарка-директриса, как величала иногда Фелиси госпожу Пурпайль, примет девочку и поручит ей всякую мелкую подсобную работу.

Госпожа Пурпайль встретила Катрин приветливо. Она показалась девочке еще ниже и толще, чем в прошлый раз. «Словно три больших яблока, поставленные друг на друга», – подумала Катрин. Эта кругленькая особа находилась в непрестанном движении. Ее резкие жесты и пронзительный голос лишний раз подтверждали характеристику, данную ей Фелиси, подчеркивая ее власть над домом и его обитателями. Матильда, краснощекая горничная в криво надетом белом фартуке, держалась с кухаркой тише воды, ниже травы, но Катрин сразу приметила, что в отместку за вынужденную покорность Матильда всячески старается – и не безуспешно! – разжечь вражду между всемогущей кухаркой и мадемуазель Рашёль, дамой-компаньонкой госпожи Дезарриж.

В полуподвальном помещении, где располагалось царство госпожи Пурпайль – огромная кухня, вымощенная красно-черными плитками, – дама-компаньонка никогда не появлялась. Но благодаря пространным речам кухарки и даже ее красноречивому молчанию соперница эта как бы незримо присутствовала в кухне. По словам госпожи Пурпайль, мадемуазель Рашёль, не ударяя палец о палец, ухитрялась получать у господ кров, пищу и золотые луидоры, причитавшиеся ей по Должности.

– Эта дылда так же похожа на даму-компаньонку, как я на епископа. Да я ни за какие деньги не согласилась бы составить ей компанию. И вообще она здесь ни с кем не водит компании, кроме этой дурехи Матильды. Представляю, какие мерзости изрекает по моему адресу мадемуазель Рашёль! Что касается барыни, то либо у нее приступ меланхолии, и тогда она запирается в своей комнате, приказывает закрыть ставни, задернуть занавеси и целый день лежит в постели, либо вдруг все меняется: каждый день званые обеды, прогулки, охота-без роздыха, без передышки; все мечутся, суетятся до одури… И если уж кто действительно нужен в этом тарараме, так это я: следить за всем, выполнять все распоряжения, жарить, парить, варить, печь, содержать в порядке дом, но отнюдь не мадемуазель Рашель! Ее держат просто так, для мебели, как говорится. Лет десять назад барин пригласил Рашель на эту должность по рекомендации священников, потому что уже тогда здоровье барыни и припадки ее дурного настроения внушали беспокойство. И с тех пор ее держат здесь для декорума.

– Для чего? – переспросила Катрин.

– Ну, для видимости, если тебе так понятнее. Но я все болтаю и болтаю и рассказываю вещи, которые тебе совсем не полагается знать, – по счастью, ты в них ничего не смыслишь! – а работа стоит. Ну-ка, сбегай, посмотри, собирается ли Матильда снять наконец белье с веревок. Спроси ее – это будет сегодня или завтра?

Катрин со всех ног бежала через парк; она не любила задерживаться перед конюшнями, где на дверях красовались охотничьи трофеи Дезаррижей. Лишь добежав до голубого кедра, она останавливалась и переводила дыхание. Здесь, под низко опущенными пушистыми ветвями, она могла бы стоять часами, наблюдая за фасадом дома, увитым огненными плетьми дикого винограда.

Катрин жадно вглядывалась в окна второго этажа, где, по ее предположению, должны были находиться комнаты Эмильенны и ее брата. Но все окна были закрыты, занавеси задернуты, жалюзи опущены. Огромный дом казался погруженным в глубокий сон, и маленькая служанка, разочарованная и недоумевающая, продолжала свой путь через парк. В конце парка, за живой изгородью, начинался огород, где Матильда лениво снимала с веревок простыни и не торопясь складывала их в корзину.

– Живей, Матильда, поторапливайтесь! Мадам Пурпайль ждет вас.

– Да что там у нее, пожар, что ли? Меня задержала на целых полчаса мадемуазель Рашель: я помогала ей убирать белье в шкаф.

– А как она выглядит, мадемуазель Рашель?

– Как? Женщина, как и все другие. Ты ее разве не видела? Ах, да… Она же не показывается внизу. «Дама-компаньонка, – говорит она, – должна соблюдать дистанцию». Ее ни за какие блага на свете не заставишь спуститься к нам, в помещение для прислуги. Вот это-то и бесит мадам Пурпайль… Мадемуазель Рашель выходит из дому только к мессе по утрам, а вечером – к исповеди. – Матильда пригладила ладонью свои растрепанные волосы. – Ну ладно…

Помоги-ка мне, Кати, поскорей собрать и сложить это треклятое белье!

* * *

Вечно закрытые ставни и тишина, царившая в доме, возбуждали любопытство Катрин. В один прекрасный день, набравшись смелости, она спросила об этом у Матильды. Горничная прыснула со смеху.

– Дурочка, разве ты не знаешь, что барыня, барышня и молодой барин укатили в Убежище?

Катрин уже слышала однажды такое название. Ей представлялось, что убежище – это лесное логово, где, как в сказках, скрываются разбойники. В этом разбойничьем логове, думалось ей, находится, наверное, и сам грозный охотник, который прибивает к дверям конюшни лапы убитых им зверей. Нет, что ни говори, а новые хозяева Катрин – люди с большими странностями.

Теперь Катрин приходилось поспевать на работу в два дома: в особняк Дезаррижей и в дом Малаверней, где владычествовала Фелиси. Иногда, улучив подходящую минуту, девочка пыталась вытянуть у крестной кое-какие сведения о тайнах и загадках, с которыми она то и дело сталкивалась на своей новой работе.

– Скажите, крестная, Дезаррижи, случайно, не занимаются разбоем?

– Как ты говоришь?! – переспросила Фелиси, и в голосе ее прозвучали одновременно удивление и восторг. Не дав Катрин времени повторить свой вопрос, крестная сама спросила девочку: – Это мадам Пурпайль тебе сказала?

– Нет, что вы!

– Так в чем же дело? Ты что-нибудь слышала? Или видела? Они что, убили кого-нибудь? Может, папаша Дезарриж нападает на одиноких путешественников и грабит их? А выкуп с них он берет?

Катрин ужаснулась этим жутким предположениям. Неужели она угадала правильно?

– Я не знаю, я ничего не знаю, – торопливо ответила она. Фелиси досадливо поморщилась.

– Но, в таком случае, что ты тут плетешь со своими разбойниками?

– Это насчет убежища…

– Убежища? Какого такого убежища?

– Ну, того, где они сейчас находятся: барыня, ее дочка и сын. Матильда, горничная, мне об этом сказала.

Фелиси всплеснула своими короткими ручками и уронила их на живот.

– Если бы ты умела писать, деточка, тебя, наверное, наняли бы в альманах сочинять рассказы… рассказы о разбойниках. Убежище – это название загородного дома твоих господ – запомни это раз и навсегда! – нет, даже не дома, а замка… замка в окрестностях Ла Ноайли, родового поместья госпожи Дезарриж. Она родилась там, понимаешь?

Фелиси подбоченилась и смерила Катрин подозрительным взглядом:

– Но о чем же тогда говорит с тобой мадам Пурпайль? Она не доверяет тебе, что ли? Может, ты недостаточно предупредительна с ней? – Крестная сделала строгое лицо. – Смотри, Кати, не забывай, что ты – моя крестница и что рекомендовала тебя в этот дом я!

Катрин стала уверять толстуху, что она никогда не забывает об этом, но что госпожа Пурпайль не говорит ни о чем другом, кроме дамы-компаньонки.

– Да, уж она у нее, как бельмо на глазу! – усмехнулась Фелиси.

Катрин не поняла, о каком бельме идет речь, но осторожности ради сочла за благо не спрашивать.

– Что касается меня, – продолжала крестная, – то должна сказать тебе, что никто в этом доме не омрачает подобным образом моего существования…

Катрин подумала, что Фелиси часто употребляет в своих речах странные и красивые слова, которым она, должно быть, научилась, прослужив всю жизнь в богатых домах Ла Ноайли.

– Теперь закончим разговор о твоих хозяевах, потому что надо же тебе, в конце концов, знать, в какой дом ты попала. Когда я говорю «попала», это вовсе не значит, что дом плохой. Совсем наоборот, совсем наоборот! Так вот, когда-то, в стародавние времена, предки госпожи Дезарриж были самыми важными господами во всей округе, и фабрика, Королевская фабрика, принадлежала им: они были ее основателями…

– Фарфоровая фабрика, где работают дядюшка Батист и Орельен?

– Ну да, фарфоровая фабрика – она ведь одна во всей Ла Ноайли, другой нет.

– А почему ее называют Королевской фабрикой, если она принадлежала семье мадемуазель Эмильенны?

– На этот счет, милочка моя, я тебе ничего сказать не могу. Я столько же училась в школе, сколько и ты. Спроси у старого Батиста, может, он знает.

Убежище, разбойники, фабрика, король – все это вихрем вертелось в голове Катрин. Фелиси была безусловно права, когда говорила: «дом, в который ты попала», потому что у Катрин было такое ощущение, будто она перенеслась на другую планету, где жизнь течет совсем по-иному, чем в том мире, в котором жила она и ее близкие.

– Одним словом, – заключила Фелиси, вооружившись ножом и собираясь чистить картошку, – род госпожи Дезарриж был когда-то всем, а теперь стал ничем. Они все еще кичатся своей знатностью, но сундуки в этой семье пусты…

* * *

Дом без хозяев по-прежнему стоял тихий и безмолвный; мало шума, мало работы.

– Пока что ты делаешь всего понемногу, Кати, а в общем, ничего, – шутила госпожа Пурпайль, быстро проникшаяся симпатией к своей юной подчиненной, и задумчиво добавляла: – Надо бы придумать тебе какое-нибудь определенное занятие что ли?

Катрин чинила белье, училась гладить, попробовала вышивать, но безуспешно.

Однажды под вечер госпожа Пурпайль подошла к девочке, сидевшей с шитьем у окна, и предложила показать ей дом. Катрин не пришлось долго упрашивать.

– Понимаешь, Кати, Рашель отправилась на исповедь, Матильду я услала с поручениями в город, а барин вернется из Лиможа только завтра утром. Надо же, чтобы ты имела представление о доме, где работаешь.

Госпожа Пурпайль набросила на плечи коричневую шерстяную шаль и вынула из комода звенящую связку ключей. Потом завязала шаль узлом на груди.

– Сделай, как я, Кати, закутайся хорошенько. На кухне у нас тепло, но наверху, когда там никто не живет, мы не топим.

Они поднялись по каменным ступенькам в вестибюль, где Катрин увидела знакомую ей широкую лестницу с двумя пролетами. Госпожа Пурпайль открывала одну за другой скрипучие Двери. За ними виднелись полутемные комнаты, уставленные мебелью в полотняных чехлах; кое-где луч солнца пробивался сквозь щель в ставне и ложился ярким пятном на стену или на чей-то портрет с торжественным и грустным лицом. Затхлый запах непроветренного помещения царил повсюду.

Очутившись на площадке второго этажа, Катрин бросила боязливый взгляд на гобелен, так напугавший ее в день первого посещения. Она скорее угадала, чем увидела: охотники в старинных костюмах, лошади, сказочный зверь, пронзенный стрелами… В коридоре послышалось громкое мяуканье.

– Ну, разумеется, это мосье Фару, – с усмешкой сказала кухарка. – Когда дамы-компаньонки нет дома, он бродит повсюду как неприкаянный.

Черный кот внезапно возник из тьмы и хотел потереться об юбку госпожи Пурпайль.

– Сгинь, сатана! – вскричала кухарка, отскакивая назад, словно прикосновение кота обожгло ее.

Они двинулись дальше по коридору.

«Увижу ли я залу для танцев?!» – с волнением спрашивала себя Катрин. Во всем доме ее интересовала только эта зала да еще, пожалуй, комната Эмильенны. Они вошли в залу, но госпожа Пурпайль назвала ее непонятным для Катрин словом:

– Вот библиотека!

– А я думала… – пробормотала девочка.

– Что ты думала?

Кухарка указала рукой на стеклянные витрины шкафов, заполненных книгами в темных, с золотом, переплетах.

– Богатая библиотека, а? Правда, эти книги – все, что барыня принесла мужу в приданое. Некоторые уверяют, что такая библиотека – целое состояние, но я не очень-то им верю.

«Значит, – думала Катрин, – эта большая, полутемная комната, казавшаяся мне дворцовой залой, такое же обыкновенное помещение, как и другие». Даже гипсовые головы на шкафах сегодня выглядели вполне безобидно. Как могла она вообразить, будто это отрубленные головы врагов грозного хозяина дома?

Катрин с трудом скрывала свое разочарование. Девочке хотелось попросить госпожу Пурпайль не показывать ей больше дом. Лучше уж спуститься вниз, в полуподвальное помещение для слуг; там, по крайней мере, ничто не испортит ее первого волшебного впечатления от хозяйских апартаментов…

Но кухарка уже шествовала дальше. Мимоходом она то поправляла чехол на мебели, то проводила пальцем по деревянной обшивке стен, готовая тут же разразиться гневом против Матильды, если обнаружит где-нибудь следы пыли.

Они быстро прошли комнату госпожи Дезарриж, потом заглянули в спальню хозяина дома. В комнате Эмильенны Катрин постаралась задержаться подольше.

Это было небольшое помещение на втором этаже, с окном, выходящим в сад.

Стены были оклеены голубыми обоями с нарисованными на них белыми фигурками; кровать, туалетный столик и шкаф были также бело-голубого цвета.

Катрин осторожно присела на пуф перед туалетным столиком, заглянула в зеркало и одной рукой стала поправлять свои светлые косы.

Стоявшая позади госпожа Пурпайль так и покатилась со смеху.

– Посмотрите на эту кокетку! Еще девчонка, а уже строит из себя барышню… Впрочем, скажу тебе по секрету: ты очень мила со своими карими глазками!

Катрин вспыхнула от слов кухарки, но в полумраке комнаты ее отражение в зеркале лишь слабо порозовело. «Неужели я красивая? – с волнением подумала девочка и еще ближе придвинулась к зеркалу. – Разве это красиво, когда глаза карие?»

Она рассматривала в зеркале свой маленький прямой нос, круглый подбородок, завитки светло-каштановых волос вокруг чистого высокого лба и не могла, поверить, что все эти черты, вместе взятые, делают ее лицо красивым.

– Ну хватит! Налюбовалась! – улыбнулась госпожа Пурпайль. – Пора идти вниз. Мадемуазель Рашель сейчас вернется.

Катрин встала, украдкой погладила пальцем гребенки и головные щетки, разложенные в строгом порядке на туалетном столике. На языке у нее вертелся вопрос, который она долго не решалась задать. Не удержавшись, она спросила:

– Если мадемуазель Рашель ничего не делает для барыни, она, во всяком случае, могла бы стать компаньонкой мадемуазель Эмильенны…

Госпожа Пурпайль скрестила на груди пухлые руки и, приоткрыв рот, издала нечто вроде свиста, словно проколотый мяч, из которого выходит воздух. Потом, покачав головой, она шумно вздохнула и заявила:

– Золотые твои слова, Кати! Платить даром деньги этой ханже Рашели – сущее безобразие! Но только… только…

Кухарка умолкла, прошлась по комнате и наконец остановилась перед Катрин:

– Только, дитя мое, сразу видно, что ты плохо знаешь нашу барышню. Чтоб она терпела рядом с собой эту Рашель? Да никогда в жизни! Раз или два дама-компаньонка пробовала сопровождать мадемуазель Эмильенну, но больше она на это не решится – будь покойна! Барышня то бежала со всех ног вперед так, что Рашель не могла за ней угнаться, то, наоборот, прохаживалась битый час перед какой-нибудь парикмахерской или бистро до тех пор, пока сидящие там мужчины, бросив свои бритвы и стаканы, не высыпали на порог и не начинали отпускать шуточки по адресу Рашели и нашей молодой ветреницы…

– Но… если бы… если бы у барышни была другая компаньонка, не мадемуазель Рашель, неужели она и с ней стала бы обращаться так же?

– Насчет этого ничего не скажу, но, сдается мне, что это дело трудное… А почему ты спрашиваешь? У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Нет, что вы! – печально ответила Катрин и отвернулась, будто здесь, в полумраке, госпожа Пурпайль могла заметить ее смущение.