Текст книги "Детство и юность Катрин Шаррон"

Автор книги: Жорж Клансье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Глава 24

Полгода спустя после описанных событий мать настояла, чтобы в одно из воскресений все ее дети собрались за семейным столом в доме-на-лугах.

– Не так-то легко это устроить, – заметил Жан Шаррон. – Может, хозяева не захотят их отпустить в этот день. И разве ты можешь приготовить обед на всю семью? Денег-то в доме кот наплакал.

Но мать не сдавалась.

– Это надо, это непременно надо сделать, – твердила она со странным лихорадочным блеском в глазах, – это необходимо!

Наконец отец уступил. И вот в одно июньское воскресенье, вскоре после сенокоса, вся семья Шарронов собралась к полудню в доме-на-лугах. Робера, разумеется, тоже приглашали, но не слишком настойчиво; он же, по-видимому, остался доволен, что его жена и шурин уедут на целый день из Амбруасса.

Матери очень хотелось пригласить Крестного. «Он тоже мой сын, – твердила она, – такой же, как и все остальные». Но Крестного неудобно было приглашать без Берты; между тем, даже не считая их, за стол сядут девять человек, и, хотя все готовы довольствоваться немногим, расход все равно получается большой. Пришлось примириться с тем, что Крестного не будет.

Поначалу все чувствовали себя как-то неловко. Церемонно поздоровались, перецеловались. Туанон, сидя в своей кроватке, громко хлопала в ладоши.

Мать, Мариэтта, Катрин и Клотильда уселись по одну сторону стола, ближе к очагу; напротив них – отец с Марциалом и Обеном. Франсуа занял свое обычное место в конце стола.

Суп ели в молчании. Мать не притрагивалась к еде: она неотрывно смотрела на сидящих за столом детей. Над столом видны были только ее худые и потому словно слишком длинные руки да огромные, сияющие черные глаза. На тонких, бескровных губах блуждала робкая, нерешительная улыбка; дети все время чувствовали на себе ее беспокойный взгляд и, не поднимая глаз от своих тарелок, торопливо глотали суп.

Мариэтта привезла большой пирог с мясом и несколько бутылок сидра.

Когда выпили по стаканчику, языки развязались, и все заговорили разом: Катрин – об Аделаиде и обоих скрягах; Марциал – о своих хозяевах, которые были, по его словам, славными людьми; Мариэтта – о своем муже.

– Покоя я с ним не вижу, – смеясь, говорила она. – Он бешеный, он необузданный, но в глубине души человек не злой. Верно, Обен?

Обен в ответ пробормотал что-то невнятное и тут же добавил, что Робер силен, как турок, но через годик-другой и он, быть может, станет таким же силачом.

И в самом деле, от этого рослого не по летам парня, с мускулистой шеей, коротко остриженными густыми волосами, загорелым лицом и большими квадратными руками, так и веяло здоровьем и молодой силой. Серые глаза Обена остались по-прежнему задумчивыми; их ясный, совсем детский взгляд казался неожиданным на лице, оттененном первым светлым пушком над верхней губой и на щеках. Ростом Обен почти сравнялся с отцом; ему свободно можно было дать шестнадцать, а то и семнадцать лет, хотя ему лишь недавно исполнилось четырнадцать. Катрин чувствовала гордость при мысли, что этот большой, красивый парень – ее брат.

Один Франсуа почти не поддерживал общего разговора. Когда братьев рядом с ним не было, он меньше думал о своем увечье, но сегодня никак не мог заставить себя разделить со всеми общую радость и веселье.

За столом то и дело слышались взрывы хохота. Клотильда, глядя на старших, тоже заливалась смехом. Даже маленькая Туанон, сидевшая в кроватке, не отставала от других: изо всех сил колотила палкой о стенку комода. Шум стоял невообразимый.

Когда обед был окончен, все с трудом поднялись из-за стола – не оттого, что трапеза была слишком обильной, а потому, что всласть наговорились и насмеялись и теперь чувствовали себя слегка охмелевшими. Мать оперлась на руку Обена и сказала с горделивой улыбкой:

– А ты меня перерос, сынок! Теперь – для своего возраста, конечно! – ты самый большой, самый сильный и самый красивый парень во всей Ла Ноайли!

Обен покраснел до ушей. Вдруг позади раздался шум. Обернувшись, они увидели, что Франсуа включил свой станок и бешеными ударами педали вертит круг. Опилки вихрем летели из-под ножа.

– В своем ли ты уме, Франсуа? – упрекнула его мать. – Работать в такой день! Не можешь, что ли, подождать, пока гости разъедутся?

Не прерывая работы, Франсуа ответил, что у него срочный заказ. Мать только плечами пожала, словно хотела сказать: «Что поделаешь, таков уж у него нрав!» Она отпустила руку Обена и заговорила с подошедшей Мариэттой.

Убрав со стола, обе женщины стали мыть посуду. Катрин вызвалась помочь, но мать сказала ласково:

– Нет-нет, Кати, тебе не часто приходится отдыхать. Иди, поиграй с сестренками!

Катрин нашла обеих девочек в поле. Клотильда, усадив Туанон на лист фанеры, возила ее за собой. Это была их излюбленная игра.

– Вот кто не унывает! – глядя на девочек, заметил Обен.

– Да уж, они такие, – отозвалась Катрин.

Она совсем не знала, о чем говорить с братом, внушавшим ей непреодолимую робость. Наверное, он считает ее дурочкой, думала Катрин, и сейчас уйдет к отцу и Марциалу, которые расхаживают, беседуя, возле дома. Но Обен не уходил; он нагнулся, сорвал несколько травинок и стал мять их в пальцах.

– Амбруасс – красивое место, – сказал он.

– Вроде Жалада? – спросила Катрин.

– Лучше, чем Жалада.

– Ну что ты! – недоверчиво протянула она.

– Лучше, лучше, – настаивал Обен. – Там такие большие леса, даже не леса, а настоящий бор, которому не видать конца.

– В нем небось волки водятся! – воскликнула Катрин.

– Может, и водятся. А что? На волков охотятся.

Он умолк, улыбаясь своим мыслям.

– В этом бору есть даже кабаны…

– Не хотела бы я там жить, – сказала Катрин. – В Жалада таких страшных зверей не было.

– Это верно, зато там не было псовой охоты.

– Псовой охоты?

– Ну да, есть такая охота – со всякими экипажами, лошадьми, псарями, доезжачими в красных костюмах, с амазонками, с собаками… Это похоже на какой-то праздник, на бал… или на войну.

– И ты все это видел?

– Ну конечно… и часто…

– И тебе не было страшно?

– Страшно? – переспросил Обен и расхохотался. Потом, кончив смеяться, продолжал:

– Они часто проезжали мимо меня, когда я бродил по лесу; они мчались, словно черти, на своих лошадях… Да, словно черти и чертовки в своих черных и красных костюмах…

Серые глаза Обена были устремлены вдаль, словно он видел в этой дали блестящую кавалькаду, о которой рассказывал. Понизив голос, он заговорил снова:

– Как-то утром я собирал хворост на поляне и вдруг услышал позади шорох и треск в кустах. Я обернулся и увидел рядом с собой большого вороного коня.

Бока и грудь его блестели от пота. Солнце било мне прямо в глаза, и я не мог разглядеть всадника. Но по голосу догадался, что это была охотница, амазонка. Она отстала от своей охоты и спрашивала меня, как добраться до охотничьего домика в Пюи-Рода.

– Ох! – пробормотала Катрин, удерживая дыхание, чтобы не пропустить ни слова из рассказа брата.

– Но тебе, может, не интересно слушать эту историю? – вдруг с беспокойством спросил Обен.

– Нет-нет! Рассказывай!

– Она сказала: «Ну, раз я все равно заблудилась, торопиться мне теперь некуда. Помогите мне спешиться!» Я протягиваю ей руку, она опирается на нее… ее рука…

Он запнулся, пытаясь найти слова, чтобы описать эту восхитительную руку, но это ему не удалось.

– Я хорошо разглядел наездницу, – начал он снова. – Знаешь, Кати, я в жизни не видал такой красавицы…

Протянув руку вперед, он сплюнул на траву…

– Провалиться мне на этом месте, если я вру! У нее было бледное лицо, черные продолговатые глаза и темные волосы… Когда она смеялась, глядя на меня…

– Она смеялась над тобой? – в испуге перебила Катрин. Обен улыбнулся:

– Нет, она сказала, что я смотрю на нее, как на диковинку, и это ее смешит. А потом она перестала смеяться, уставилась на меня своими черными глазищами и сказала… сказала… Ну ладно, это совсем не интересно, что она сказала…

Он снова замолчал и стал подталкивать ногой камешек, валявшийся на тропинке.

Что же она сказала? – спросила Катрин, прижимая руки к груди.

Обен помедлил еще мгновение и вдруг рассмеялся.

– Она сказала: «А знаешь ли, что ты красив?» И в эту минуту – я так и не понял, как это произошло, – может, у нее подвернулась нога, а может, она споткнулась…

– Споткнулась? – забеспокоилась Катрин.

Обен заговорил быстро-быстро, будто торопясь покончить со своим рассказом:

– …она споткнулась и очутилась рядом со мной… Я не шевелился… И вдруг она поцеловала меня… Я закрыл глаза… а когда открыл, она уже сидела на лошади… Потом, уже на опушке, она обернулась и крикнула: «Меня зовут…»

– Эмильенна! – выдохнула Катрин.

Обен замер от изумления.

– Вот это да! – проговорил он наконец. – И ты знаешь, что было дальше?

– Нет. Она тебе еще что-нибудь сказала?

– Да. Она крикнула: «А тебя?» Я ответил: «Обен», но горло у меня почему-то сжало вот так… – Он поднял крепко стиснутый кулак. – Наверно, она не расслышала…

Эта мысль, по-видимому, огорчала его.

– Ну ничего, – продолжал он. – Теперь я часто хожу на эту поляну и жду.

Когда-нибудь и она приедет туда. А потом, когда я стану взрослым, мы поженимся.

Катрин с восхищением глядела на брата. Значит, прекрасная Эмильенна поцеловала его и выйдет за него замуж! Неужели это правда?

Кто-то окликнул их. Это была Мариэтта.

– Пора ехать, – сказала она, – ведь нам придется сделать большой крюк, чтобы завезти Катрин в Ласко.

Катрин хотела было запротестовать, но вовремя спохватилась, заметив внезапную бледность матери и яркие пятна румянца на ее впалых щеках.

Приподнявшись на цыпочки, мать поцеловала Обена, а он наклонил голову и прикоснулся губами к ее волосам. Марциал и Катрин тоже подошли к матери и обняли ее.

«Почему мама так странно смотрит на нас? – думала девочка. – Словно глядит и никак не может наглядеться».

Втроем они вскарабкались в повозку Мариэтты и распрощались с домом-на-лугах и его обитателями. Отец и мать стояли на пороге; рядом с ними Клотильда, уцепившаяся одной рукой за юбку матери. Другой она крепко сжимала ладошку Туанон, сидевшей на земле. Из окна, опершись локтями о подоконник, выглядывал Франсуа.

Повозка протарахтела по городу, выехала на шоссе. У первого перекрестка распрощались с Марциалом; соскочив на землю, он размашисто зашагал по дороге к хутору Трёйль.

Прикорнув на козлах, между Мариэттой и Обеном, Катрин дремала. Брат ее весело насвистывал. «Ему, верно, не терпится вернуться в Амбруасс, – подумала девочка, – и снова пойти в лес, на заветную поляну…»

Когда повозка остановилась у поворота дороги, ведущей к ферме Паро, и Катрин пришлось проститься со своими спутниками, сердце ее тоскливо сжалось: ей не хотелось расставаться с сестрой и братом.

Глава 25

В день всех святых Катрин пришлось покинуть Ласко. Аделаида рассорилась с мужем, и тот в отместку заявил, что впредь она может обходиться без служанки.

Прощаясь с Катрин, Аделаида плакала.

– Если ты когда-нибудь станешь фабричной работницей, как я, всхлипывая, говорила она девочке, – послушайся моего совета: не выходи, ни в коем случае не выходи замуж за крестьянина, ни за что не бросай работу на фабрике!

Катрин хотела сказать молодой женщине что-нибудь утешительное, но не смогла ничего придумать и только пробормотала в ответ:

– Я видела фабрику, она очень большая!

– Да, – грустно подтвердила Аделаида, – она большая.

Тома Паро со старухой делали вид, будто чем-то заняты на кухне.

– Аделаида! – строго окликнул Тома.

– Вот видишь, – вздохнула молодая женщина. Она улыбнулась Катрин сквозь слезы и ушла в дом. Катрин недолго оставалась в доме-на-лугах. Через несколько дней ее отдали в услужение к женщине по фамилии Фрессанж, жившей в одном из предместий Ла Ноайли. Дом новых хозяев находился недалеко от Ла Ганны, и по вечерам девочка возвращалась домой.

Скоро Катрин горько пожалела, что распрощалась с Ласко; Паро, конечно, были скрягами, но они, по крайней мере, не дергали ежеминутно свою маленькую служанку, да и Аделаида была всегда тут, чтобы ободрить и приласкать ее.

Фрессанжиха же оказалась на редкость дурной женщиной. Длинная и тощая, с жиденькими волосами и маленькими круглыми глазками, она была женой слесаря, и это обстоятельство почему-то преисполняло ее безмерной гордостью. Держала она себя так, словно все окружающие люди были полными ничтожествами, за исключением, разумеется, мужа и двух сыновей. Старший мальчик унаследовал от матери ее худобу и хронически скверное настроение. Младший, трех лет от роду, был ленивым увальнем. Он ни за что не желал ходить сам, и Катрин целыми днями приходилось либо волочить его за собой, либо таскать, задыхаясь, на руках.

– Ну, полюбуйтесь, пожалуйста, на эту дохлую неженку! – ворчала Фрессанжиха, когда измученная Катрин опускала свою непосильную ношу на пол.

Что бы ни делала маленькая служанка – накрывала ли на стол, мыла посуду или подметала комнаты, – она всякий раз слышала от хозяйки едкие замечания и попреки.

Настал день, когда девочка вдруг почувствовала, что не в силах больше выносить нарекания и ругань хозяйки, и, бросив работу, убежала в дом-на-лугах с твердым намерением никогда не возвращаться к Фрессанжам.

Войдя в кухню, Катрин увидела мать, собиравшуюся на работу в город.

– Что случилось? – спросила она встревоженно.

– Фрессанжиха – настоящая гадина и страшная врунья. Я к ней ни за что не вернусь.

– Но, Кати, ты же знаешь, что мы с отцом не сводим концы с концами…

– Я наймусь еще куда-нибудь, пойду работать на фабрику.

– Для фабрики ты слишком мала.

– Я найду другое место, но к Фрессанжихе больше не пойду! Не пойду!

– А если отец не согласится и опять отведет тебя к ней?

– Если он отведет меня к ней, я утоплюсь!

– Замолчи сейчас же!

– Да, да, лучше умереть, чем работать на эту гадину!

Мать посмотрела долгим взглядом на Катрин:

– Неужто она такая скверная?

– Хуже самого черта!

И Катрин разразилась рыданиями.

– Я не могу, не могу больше… – твердила она сквозь слезы. Рука матери тихо легла на ее голову. Катрин не успокаивалась; так сладко плакать, когда рядом с тобой мама, – совсем как во времена Жалада или Мези.

– Боюсь только, что отец не захочет даже выслушать тебя, – мягко проговорила мать.

Катрин подняла голову.

– Послушайте, мама, – заговорила она, – я буду собирать одуванчики – сейчас как раз сезон – и продавать их в Ла Ноайли. Себе на хлеб я заработаю, а вы тем временем подыщете мне другое место.

Когда мать ушла на работу, Франсуа спросил сурово:

– Зачем ты сказала ей, что утопишься?

Во время всей сцены между матерью и сестрой он не раскрывал рта, продолжая вырезать на веретене монограмму, словно разговор совсем его не касался.

– Потому что это правда! – запальчиво ответила Катрин.

– Чтобы кинуться в воду, надо быть очень несчастным… Он не поднимал глаз от работы, рассматривая с видом знатока затейливо переплетенные буквы.

– Разве я кидаюсь? – процедил он сквозь зубы.

– У тебя же нет Фрессанжихи, – удивилась Катрин.

– А это? – крикнул Франсуа, ткнув пальцем в больную ногу. – Небось почище твоей Фрессанжихи!

Катрин стало стыдно; она не нашлась что ответить. Отыскав в чулане большую корзину, она позвала Клотильду и спросила, не хочет ли сестренка пойти с ней на луг за одуванчиками. Клотильда запрыгала от радости, но Туанон, видя, что подруга ее игр уходит, подняла отчаянный крик. Франсуа молча протянул девочке деревянного паяца, и Туанон, мгновенно утешившись, замолчала.

Придя на луг, девочки быстро набрали полную корзину молодых побегов одуванчика.

Вечером, вернувшись с работы, отец не захотел ничего слушать.

– Что о нас подумают, если ты не вернешься к своей хозяйке?

Мать что-то прошептала ему на ухо.

– Ну что ты! – возразил он, широко взмахнув рукой, словно желая прогнать нелепую мысль. И добавил: – Завтра утром пойдешь со мной, я сам отведу тебя к госпоже Фрессанж.

– Значит, вся моя корзина с одуванчиками пропадет?

Мать тут же ухватилась за эти слова:

– В самом деле, Жан, мы потеряем деньги: на рынке в Ла Ноайли сейчас большой спрос на одуванчики.

Неожиданное замечание жены сбило Жана Шаррона с толку, но он все равно продолжал упрямиться. Тогда мать снова шепнула ему что-то. Он побледнел и умолк.

О Фрессанжихе не было больше речи. Каждое утро Катрин относила в город корзину одуванчиков. По дороге ее окликали хозяйки и раскупали весь товар. А иной раз она сама уступала по сходной цене всю корзину какому-нибудь торговцу ранними овощами. Вечером Франсуа предлагал сестре: «Выкладывай свои су, а я выложу свои». Но редко случалось, чтобы ее выручка была больше, чем у брата. Они звали мать и отдавали ей деньги.

– Вы добрые, хорошие дети!

Они с трудом понимали, что она говорит, – таким слабым и хриплым стал ее голос.

– У меня уже давно не болит нога, – заявлял Франсуа, – скоро я смогу ходить и поступлю на фабрику. Дядюшка Батист обещает взять меня в ученики.

Мы разбогатеем!

– Не думай об этом, сынок, – просила мать, – отдыхай лучше.

– Почему вы не хотите, чтобы я думал о будущем? Не верите, что я выздоровею? – Конечно, выздоровеешь, наверняка выздоровеешь! Я хотела только сказать, что сейчас тебе не стоит думать о работе. Время у тебя еще есть…

Когда мать вышла, Франсуа ворчливо запротестовал:

– У меня есть время… Неправда это! Она сама не видит, какая она стала слабая. Дунь на нее – и упадет!..

Каждое утро Катрин брала с собой сестренок и отправлялась с ними на дальний луг за одуванчиками или полевыми гиацинтами. Возвращаясь с этих прогулок, они иногда заставали Франсуа в обществе Жюли Лартиг. Завидя девочек, Франсуа и Жюли принимались преувеличенно громко разговаривать, шутить и смеяться. Катрин почему-то было неприятно видеть их вместе.

«Честное слово, – думала она, – можно подумать, что Жюли подкарауливает нас: стоит мне только отлучиться из дому с Клотильдой и Туанон, как она уже тут как тут!»

А Орельен не появлялся больше в доме-на-лугах…

– Он работает на фабрике, – объяснила Жюли.

Глава 26

Иногда мать брала Катрин с собой в зажиточные дома Ла Ноайли, где ей давали работу. Девочка помогала складывать простыни, чистить овощи, натирать мебель. Ей нравилось бывать в этих просторных и богатых особняках. Правда, дальше служб и подсобных помещений ее не пускали, но порой сквозь неплотно притворенную дверь Катрин удавалось заглянуть в какую-нибудь залу с большим, тускло блестевшим зеркалом или в сонную гостиную с укутанной чехлами мебелью, где на стене красовался портрет офицера в раззолоченном мундире.

Однажды днем мать собралась на работу и позвала Катрин с собой. По дороге в город им пришлось то и дело останавливаться: мать задыхалась, ее мучила одышка. Добравшись наконец до Городской площади, они сделали очередную остановку.

– Вернемся мы не скоро, – сказала мать, – у этих господ сегодня бал, и работы на всех хватит.

– Бал!.. – воскликнула Катрин. В ее удивленном возгласе матери почудилось неодобрение.

– Ну да, бал, – подтвердила она. – А что тут особенного? Мы с отцом тоже устраивали балы, когда жили в Жалада. Разве ты не помнишь? Может, они были не такими пышными, как у этих господ, но веселились мы на славу. – И она тихонько запела: – «Девушки, девушки, скорее в круг!..»

Мучительный приступ кашля прервал ее, согнув чуть не до земли.

Выпрямившись, она еле слышно прошептала:

– Теперь уж не до балов…

Они пересекли Городскую площадь. Поравнявшись с молодым вязом, мать опять остановилась и оперлась плечом о ствол дерева. Затем, переведя дыхание, подошла к высокой решетке и потянула затейливо изогнутую ручку звонка. Через минуту за оградой послышался скрип гравия, калитка отворилась, и растрепанная краснощекая девица, в белом, свежевыглаженном фартуке поверх черной юбки, спросила у матери, что ей нужно.

– Нас прислала Фелиси Менье, – ответила мать, – меня и мою старшенькую, чтоб подсобить…

– Ах, это вы! – сказала девица, почесывая мизинцем нос. – Вас ждут. С этим балом все голову потеряли.

Она впустила их в калитку и повела к дому.

Широкая аллея тянулась вдоль левого крыла здания, увитого диким виноградом. Они обогнули массивное строение серого гранита. За ним открылся тенистый парк. Справа от дома виднелись конюшни. К их высоким двустворчатым дверям было прибито более сотни звериных лап – серых, черных и рыжеватых, – и под каждой из них блестела медная дощечка. Катрин не удержалась и спросила провожатую, что это означает.

– О, это лапы волков, оленей, косуль и кабанов, которых застрелил барин.

– А дощечки?

– Кажется, на них выгравированы время и место охоты, ну, и фамилии важных господ, участвовавших в этой охоте… Мне рассказывала об этом дама-компаньонка барыни; сама я читать не умею…

Вид этих зловещих трофеев, выставленных на всеобщее обозрение, испугал Катрин. «Волки, кабаны и олени…» Девочка невольно прижалась к матери.

Вдруг сам хозяин дома, охотник, покажется в дверях конюшни верхом на вороном коне? Катрин стало страшно.

– Смотри под ноги! – крикнула ей краснощекая девица. Катрин и не заметила, что им теперь надо было спускаться по каменной лестнице в полуподвал. Она едва не скатилась вниз, но девушка вовремя удержала ее.

Сойдя по ступенькам, они вошли в просторную кухню, вымощенную красными и черными каменными плитками. Открытая дверца громадной плиты багровела в полумраке; на полках вдоль стен сияли ряды медных кастрюль. В первую минуту Катрин не увидела ничего, кроме пламени плиты и блеска кастрюль. Потом, когда глаза привыкли к полутьме, она различила массивный стол, деливший помещение надвое, и склоненные над этим огромным столом фигуры женщин.

– Вот еще двое нам в помощь, – объявила девушка, отворившая им калитку.

Женщины у стола закивали. Катрин подошла поближе и увидела, что за столом сидят двое, а рядом с ними стоит третья, низенькая и толстая. Эта низенькая толстуха была здесь, как видно, за главную, потому что поманила к себе Катрин с матерью и распорядилась:

– Садитесь за стол и помогайте им резать яблоки, да поторапливайтесь. А ты, – сказала она краснощекой девице, – можешь отправляться к своей даме-компаньонке!

В кухне было жарко, но Катрин нравилось сидеть здесь, вдыхая аромат нарезанных фруктов, горячего сиропа и сладких пирогов и пирожных, которые пеклись в духовке большой плиты. Примостившись на скамейке рядом с матерью, она старательно резала яблоки и укладывала их тонкие ломтики поверх раскатанного на столе сдобного теста. Большой черный кот величественно прохаживался по кухне; иногда он останавливался и пристально смотрел своими круглыми желтыми глазами на мелькающие руки женщин. Заметив его взгляд, Катрин невольно вздрогнула и на мгновение прервала работу.

– Живей, живей, девочка, – проворчала толстуха, – нечего ворон считать.

Женщины рассмеялись.

День медленно угасал. Повариха то и дело вынимала из своей необъятной духовки бисквиты, пирожные, печенье, сдобные пирожки. Их раскладывали – горячие, хрустящие и румяные – на длинном столе и снова наполняли противни мягким белым тестом.

Сквозь решетчатое окно, пробитое на уровне с землей, в кухню вместе с первыми вечерними тенями вливалось дыхание старого парка: аромат смолы, свежей листвы, трав и цветов.

– Все-таки, – пробормотала толстуха, – эта дама-компаньонка слишком много себе позволяет: она давным-давно должна была прислать мне на помощь Матильду. А я не могу отлучиться от плиты, чтоб сходить за этой недотепой… – Она шумно вздохнула. – Послушай-ка, деточка, хочешь немного поразмять ноги? Поднимись на второй этаж – слышишь, на второй этаж! – и скажи даме-компаньонке, что мадам Пурпайль требует Матильду. Мадам Пурпайль – это я!

Катрин вскочила со скамьи. Гордость и волнение охватили ее: такое ответственное поручение!

– Открой вон ту дверь в глубине кухни, – продолжала толстуха. Поднимись по каменной лестнице, она приведет тебя в вестибюль. Там ты увидишь две другие лестницы – слева и справа, – иди по той, что справа, и сразу попадешь в коридор. В коридоре постучишь в третью дверь слева. Это и есть комната дамы-компаньонки.

Катрин хотела было попросить, чтобы толстуха еще раз объяснила ей дорогу, но не осмелилась. Словно угадывая ее беспокойство, госпожа Пурпайль добавила:

– Да это совсем просто: как только откроешь дверь, Фару побежит впереди, а ты иди следом за ним. Он в это время привык лакать молоко, которым эта тетеря-компаньонка угощает его в своей комнате.

Госпожа Пурпайль не ошиблась: едва Катрин толкнула тяжелую дверь, как черный кот проскользнул мимо нее и понесся стремглав по каменным ступенькам.

Катрин пришлось бежать, чтобы не потерять его из виду. В спешке она забыла уже половину наставлений госпожи Пурпайль. Из вестибюля на второй этаж вели две широкие лестницы с деревянными, натертыми воском ступеньками, одна слева, другая справа; Фару выбрал последнюю. Сверху доносились звуки музыки.

Как ни старалась Катрин ускорить шаг, поднимаясь по скользким, до блеска натертым ступенькам, она через минуту потеряла след Фару. Остановившись на площадке лестницы, девочка прислонилась к стене, завешенной большим ковром со старинным, наполовину выцветшим рисунком. Музыка смолкла; тишина стала такой же густой, как сумерки, заполнявшие все уголки большого дома. И все же надо было попытаться найти комнату дамы-компаньонки. Катрин вышла на середину лестничной площадки.

Отсюда на ковре, закрывавшем стену, можно было разглядеть фигуры охотников в диковинных костюмах, силуэты лошадей и сказочного зверя, пронзенного стрелами. Катрин снова вспомнила об охотничьих трофеях на дверях конюшни. А что, если безжалостный охотник выступит перед ней из мрака? Вдруг где-то впереди послышался легкий шорох! Сердце у нее упало; ей неудержимо захотелось повернуться и убежать вниз, на кухню! Но как показаться на глаза толстухе, не выполнив ее поручения? Шум доносился из коридора и напоминал легкое царапанье. Катрин попятилась к стене, но, вспомнив об охотниках, лошадях и фантастическом звере за своей спиной, снова метнулась на середину площадки, обмирая от страха. Шорох на мгновение стих, затем возобновился, на сей раз сопровождаемый хриплым мяуканьем. Катрин тихонько рассмеялась: колдовские чары, владевшие ею, рассеялись. Она двинулась ощупью по темному коридору, прислушиваясь, как кот скребется лапой в закрытую дверь. Девочка робко постучала в эту дверь; никто не ответил. Она постучала снова.

Молчание. Тогда, набравшись смелости, Катрин повернула ручку двери, приоткрыла ее, просунула голову в щель. В комнате не было никого. Лишь кот, стоя у постели, сердито толкал мордой пустое блюдце. Видно, в суматохе приготовлений к балу дама-компаньонка забыла о своем любимчике. Кот выгнул спину, сразу сделался громадным и с угрожающим видом направился к двери.

Катрин поспешно отступила.

В полумраке глаза кота горели двумя яркими зелеными огнями. «Надо спуститься вниз, – подумала Катрин, – и сказать мадам Пурпайль, что дамы-компаньонки в комнате нет». Кот скользнул мимо нее, и в глубине коридора снова блеснули из темноты его зеленые зрачки. Катрин двинулась к этим зеленым огонькам, которые словно манили ее за собой. Что он хочет от нее? Коридор показался ей бесконечным. Наконец впереди слева сверкнула полоса света, и послышалось громкое мяуканье Фару. Полоса света превратилась в тонкую золотую ниточку. Свет падал, по-видимому, из какой-то двери, которую приоткрыл кот. Быть может, дама-компаньонка здесь, за этой дверью?

Катрин осторожно толкнула дверь и остановилась на пороге, замерев от восхищения.

Никогда в жизни не видела она такой большой, такой великолепной залы.

Светлый паркет был выложен ромбами; по стенам, за стеклянными дверцами высоких шкафов, выстроились почти до потолка бесконечные ряды книг в темных с золотом переплетах. Катрин на цыпочках пересекла залу, подошла к открытому окну. Оно выходило в парк; прямо перед ним вздымался гигантской темной массой голубой кедр, четко выделяясь на светлом фоне неба, озаренного последними отблесками заката. Девочка обошла залу кругом. На книжных шкафах стояли большие гипсовые бюсты. «Чьи это отрезанные головы?» – недоуменно думала Катрин. И вдруг вздрогнула от жуткой догадки: что, если хозяин этого странного дома убивает не только зверей, но и людей? Может, это их отрубленные головы, покрытые тонким слоем гипса, красуются здесь? Между шкафами на стенах горели десятисвечные бра, а под потолком сияла бесчисленными огнями массивная хрустальная люстра. Катрин двигалась, словно во сне, по огромной зале. Боже милосердный, кто в состоянии прочитать такое множество книг? Неужели существует человек, способный одолеть эти сотни и тысячи фолиантов?

Вдруг позади нее раздался тихий звон. Катрин вздрогнула. Но, обернувшись, тут же поняла, в чем дело. Видимо, она нечаянно задела один из диковинных инструментов, стоявших на краю небольшого помоста. Самый ближний напоминал вызолоченный ткацкий станок, поставленный вертикально. Катрин провела пальцем по золотым нитям; они тихонько зазвенели в ответ, словно далекий, очень далекий звон колоколов, развеянный ветром. Внезапно осмелев, девочка поднялась на помост и подошла к другому странному предмету из полированного черного дерева, похожему на треугольный стол с тремя массивными черными ножками. Одна из сторон его напоминала широко открытый рот с множеством плоских зубов – белых и черных. Катрин прикоснулась руками к этим зубам; они легко опустились под ее пальцами, и тогда снова прозвучала музыка…

Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она ушла из кухни?

Ответить на этот вопрос Катрин не могла. Ей казалось, что она находится здесь уже долгие-долгие часы. Переступив порог этой пустой, ярко освещенной залы, она словно очутилась в каком-то ином мире, сказочном и таинственном, так не похожем на будничную, убогую обстановку, в которой жила до сих пор.

Катрин снова тронула рукой белые зубы странного черного инструмента, провела по ним пальцами. Музыка зазвучала громче. Звуки ее еще трепетали в воздухе, когда молодой, но строгий и властный голос внезапно пригвоздил Катрин к месту:

– Подумать только, какая наглость!

Катрин не обернулась. Она стояла, оцепенев от ужаса, забыв снять правую руку с музыкального инструмента. Она ни на минуту не сомневалась, что слышит голос грозного хозяина сказочного зала. Но какой же ангельский голос у этого чудовища!

– Мадемуазель, я к вам обращаюсь! – Голос теперь стал жестким. – Может быть, вы соблаговолите обернуться?

Катрин медленно повернулась, как во сне, – и не смогла скрыть изумления: чудовище оказалось молодой девушкой, тонкой и стройной. Длинное платье из тафты цвета морской воды обрисовывало ее воздушную талию и ниспадало пышными складками до пола. Лицо обрамляли длинные каштановые локоны. Продолговатые черные глаза холодно смотрели из-под пушистых ресниц. Рядом с девушкой стоял темноволосый, бледный мальчик почти одного с ней роста, но, по-видимому, намного моложе.