Текст книги "2012. Загадка майя"

Автор книги: Жорди Сьерра-и-Фабра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

28

На приготовление снадобья ушло более двух часов. Джоа наблюдала, как бабушка отмеряла, резала, толкла, варила и парила, соразмеряла отдельные части и смешивала их. Головки побегов пейота лежали в стороне. Джоа уже знала, что должна будет съесть их. А снадобье – это варево, приобретавшее все более и более отталкивающие вид и запах – предназначено для усиления действия пейота.

В недолгий путь можно отправиться после малой дозы – достаточно одной-двух головок пейота. Для более длительного странствия требуется от трех до шести. А начиная с семи головок – это уже хождение продолжительностью не менее десяти часов.

На столе лежало семь головок.

Бабушка говорила о трех днях.

Наверное, можно успеть спуститься в саму преисподнюю.

Когда варево подоспело, Уаянкаве перелила его в кувшин. Жижа неопределенного бурого цвета, Джоа даже почувствовала рвотный позыв. Оставалось главное: совершить жертвоприношение. Бабушка вышла из хижины и вернулась, держа в руках курицу. Не произнося ни слова, вручила ее внучке.

Джоа должна была ее умертвить.

Глядя на капли дымящейся крови, вновь переборола в себе тошноту. Подобие улыбки, промелькнувшее на лице бабушки, ее не удивило. Обе продолжали хранить молчание, пока Уаянкаве ощипывала перья и колдовала над курицей, стряпала кушанья из кукурузной муки, фасоли и риса. И не жалела воды, лила ее ручьями.

Когда вся снедь была приготовлена, начало вечереть.

– До полной темноты остается час, – заметила бабушка.

– Это будет сегодня ночью?

– Да. Важно не пропустить правильное время. Самое подходящее – когда вечер превращается в ночь.

Джоа приступила к трапезе и уже скоро в изнеможении отвалилась от стола.

– Я больше не могу… – взмолилась она.

– Ешь еще.

– Ну, бабушка…

– Ешь! – Ее тон не допускал возражений.

– Это чтобы я была сильной?

– Все это ты исторгнешь из себя, – в голосе старухи зазвучали торжественные нотки. – Чем больше ты съешь, тем чище станешь, освободившись от этой еды, ибо с ней ты изгонишь из себя демонов. А после ты должна съесть побеги пейота и то, что я приготовила для усиления их действия. Лучше это делать на пустой желудок. Это совсем не то, что в твоем мире называют «трипповать». Это – серьезное дело, Акоуа. Это великое перемещение.

– А ты где будешь?

– Рядом, но не с тобой. Это путь одинокого странника.

– Это будет длиться три дня?

– Вероятно. Если ты не выйдешь из этого состояния, я тебе помогу, не беспокойся.

– От этого никто не умирал?

– Нет.

– А почему это опасно?

– Чего не знают, того не боятся. Когда вернешься, узнаешь. Возможно, это тебе поможет. А может – навредит. Это может просветить, а может подавить. Все зависит от тебя, от того, как ты будешь смотреть, чувствовать, истолковывать и воспринимать.

Наконец на тарелках ничего не осталось. Джоа распирало от съеденного. Она даже испугалась, как бы ее не вывернуло раньше положенного времени. Бабушка встала из-за стола и нанесла ей на лицо символическую раскраску. Потом покружилась в ритуальной пляске, делая пассы украшенными перьями палочками – мувиери. Кому-то происходящее могло бы показаться смешным, но только не Джоа – ее мать была дочерью уичолов, хоть и приемной.

Когда крепко веришь во что-то и вера эта проистекает из глубин минувших веков, смеяться – кощунственно.

Настало время, и бабушка взяла ее за руку.

– Пора, Акоуа.

Они взяли кувшин, пейот, циновку, одеяло, полотенце и свечу и вышли из хижины.

Джоа ни о чем не спрашивала. Она и так знала, куда они идут. На Лунной горе были пещеры, которые в давние эпохи служили жильем их предкам. Хотя и не очень глубокие, эти пещеры были замечательны тем, что их гладкие стены одинаково хорошо защищали и от холода, и от жары. Кроме того, там имелись источники родниковой воды. Все это создавало внутри особый микроклимат. Идеальное место для того, чтобы оставить ее там одну.

Добрались они туда с последними лучами дневного света, за считанные минуты до наступления ночной тьмы. Вошли в пещеру, которую бабушка выбрала, по-видимому, заранее. Но далеко углубляться не стали – остановились метрах в десяти от входа. Здесь не было ни холодно, ни жарко. Уаянкаве зажгла свечу и расстелила на полу циновку – на ней разместила кувшин и пейоты. Подле положила свернутое одеяло и полотенце, опустилась на колени. Джоа – рядом. С губ Уаянкаве монотонно полились слова шаманского заклинания. В завершение она нагнулась в поклоне вперед и коснулась циновки руками, которые во время ритуала держала простертыми над кувшином.

Затем встала и позвала за собой Джоа к одному из родничков, бившему из стены пещеры.

– Разденься.

Вопросы были ни к чему. Она послушно сняла с себя одежду, и бабушка, черпая руками ледяную воду, омыла ей голову, грудь, живот, бедра, спину… Джоа дрожала от холода, но терпела. Бабушка сама не спеша вытерла ее, промокая полотенцем и слегка растирая кожу, в которую постепенно возвращалось тепло. На лице Уаянкаве застыло выражение глубокой серьезности. Джоа оделась, и вместе они вернулись туда, где лежала циновка.

Момент истины.

– Сядь и сосредоточься. Думай о том, что ты хочешь увидеть и узнать. Думай о своей матери. Открой ей свой разум, свое сердце и свой дух. Чем спокойнее ты будешь себя чувствовать, тем лучше перенесешь то, что тебе предстоит. В течение трех часов тебя должно вырвать, и ты освободишься от всего съеденного за ужином…

– А вдруг не вырвет?

– Вырвет! – молвила Уаянкаве, явно рассердившись, что ее перебили. – Ровно через три часа после моего ухода, когда ты уже очистишься, съешь, обязательно – пережевывая, пейоты и запей содержимым кувшина. Потом ляг на циновку, вытянись и закрой глаза. Ты почувствуешь, что переходишь в иную сферу, это переход в два приема: по небесному мосту до грозовых облаков, а оттуда – к порогу космоса. Ты попадешь в мир мыслей, побываешь за пределами земли, совершишь путешествие в прошлое и проникнешься его жизнью. Обретай знание и мудрость. Не воюй. Чувствуй и сопереживай.

Она закончила напутствие, и теперь они смотрели друг на друга. Отблески слабого света свечи плясали на их лицах, своде и стенах пещеры.

Бабушка поцеловала ее в лоб, поднялась и ушла прочь, не проронив более ни слова.

29

Эти три часа тянулись бесконечно долго.

Страха у нее не было – было чувство глубокой значимости того, что предстоит. Джоа никогда не принимала наркотиков, не верила в их «чудодействие» и ни за что не стала бы гробить здоровье вредными веществами. Но это – она знала – совершенно иное. И тем не менее в глубине души сохранялось предубеждение, несмотря на то, что в жилах ее бабушки текла кровь уичолов, среди уичолов выросла ее мать, а значит и она сама – тоже их роду племени.

Тошнота подступила – вслед за тревогой – в начале второго часа. В животе внезапно все закрутило и завертело, завязало в тугой узел внутренности, и рвотные спазмы пулеметной очередью рвали ее тело, идя волнами снизу вверх. Она не пыталась их сдерживать, но и ничего не делала, чтобы ускорить процесс. Ее бросило в жар. Пот полился градом, словно после километровой пробежки под августовским солнцем где-нибудь на пляже Косты-Бравы. Почувствовав, что огнедышащая лава вот-вот извергнется из ее желудка-вулкана, она рывком перевалилась на бок.

Густая рвотная масса поднялась к горлу и потоком вырвалась изо рта.

Ей пришлось привстать на колени, чтобы не перепачкаться вязкой теплой жидкостью с комочками непереваренной пищи, но желтоватые брызги все равно разлетались в разные стороны. Джоа рвало и раньше, но никогда так сильно, как теперь. Когда она подумала, что внутри уже, наконец, пусто, вдруг последовал новый позыв, и новые волны прокатились по ее корчившемуся в судорогах телу, выдавливая остатки ужина вперемешку с желудочным соком и слизью.

Ее рвало безостановочно.

Под конец – уже одной только желчью. Но и ее не осталось ни капли – после ужасной последней конвульсии с губ потянулась к полу лишь длинная нитка слюны. Джоа поняла – первый шаг пройден.

Она отряхнулась и вытерлась.

– Бабуля, чего же ты… замутила… в этот ужин?..

Обливаясь потом и одновременно дрожа, она упала навзничь на циновку и подумала, что засыпать нельзя.

И заставила себя не спать.

Если второй час пребывания в пещере она ожидала с тревогой, то в третий вступила в нервном напряжении, которое на исходе этих шестидесяти минут уступило место блаженному спокойствию, постепенно овладевшему всем ее существом.

Поначалу она стала думать о том, что желала увидеть и узнать. Думала о матери. Открыла ей свой разум, сердце и душу. Начала успокаиваться, но полное успокоение пришло не сразу – оно крепло и усиливалось, вытесняя взвинченность, по мере приближения назначенного времени. Когда секундной стрелке ее часов оставалось пройти один оборот, Джоа поняла: она достигла мира с собой и со всем, что ее окружает, мира с природой и со вселенной. Состояния абсолютной чистоты.

В этот момент перед ее глазами возник мимолетный образ Давида.

Круг замкнулся – превратился в венец умиротворенности.

Джоа взяла в руки первую головку пейота, разломила ее, поднесла к губам и положила в рот. Вкус – оскоминно-горький, по консистенции – пробка.

После третьей головки во рту стало деревенеть.

Из-за страшной горечи началось обильное слюноотделение.

На пятой головке вновь появились признаки тошноты. После седьмой, последней головки позывы ее казались уже нестерпимыми, но Джоа героически выпила все содержимое кувшина – нечто густое и настолько мерзкое на вкус, что такое зелье лучше было проглотить залпом.

На дне посудины не осталось ни капли.

Джоа повалилась на циновку – головой на свернутое одеяло. Закрыла глаза. Ее опять прошиб пот.

Однако тошнота на этот раз отступила.

Она слушала тишину – сердцем, исполненным любви, в состоянии полного душевного равновесия.

Когда средство начнет действовать? Сколько времени уже прошло – целый час или несколько минут?

Она попыталась поднять руку, на которой был и часы, но не смогла.

Что это за яркий свет и безумство красок вокруг? Она уже в пути? Что это за убегающая спираль, штопором ввинчивающаяся в бездну? Это ее врата восприятия? Она действительно плывет в воздухе, не касаясь земли, или это плод ее воображения?

На губах Джоа расцвела улыбка.

Никогда раньше она не бывала в бесконечности, и никогда ей не было так хорошо, как сейчас.

30

Краски были чисты, а чувства – первозданны и обнажены, как она сама.

Ее тело – божественно. Лаская его, она провела по нему ладонью. Ликование переполняло ее…

Она прервала на минуту воздушное плавание и опустилась на землю, которая от одного ее прикосновения мигом превратилась в чудесный сад с деревьями, увешанными прекрасными плодами. Это был рай, ибо реки здесь текли из меда и молока, издавая нежную музыку, а все животные обладали даром речи.

Они ее знали.

– Джоа!

– Здравствуй, Джоа!

– Спой нам, Джоа!

– Не могу. Мне нужно продолжать поиски. Я ищу свою мать.

После этих ее слов сад растаял.

Вместо него появилась пустыня. Под спудом пурпурно-лилового неба бесплодная земля начала медленно проседать, заворачиваясь краями вверх. И когда они сомкнулись, получился шар – небольшая планета.

Джоа ощутила себя Маленьким принцем. На этой планете ей не понравилось. И, подпрыгнув, она нырнула в ничто.

Она не летела, но и не падала, но плыла в космическом пространстве, а вокруг то тут, то там возникали другие миры, которые звали ее и манили, подобно тому, как сирены завлекали странствующего Одиссея. Очень красивые миры, в которых можно было остаться и обо всем позабыть.

– Джоа!

Это был Давид. Он простирал к ней руку.

Она улыбнулась ему издалека, тоже вытянула руку, и они коснулись друг друга.

– Не сейчас, – сказала она.

Не сейчас. Это значит, что «потом» все у них будет?

Она рассмеялась, почувствовав себя как никогда счастливой, и, окрыленная, продолжила свой вояж по безбрежным просторам, усеянным звездной пылью. Космическая гармония выстраивалась в пентаграмму нотного стана, нотами на котором были звезды. Музыку исполняла она. Песнь пела уже не она, а они. Чарующее и обволакивающее многоголосие. Катарсис.

Она оглянулась, но Давида уже не увидела.

Она осталась одна.

Или нет?

Слева от нее наметилась едва различимая точка, которая стала расти, превратилась в серебристую звездочку и наконец приобрела очертания звездолета. Космический аппарат остановился напротив нее, и из открывшегося люка появился астронавт. Она не видела его лица – мешало затемненное стекло шлема. В ее голове-компьютере зазвучал мужской голос.

– Кто ты?

– Я ищу свою мать.

– Здесь ты ее не найдешь, – ответил астронавт.

– А где же тогда?

– Здесь нет времени, только пространство. Ты должна вернуться туда, где твой голос услышат.

– Куда именно?

– Туда, где боль.

– Но…

Астронавт уже возвращался в корабль.

– Погоди!

– Это твоя боль, не моя, – произнес он вместо прощания.

Она и опомниться не успела, как ни астронавта, ни корабля уже не было.

Джоа в недоумении возобновила полет-плаванье. Секунда. Минута. Час. Сутки. Темнота вокруг все сгущалась, пока далеко впереди не завиднелась новая планета. Приблизившись, она узнала ее.

Земля.

Вот и Американский континент, Мексика, на ее западе – Сьерра-Мадре. Влекомая домой, она пошла на снижение над землями уичолов. Еще с высоты отыскала Лунную гору, разглядела в ней поры пещер. В одной из них – ее тело.

Оказавшись в пещере, увидела себя.

Простертая на спине, она лежала, не касаясь земли. Парила в воздухе на еле заметной высоте – на ладонь от пола.

Она неторопливо приблизилась и принялась с любопытством рассматривать себя. В лице – ни кровинки. Дотронулась до своего тела, и оно встрепенулось. Прикоснулась еще раз – реакция повторилась. Не раздумывая более, она вернулась в него.

Боль находилась там. Свербящая, острая, нестерпимая. Настолько сильная, что из глаз полились слезы. Вновь покинуть тело не удалось – оно стало тюрьмой. Она попыталась было разбить стены узилища изнутри – тщетно. Оставалось лишь смириться и приспособиться. Она раскрыла глаза и… оказалась на земле – левитации как не бывало.

Что это – закончилось время действия пейота и бабушкиного снадобья?

Она взглянула на свои руки, тело.

Оно по-прежнему было нагим.

Ее опять ожгло болью, которая вспыхнула в голове, из головы метнулась в сердце и уже из сердца разлилась пожаром всюду. Раздирающий спазм внизу живота, казалось, перевернул все нутро и выталкивал его раскаленным ядром вверх. Она подумала, что ее снова рвет желчью, но изо рта вырвался поток… детей – сотни, тысячи ребятишек. Она исторгала из себя малюсеньких, крошечных человечков, которые – она видела – тонули в этом потоке и, пытаясь спастись, топили друг друга. Она хотела остановить смертоубийство – попробовала закрыть рот, но не могла. Детишки – мальчики и девочки – все извергались и извергались из нее. Хуже всего было видеть их взгляды – полные ненависти, будто во всем виновата она.

Но она не хотела их убивать.

Даже не знала, что носила их в себе.

Когда этот ужас кончился, она вскочила на ноги и кинулась бежать. Прочь из пещеры.

Но через пару шагов от входа ее ноги увязли в земле, и из них выросли корни. Ее руки стали ветвями. Пальцы – листьями. Боль ушла. Она опять пребывала в состоянии мира и покоя. В своей новой ипостаси наблюдала, как ускоряется течение времени. Дни сменяли ночи, с головокружительной быстротой в прошлое уносились сутки за сутками. Недели, месяцы, годы. А она оставалась прекрасным древом, продолжала расти все выше.

Не спеша.

В последний день она увидела тучу.

Она знала, что это туча, поскольку была уже многолетним, зрелым деревом.

Поначалу туча казалась белым облачком из ваты. Потом посерела и налилась свинцом. Наконец почернела и разразилась мощной грозой. Разверзлись хляби небесные, и мириады капель посыпались вниз. Победоносное воинство. Освежающий ливень. Она стояла, раскинув ветви, под струями дождевой воды, и знала, что вот-вот небо прочертит зигзаг молнии.

Молния грянула и попала прямо в дерево, вырвав его с корнями из земли.

Она вновь обрела человеческий облик.

Блеск молнии остался в памяти.

Он был таким ярким и ослепительным, что в первый момент она ничего не видела.

А прозрев – сразу узнала.

– Мама… – прошептала Джоа.

31

– Привет, детка.

Ее голос, ее нежность, ее запах.

– Мама!

– Как ты там, Джоа?

– Хорошо… Хорошо! О, мама, прошло столько времени! Это… – Она посмотрела вокруг себя. – Это наяву?

– А тебе как кажется?

– Да.

– Значит, так оно и есть. Если ты желала этого всем сердцем, значит – наяву.

– Где ты?

– Здесь. Я никуда не уходила.

– Мы ищем тебя много лет.

– Вы не смотрели туда, куда должны были смотреть.

– Ты умерла?

– Нет. – Ее улыбка стала еще светлее.

– Почему ты не возвращаешься?

– Пока не время.

– А когда оно наступит?

– Скоро.

– Когда это – скоро?

– Существует небесный порядок, в котором все уравновешено. Мы – его часть, субъект аватаров перемен.

– Я тебя не понимаю.

– Посмотри на себя.

– Смотрю и не вижу ничего такого, – вдруг она вспомнила об отце. – Ты знаешь, папа тебя ищет!

– Не бойся. Он найдет меня. И мы вернемся к тебе.

– Тебя найдет он?

– Да, он.

– И вы вернетесь?

– Дай будущему прийти, его не надо ни торопить, ни искать.

– Ну пожалуйста, скажи мне, когда?

– Когда наступит час.

На сердце у нее накопилось столько вопросов, что она даже не знала, с чего начать.

– Говорят, что ты не из этого мира.

Мать села, поджав под себя ноги. Они находились на самом верху самой высокой горы. Было жарко – на небе сияли девять разноцветных солнц.

– Мы принадлежим к очень далекой цивилизации, настолько далекой, что это нельзя представить в привычных понятиях. Здесь люди измеряют космические расстояния в световых годах. Мы же – в энергетических ядрах. Мы очень дальние соседи. И наша цивилизация достигла развития намного раньше. Но мы – из этого мира, потому что на самом деле существует только один мир – бесконечность. Мы все родились от Большого взрыва.

– Как вы попали сюда?

– Тысячелетия назад мы заселили Землю, сочтя благоразумным не оставлять явных следов внеземного происхождения человечества. Это был первый слепок с нас. Мы никого не завоевывали, поскольку эта прекрасная планета была необитаемой. Род человеческий – наше детище. Но, увы, мы тоже не избавлены от ошибок, и какое-то время были полностью поглощены своими внутренними проблемами. А время у нас тоже совсем не такое, как у вас. И когда обстоятельства позволили нам вновь заняться не только самими собой, оказалось, что ваше развитие пошло собственным путем. Не лучшим и не самым желательным, но самостоятельным. Мы ни в коем случае не намеревались экспериментировать с вами, напротив – хотели, чтобы вы были продолжением нас. Но, к сожалению…

– Мы пошли неверным путем?

– Вы не смогли преодолеть самую начальную, примитивную фазу развития – ненависти, жестокости, войн и взаимоистребления.

– Вы разрушите Землю?

– Нет!

– Измените все?

– Мы – не Бог, а только энергетические существа. Меня и подобных мне направили сюда для сбора информации.

– Это то, что говорят хранители.

– Кто это?

– Они нас охраняют. Знают, что вы вернетесь, и ждут.

– Мужчина, который появлялся во время твоего странствия, – хранитель?

– Да, – при упоминании этой подробности она нахмурила лоб. – Ты наблюдала за всеми моими перемещениями?

– Да.

– Почему же ты не помогла мне?

– Ты должна была одолеть все сама.

– А эти люди, которые называют себя судьями…

– Любое действие рождает противодействие.

– Они могут убить вас?

– Все разрушимо. Но энергия не умирает. Ты только посмотри на себя.

– А что со мной?

– Ты полна энергии, Джоа. – Это было сказано с материнской гордостью.

– Мама, кто я? Я ведь не знаю.

– Ты – мост между двумя мирами. Поэтому должна быть бдительна.

– В чем?

– В любви.

– Я не влюблена, – покраснела она.

– Любовь – очень сильное чувство, самое мощное и, кроме того, самое непредсказуемое. – Свою нежность к дочери она выразила, излив на нее сноп лучезарного света. – Мы – сгусток энергии, и нас влечет друг к другу только поэтому. Но здесь, на Земле, все иначе.

– Но ты же полюбила папу.

– И родила тебя, в боли и муках. Это было самое прекрасное и немыслимое. А сейчас ты – это я.

– Я не могу любить?

– Ты должна любить.

– А риск?..

– Жизнь полна рисков. Любовь – один из них. Вы эволюционировали своим уникальным путем. На Земле люди живут и умирают…

– А я?

– Ты – такая же, как мы, и одновременно – как люди здесь. Все решит сама жизнь. Предопределенности в этом нет. У тебя есть две сводных сестры.

– Их матери и ты исчезли, потому что вы родили нас?

– Да.

– Мама…

– Ты – самое лучшее, что у меня есть. Была и остаешься. Посмотри на себя.

Джоа посмотрела. Она по-прежнему была нага.

– Ты возродишься, – продолжила мать, – чтобы занять свое место в истории.

– Я тебя не понимаю! – Ей захотелось расплакаться.

Лучезарное проявление нежности вновь коснулось ее и проникло глубоко в душу.

– Верь в себя – всегда, в любой момент.

– А что с папой? Где он?

– Этого я не знаю, Джоа, – в ее голосе слышалась печаль.

– Что я должна делать?

– Следуй указаниям – знакам, которые есть и которых нет.

– В папиных бумагах?

– Да. Ты видела их. Тебе надо только раскрыть глаза.

– Почему ты мне не говоришь, на что именно?

– Потому что я – сон. Я знаю, что ты чувствуешь, но не могу увидеть это, если этого не видишь ты.

Сон.

А хотелось, чтобы явь.

Свет стал ослабевать.

– Не уходи, пожалуйста!

– Я не ухожу, это ты возвращаешься обратно.

– Когда я проснусь, я буду это помнить?

– Да, потому что ты сама отвечаешь на свои вопросы.

– А другие дочери бури – у них есть ответы?

– Да, хотя они этого пока не знают.

– Значит, если я поговорю с кем-нибудь…

– Поговори.

– Для чего?

– Чтобы прийти ко мне.

– Но как?!

Мать начала терять очертания.

– Мама! – цеплялась она за свою фантазию.

– Я люблю тебя, Джоа!

– Нам ведь надо еще о стольком поговорить!..

Вместе с матерью исчезли и все девять солнц. Она видела себя вновь плывущей в полете. Руки крыльями раскинуты в стороны, лицо обращено к небу. Потоки живительного воздуха лохматят волосы.

Возвращение. Ускоренная перемотка назад.

Вот она опять – дерево… вот пещера, куча-мала исторгнутых из нее детей и боль… вот она отделилась от тела, вернулась в космос, повстречалась с астронавтом и простирающим к ней руку Давидом… вот небольшая планета превращается в пустыню, а пустыня – в сад.

А вот и самое начало.

Она ощутила, как у нее стал расти живот, и, все еще не пробудившись ото сна, она родила… саму себя.

Возродилась.

Открыв глаза, Джоа издала нечеловеческий вопль, вырвавшийся из самых глубин ее существа, и, содрогаясь в корчах и стеная от страха, разразилась бурными слезами.