Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

– Скажи, Петухов, посмотри на меня внимательно, подумай и потом скажи: ты и впрямь уверен, что я тот самый Егор? – спросил, явно не слушая горячившегося режиссера, колдун.

– Зачем мне сомневаться? – пожал плечами грязный и вонючий «оборотень». – Ну, старый ты стал, почернел да поседел. Знаешь, у тебя теперь типаж просто охренеть, такой дикий, злобный! Кайф! Но я тебя среди тысячи злобных и старых типажей отыщу. Ты у меня Призрака играл, и как играл! Ты в моем лучшем спектакле лучшую роль исполнил. Как вы с ведьмами по сцене бегали, у тебя из глаз молнии сыпались, а Фелиция тебя на занавесе факелом поджаривала... Ох, шикарные воспоминания, мой друг. Даже в любом обличии, даже ночуя в туалетах и выбирая куски протухшей колбасы из помойного бака, я все одно горд и счастлив как постановщик лучшего «Гамлета» на земле.

– Ты молодец, Петухов. Ты все помнишь. Как бы я хотел иметь такую же память и такую же уверенность в смысле всего творимого, – задумчиво сказал колдун, и даже сел, даже прикрыл глаза ладонью, так его взволновали россказни воодушевленного Петухова.

– Это ерунда, что помню. Я вот тебе предлагаю сперва улететь подальше, в сытое теплое местечко, а затем написать в соавторстве пьесу про двух гордых и одиноких птиц. Птицы реют в черном космосе, им сверху видно все, все страшные дела и горести, а они все равно возвращаются на землю и все равно верят в бога.

– В бога? – переспросил изумленный колдун.

– А как же! Среду, нравы птичьи я лучше всех знаю. И я так режиссуру сбацаю, ты таким звездным премьером подмостков выступишь, и это будет такой спе-кк-так-кль! Все вместе – театр гиньоля, Арто, Питера Брука и Хармса с Введенским, и еще русского похабного фольклора. Светка моя курицу сыграет... Ох, как это красиво... Соглашайся, взметнемся в мир чистого, гармоничного искусства сцены, и ничего иного, земного!

Колдун почти по-петуховски склонил голову к плечу и криво заухмылялся.

– У меня появилось стоящее предложение насчет одного спектакля, Петухов. И ты меня убедил, сам того не замечая, сыграть в воробьиную ночь одну пьеску. Поможешь отыграть гастроли?

– В сквере? – погрустнев, потеряв голос, хрипло спросил Петухов.

– Именно. Я рад, что ты все понимаешь.

– Наверно, я не могу отказаться. Верно? – еще тише сказал Петухов.

– Почему-то я склонен согласиться с тобой, разумная птица, – ухмыляясь все шире, так что черное морщинистое лицо растянулось по горизонтали, как гармошка, закивал колдун. – А теперь поспешим. Удивительно мало времени осталось на мои занятия. Навестим толстого тихого ксендза. Он, падре, пусть тоже поучаствует в шоу.

5. Ночь поминовения

Вышел месяц из тумана.

Вынул ножик из кармана.

– Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить.

Детская считалка

С раннего утра Свете-Офелии стало грустно. Может быть, она на самом деле была Офелией, потому что часто и легко впадала в минорные размышления о тщетности, о бессмысленности, о скудости своей жизни; принцы расседлали серых в яблоках коней, запили в придорожных кабаках; замки без своей принцессы обезлюдели, рассыпались грудами битого кирпича и щебня; принцесса так и осталась неузнанной и, возможно, нерасколдованной. На самом деле, ей нужно было гордиться собой. В одно утро она сделала два решительных шага к перемене и обустройству своей жизни: записалась на курсы секретарш и на курсы изучения работы с компьютерами.

За оба курса по три месяца она заплатила 300 долларов, все свои сбережения. Вечером того же дня просто так, по привычке, за полчаса отбарабанила у метро «Александра Невского» пять песенок. Закончила маленький концерт одной из любимых:

 
И вся печаль проходит, когда глядишь на небо
В трубу или в окно.
Но, правда, в это время ни дождичка, ни снега
На улице быть не должно.
Там высоко-высоко кто-то пролил молоко,
И получилась млечная дорога.
А вдоль по ней, вдоль по ней, мимо жемчужных огней
Месяц плывет, как лунная пирога.
 

И какой-то бородатый бизнесмен, что прямо в «БМВ» объезжал коммерческие киоски с выпивкой и фруктами, подозвал ее и сунул бумажку в десять тысяч.

– Жалобно поешь, – сказал то ли с укором, то ли в оправдание гонорара. – Аж сердце защемило.

Несколько подростков проводили деньги завистливыми взглядами. Подростки были те еще, с татуировками на руках, в кожанках и все как один бритые и низколобые. Света-Офелия в секунду промчалась мимо них в метро, да вниз по эскалатору. Думала поужинать в ресторане (чтоб так же шикарно, как с Альбиной), да вдруг вспомнила, что нужно Петухову новые штаны и рубашку купить. И купила! Вот такая молодец она в тот вечер была...

А в ее квартире Свету-Офелию поджидала Альбина, сумевшая без ключей пробраться сквозь запертые двери. Каким способом, хозяйка не рискнула спрашивать, да и не до того было.

– Слышь, музыкантша, иди ко мне. Скажи, какие способы бортануться ты знаешь? – крикнула Альбина из комнаты, когда Света лишь переступила порог.

Альбина лежала на диване, привалившись спиной к двум вышитым подушкам с бахромой. В комнате было темно, Света хотела включить свет.

– Не смей! – рявкнула незваная гостья. – Соображай, время дорого.

Света разглядела еще, что та укуталась в пледик. Остро пахло чем-то нехорошим, догадалась, что Альбину тошнило.

– Бортануться – это ты про аборт?

– Ну а про что? Я девка нелюдимая, ни с кем не зналась, способов не знаю. А чистить нутро срочно надо.

Из-за темноты Света-Офелия не видела лица Альбины и не могла вовремя замолчать или корректировать свою речь; голос у гостьи был очень высоким и хриплым, так что можно было догадаться, что она нервничает или очень неважно себя чувствует, или вообще свихнулась. Тем не менее, хозяйка решилась на эту фразу:

– Слышь, Альбина, ты отдай мне этого ребенка. У меня уже четыре аборта было, в последний раз инфекцию в матку занесли, и шансов родить почти нет. А ребеночка очень хочется.

– Включи свет, – ледяным тоном приказала Альбина.

Дешевая люстра из стеклянных кулончиков вспыхнула и осветила ее лицо. Оно было совершенно зеленое (как будто выкрасили охрой), и по нему текли струйки пота. Не вставая с дивана, Альбина откинула плед, оставшись в юбке и синей футболке. Стянула с себя футболку, приспустила на бедра резиновый поясок юбки.

– Смотри.

И тут же пронзительно, громко завизжала, вцепившись обеими руками в обнаженный живот, вздувшийся внизу, над лобком, как небольшой воздушный шарик. Света подошла и затряслась – этот надутый живот шевелился, скорее даже, он дрыгался, ходил ходуном, причем натягиваясь в разные стороны, как если бы кто-то изнутри бил в мускульные и кожаные перегородки, отгораживающие этого обитателя от мира.

– Ну что, хочешь этого ребеночка? – спросила в перерыве между стонами Альбина; она зажмурилась и кусала губы, – слезы и кровь смешивались на подбородке, стекая на выпученный живот.

– Откуда это? Ты вчера была нормальная, – лепетала Света.

– Ночью меня поимели. Оно растет и, кажется, грызет меня изнутри. За десять часов настолько выросло. Если не избавлюсь, оно убьет меня. Как я могу сделать аборт? Думай, соображай, а то оно поумнеет и не позволит ничего сделать... Предложи чего-нибудь!...

– Ну, девчонки надрывались специально... Тяжести на живот поднимали... выкидыш спровоцировать... Или в кипятке лежать.

– Помоги мне в ванну лечь. И кастрюли с водой на плиту ставь... Умоляю, быстрее!

Два часа Альбина лежала в ванне, напрасно дожидаясь выкидыша. Света-Офелия непрерывно кипятила воду в больших выварочных баках, обжигаясь, сама жутко устав (иногда думая о том, что это она грыжу получит или опущение органов), таскала и опрокидывала кипяток на Альбину. Как та не сварилась заживо, было непонятно. Сидела вся красная, кричала от боли, в зеленой от горчицы воде, в белом паре, и требовала, чтобы воду нагрели еще сильнее.

Светка помнила, что были такие таблетки для сохранения беременности, и если их заглотнуть в огромном количестве, то тоже можно спровоцировать выкидыш, – названия не вспомнила. Звонила к спящим подружкам. Одна посоветовала но-шпу в ампулах: два кубика загнать в ягодицу, иногда помогает. Света в горячке проболталась Альбине, что есть у нее и но-шпа, и разовые шприцы. Альбина заставила ее сделать этот укол. А самой делалось все хуже и хуже. Уже глубокой ночью она самостоятельно вылезла из ванны, красная, как ободранный кролик, заживо брошенный в кипящее масло, падала и опять кричала, но доползла до дивана. Сказала, что Светка должна натянуть на руку кожаную перчатку, облить перчатку раствором марганцовки для дезинфекции и попытаться достать за конечности зародыша во влагалище или в матке у Альбины. Добавила, что убьет Светку, если та не справится. Тут уж хозяйка бочком выбралась из комнаты, заперлась на кухне и позвонила в службу «скорой помощи». Рассказала им, что у подруги «предродовой психоз», хочет ребенка убить.

Альбина лежала на диване, упершись разведенными ногами в стену, и сама пыталась вытащить зародыша из живота. По темной комнате заскользили огни въехавшей во двор медицинской машины, желтые и голубые. Ведьма поднесла руку к лицу: из глубоких ссадин на пальцах сочилась кровь. Оно уже имело клыки и когти, вовсю защищалось. Она смогла встать и доковылять до окна, посмотреть на притормозившую у их подъезда машину «скорой помощи». На четвереньках Альбина отползла к шкафу, нашла на полке бритвенный станок с вправленной безопасной бритвой (Света-Офелия им брила Петухова). Улыбнулась. Дождалась звонка в дверь и щелканья замков: Света впустила врачей, что-то горячо им зашептала. Альбина стала надеяться, что они успеют ее спасти.

– Думала, мамуля, я безропотно сдохну, ан нетушки, я тебе еще все мечты испоганю, – сказала в темноту Альбина.

Ее рука уже отмерила линию на голом вздувшемся животе, и теперь так же твердо, как древний японский самурай, она совершила харакири. Лопнула под бритвой кожа. Несколькими короткими рывками она посекла слои жира и напряженных мышц. Нащупала твердую стенку матки, похожую на наполненную горячей водой резиновую клизму, и резанула по ней.

В хирургии медицинского института на Петроградской стороне ей четыре часа делали операцию. Закончили в семь утра, когда светало и после грохотавшей всю ночь грозы умытые улицы блистали чистотой. Шансов на выживание врачи давали самую малость.

В восемь утра вдребезги пьяный санитар повез баки с «органическими отходами» из хирургической операционной в подвал, где обрезки плоти сжигались в топке. Санитар не спешил: ноги плохо ступали, да и ночная смена закончилась. Завернул к приятелю-охраннику на первом этаже, вместе с грохочущими баками на тележке. Оба хотели опохмелиться после бессонного дежурства. Выпили по сто спирта. Затем увидели, как сдвинулась крышка бака, выполз белый зародыш размером с кошку, но без шерсти. С красными глазами на бесформенной голове и с жабрами, – что выпившим показалось самым омерзительным. Зародыш был в крови, своей или материнской, они не разобрали. Он прополз по линолеуму, зашипел, мужики поджали ноги, а он скрылся за дверью женского туалета.

Но чтобы не пугать людей попусту, лучше будет проследить судьбу дитяти Исхода и ведьмы, впрочем, и колдуна, до конца:

Еще через двое суток на тетю Валю, нянечку (самую заботливую и самую дорогостоящую) из онкологического отделения, что располагалось на первом этаже, было совершено нападение. Она отлучилась в туалет. Из унитаза вынырнул и вцепился в незащищенную срамную плоть нянечки зародыш, жаждущий пропитания. Тетя Валя была крупной и суровой женщиной сорока пяти лет, она не растерялась, а с громоподобными криками выскочила из туалета и побежала, даже не сбросив приспущенных панталон. Сумела оторвать болтающегося между ног гада: вместе с двумя прибежавшими санитарами они забили шваброй, тяжелым огнетушителем и табуретом белое вонючее существо до смерти и до состояния размазанной по полу и стенам слизи. После чего им никто не поверил, – из тех, кто не участвовал в сражении. Правда, у тети Вали констатировали травмы, свидетельствующие о попытке изнасилования.

В эту же ночь, помимо харакири, свершилось еще одно, страшное и единственно возможное деяние.

К вечеру над городом тучи сгрудились так плотно и низко, что, казалось, наступила преждевременная ночь. Дул сильнейший северный ветер. Он нагнал в Неву воды с залива, река забесновалась, как черная пантера в гранитной узкой клетке. Срывала с причальных канатов корабли, волокла их прочь, на мели и на стремнину. Корабли начинали бить воду винтами, неуклюже разворачиваться и уходить подальше из опасного устья. Но дождя все не было; ветер разносил пыль и сор, и духота, столь несвойственная студеному и мокрому ноябрю, распространилась по всему городу. А в черных, налившихся, как гигантские фурункулы, тучах уже посверкивали первые короткие и неоперенные молнии. Глухо, откуда-то из глубины туч, доносились раскаты грома.

Потом дождь пошел. Он лил косыми от ветра, густыми и размашисто хлещущими струями, так что никакие зонты, арки или козырьки крыш, порталов, балконов не спасали людей на улицах от воды. Улицы быстро пустели. Мощнее ливень хлестал на окраинах города, в Купчино или в Озерках, на Ладожской и тому подобных местах. Меньше воды падало с небес в центре. И ни одной капли не обронили черные тучи на Васильевский остров, – даже мосты Дворцовый, Шмидта, Тучков были мокры лишь наполовину.

Но именно здесь, на колеблемом двумя рукавами реки, штормовым ветром и звенящим от электричества и прочих стихий воздухом куске одинокой суши, было неуютнее всего. Трое путников, шагавших по острову с инструментами и мешками на плечах, хорошо это ощущали. Двое из трех пешеходов были явно обеспокоены и суетливы. Третий был мрачен и равнодушен к любым проискам стихий.

Любопытное, завораживающее явление природы, о которое все еще спотыкаются метеорологи, и которое в народе зовется «воробьиной грозой», можно было наблюдать в тот вечер и ночь на Васильевском. Впрочем, его жители то ли из мудрости, то ли из наследственной робости и мышиных инстинктов вовсе не любовались воробьиной грозой. Так называлась гроза, при которой есть тучи, есть молнии и гром, – а вода не льется, лишь носятся по небу и у самой земли мириады ошалевших галдящих птиц, среди них особенно многочисленны воробьи. Но, поскольку у нас тут север, воробьи улетели куда-нибудь в Москву, то над островом метались преимущественно вороны и чайки. Как же они носились!

Они резали воздух между деревьями и домами, кромсали его короткими сумасшедшими зигзагами над травой и в кустах; птицы взмывали в вертикальных «свечах», падали в пике, крутились штопором, появлялись и исчезали с самых разных направлений, взъерошенные, кричащие, суматошно хлопающие неутомимыми крыльями. Они будто бы забыли цели и смысл полета, их клекот превосходил вопли самки над разоренным гнездом, и в хоре и гвалте угадывалась не песня свободы или гнева – они вопили из одного лишь страха. Потому как воробьиная гроза, – это еще и краткий, редчайший срок равновесия между разными мирами и разными стихиями; и можно совершенно невзначай, оставаясь робким посторонним гражданином, увидеть совсем не то, шагнуть сквозь ставшие зыбкими границы. И мир метафизический – смерчи огня, воды, колебания и зовы земли оглушат, сметут, сильно напугают вас; или занесет вас в мир духов, или в подземный или в наднебесный мир, – нигде вам не понравится, везде ваша душа и особенно разум ваш будут поколеблены и уязвлены необратимо...

Даже эти трое путников, каждый из которых кое-что знал и видел до грозы, даже они претерпевали невероятные страхи и смущения. И сам рассказ об этом путешествии и их деяниях, само живописание их чувств, их дел, присутствия трех песчинок в водовороте, вихре мироздания, – тоже кощунственное и опасное занятие, ибо кошмары имеют тенденцию возвращаться к тем, кто ими интересуется, пользуется или умеет находить в них красоту и художественную привлекательность. Лишь в краткости остается лазейка для того, чтобы пристойно завершить всю историю одинокого колдуна.

...Петухов настоял перед походом на трех глотках для храбрости. Сам трезвенник ксендз ему уподобился и тоже опрокинул рюмку с французским коньяком, сильно пахнувшим клопами. Колдун не пил, стоял в стороне, не удосужившись толком поговорить, объяснить предстоящие задачи. Он взял из хозяйства костела лопату, чем сильно огорчил обоих спутников. Ксендз готовил принадлежности для обряда изгнания бесов, но тут не сдержался.

– Не поймите превратно, пан колдун, – начал он речь.

– Какой он тебе колдун, сдурел, что ли? Будешь его колдуном окликать, он к тебе черным лицом повернется, забудет об Исходе, захочет нас в лягушек ради хохмы превратить. В птичек не превратит, не надейся, я уже упрашивал, – разразился поучением Петухов.

Петухов точно знал, что землицу поганую в ихнем сквере, еще более поганом, лучше не ковырять, и вообще поменьше ту землю ногами топтать. Видел землицу в действии, особенно когда старого священника убивали. Но и пикетироваться с колдуном он тоже не желал.

– Хорошо, я все понял, – убедительно сказал ему ксендз, покашлял и продолжил. – Пан Егор, я из учтивости позволю вам кратко заметить, что нынче у нас и по католическому, и по православному календарю день поминовения. Святая церковь, сам римский папа в особой булле запрещал в сей день любым способом тревожить могильные поместья. Наоборот, не тревожить, не злить, а ублажать нужно захороненных всеми благопристойными способами. Я так понял, что мы идем на языческое захоронение, и в эту ночь, в эту бесовскую свирепую грозу, думаю, любые механические или магические воздействия будут вдвойне опасными и даже губительными.

– Предпочтешь землю руками рыть, падре? – осведомился колдун.

Ксендз понял, что дискуссия опять не получится. Он был рад, когда пришел колдун, и стало ясно, что колдун вознамерился-таки выступить против Исхода. Но он все больше боялся.

Вдобавок, теперь они шли по набережной Шмидта. Сильнейший штормовой ветер ревел тут, сметая куски дерна с аллей и, как злобный хулиган, таская деревья за их ободранные кроны. Затыкал людям рты пылью и песком. Пушечные раскаты грома, казалось, совсем рядом, над ними, сотрясали небо, и эхом дрожала твердь под ногами. В свинцово-черном небе бурлящие тучи пуляли, пока еще друг в дружку, короткие желтые стрелы. Кружили, метались, истошно кричали, пересиливая рев ветра и грома, большие белые чайки.

Когда они миновали укрытую в строительных лесах церковь, с лавки на аллее поднялась гибкая фигурка, укутанная в черный плащ.

– Егорушка, родной! Это я, жду тебя, а тебя все нет! – закричала девушка.

Колдун вцепился руками в спутников и потащил их прочь с аллеи через дорогу.

– Не смотрите на нее! – кричал он.

Девушка скинула плащ, оставшись обнаженной. Между высоких, посиневших от холода или еще чего грудей торчал черный заржавленный нож. Она пыталась побежать за ними, но что-то держало ее на пятачке возле лавки, и она лишь топала в гневе и бессвязно кричала.

Петухов, не утерпев, тайком оглянулся на нее, и тут же затрясся.

– Господи прости, что же это такое, у нее во рту, в глазах черви...

Перед сквером колдун дал две инструкции:

– Облейтесь святой водой (ксендз нес ее в двухлитровой пластиковой бутылке). Половину оставьте. Когда сумеем попасть в сквер, вылейте остаток на землю, надо небольшой кусочек земли защитить. Ты, Петух, начинай копать яму, размерами как под могилу, но помельче. Падре, ты читай молитвы против бесов. На меня не смотрите. Когда скажу, что дальше делать, слушайтесь без раздумий. Каждая секунда будет на счету. Потом... – колдун примолк, словно не решаясь взглянуть в будущее, – после вы немного подождите в стороне. Если всякая гадость из земли полезет, значит, не получилось. Авось сами еще чего придумаете. Все, начинаем марш-бросок.

Теперь молнии били в деревья, которые раскалывались и дымили, а у некоторых сухие ветки вспыхивали языками огня. Обугливалась от попаданий трава, кололся толстый, зернистый асфальт. Это было невозможно, но казалось, что ветер усилился еще больше. И не осталось в пыльном, рвущемся воздухе птиц, все они в какой-то момент попрятались.

На первый взгляд, сквер был пуст и беспечен. Снова чьи-то заботливые руки заперли калитку и большие ворота на громоздкие висячие замки. Когда трое путников подошли к решетке ограды, чугунные кованые прутья ожили, подняли шипящие змеиные головки и беспорядочно задергались, пытаясь дотянуться и покусать пришельцев. Ксендз было отступил на пару шагов, получил тычком кулака от колдуна по ребрам, после чего громко и сбивчиво начал выкрикивать слова молитвы против бесов. Петухов махал перед собой лопатой с перекошенным от страха лицом. Колдун подошел вплотную к мешанине вьющихся тел и шипящих голов на черной раме ограды, начал хватать змей руками и рвал, кромсал их, так быстро и яростно, что ни одна ожившая тварь не успела его укусить или ужалить (осталось невыясненным, как гады умели воевать). После этого колдун пнул раму решетки ногой, та упала, и все трое ступили на мокрую, неприбранную землю сквера.

И земля с погнившей свалянной травой, мусором, опавшими листьями будто бы не могла выносить их шагов, сперва чуть ли не выгибалась, сторонясь их ног, а потом вдруг прямо под ними полыхнула огнем, как если бы вместо воды здесь был разлит керосин. Колдун не дрогнул, лишь быстро обернулся к лихорадочно запрыгавшим на месте ксендзу и режиссеру. Ксендз догадался, чего ждет колдун, плеснул из пластиковой бутылки святой воды на пламя под собой, и оно моментально унялось. Колдун встал более уверенно, недалеко от порушенной ограды, рядом с небольшой елочкой, чья пышная аккуратная крона слегка светилась голубизной. Ткнул пальцем в прикрытую листвой землю, и именно туда вонзил штык лопаты Петухов, принимаясь за работу. Ксендз уже не вопил и не дергался, а скороговоркой бубнил свои певучие латинские молитвы, держа на уровне груди массивное золотое распятие, и лик Спасителя укоризненно глядел вдаль, в глубину сквера.

– Там что-то мертвое, кажись, баба... – чуть слышно прошептал Петухов, не переставая выбрасывать из ямы рыхлую серо-черную землю, лишь кивком головы указав на куст сирени метрах в десяти от них.

Под корявыми нижними сучьями куста действительно лежал какой-то бесформенный сверток, будто бы кукла, укутанная с головой в рваные бесформенные тряпки. Отдельно валялся коричневый стоптанный сапожок. В сучьях виднелась крепкая клюка с железным наконечником.

– Ванда, – уверенно заметил колдун. – Попользовались и сожрали. А она столько лет ждала да надеялась на что-то, дура...

Земля и воздух в сквере начинали прогреваться; снова от луж и от сырой травы потянулись клубы пара. И пришельцы ощутили, как сквозь подошвы башмаков им уже припекает ноги.

Петухов копал, глубоко с размаху всаживая штык лопаты, уже почти по пояс углубившись в яму. Но делать это смог до тех пор, пока лопату не выхватили из его ладоней со свежими водянистыми мозолями, одним бесцеремонным рывком, после чего черенок лопаты переломился сразу в двух местах, а стальная пластина медленно свернулась в мятый рулон. Он нагнулся, не понимая, что произошло. И отпрянул со страхом и отвращением: чьи-то высунутые из земли руки, на кистях которых было по три, по шесть длинных синих пальцев с отросшими черными ногтями, копошились на дне вырытой ямы, яростно раздирая и расщепляя черенок и штык лопаты.

Копатель с криком полез прочь из ямы.

Колдун будто бы очутился на крохотном островке в центре штормового океана – он ощущал, как на него накатываются грозные валы черной, густой и плотной силы, которые исходили из центра сквера, а затем со всех сторон неуклонно напирали на крохотное пространство, окропленное святой водой. Он выставил перед собой руки, он мысленно сконцентрировался на чистом звенящем чувстве ненависти и пронзал, дробил, испарял эти валы собственной волей. Долго бы так он не простоял, но внезапно натиск исчез.

Из зазеленевшей за ночь и день чащобы кустов под священным дубом вылетела громоздкая, гибкая, как сгусток красной ртути, Гад-птица. Она неслась на бреющем полете, едва не задевая стебли хризантем на клумбах, часто колошматя короткими крыльями, чтобы набрать еще скорости. Из ее змеиной пасти короткими струями вырывалось желтое пламя. Колдун выбросил навстречу летящей гадине правую руку с прямыми сомкнутыми пальцами и хрипло выкрикнул какое-то длинное заклинание. Тут раздался такой внезапный и гулкий грохот, что Петухов повалился на колени перед рукастой ямой, а ксендз обхватил ладонями оглохшие уши.

Откуда-то с кончиков пальцев на руке колдуна сорвался шар сумрачного красно-фиолетового огня и понесся навстречу Гад-птице, разнеся вдребезги по пути ствол клена. С тяжким грохотом рухнуло на аллею большое дерево, еще полное желтой листвы. Вихри горячего и ледяного воздуха, не смешиваясь, крутили пляску по всему скверу, и за вертящимся в воздухе мусором, травами, листьями и ветками ничего нельзя было разглядеть. Лишь колдун видел, как красная гадина увернулась от шара, повредив, однако, левое крыло; ей пришлось свернуть с прямого пути к пришельцам, да и нападать она явно не решилась, лишь сделала несколько кругов, истошно крича, вокруг них. И гораздо медленнее полетела обратно, вопли ее стали визгливыми, будто бы Гад-птица спешила пожаловаться на неудачу.

– Она остальных разбудит, – с тревогой сообразил Петухов, схватил колдуна за локоть и затеребил. – Кончай ее!

– Не могу, нечем. У меня больше нет сил, – хрипло признался колдун, и тут же, опомнившись, заорал на Петухова. – Я же сказал тебе копать, сволочь!

– Куда там копать? Ты глянь, чего я раскопал.

Колдун посмотрел в яму, где, наподобие водорослей на морском дне, беспокойно шевелились руки. Напряженные, перекошенные черты его черного лица с резкими складками морщин и почти белой от седины бородой вдруг размягчились.

– Ребята, пока пауза, они новое придумывают, и нам надо спешить. Мне пора.

Сказав это он спрыгнул в яму.

Ксендз вцепился руками в полы черного пальто на колдуне и завопил: «Ни боже ж ты мой! Никак не можно! Назад, назад вылезайте...» Колдун, не обращая внимания ни на ксендза, ни на вцепившиеся снизу в его брюки ручищи с лишними синими пальцами, быстро достал из-за пазухи нательный шнурок с оберегом. Вынул из заскорузлого от времени кожаного мешочка камешек, больше похожий на уголек. Засунул камешек в рот и с усилием проглотил, горькая гримаса пробежала по сумрачному лицу.

– Ну и гадость мне истопник оставил! – сказал смотрящим на него спутникам. – Иного способа я, ребята, не придумал. Да и не существует его, против такой силы в открытую не попрешь, мы же не на танке и не на бульдозере. Закопайте меня побыстрее, чтобы я живым к ним попал. Если раньше задохнусь, у них одним воином больше станет. И не скули ты! – прикрикнул на заплакавшего ксендза. – Лично я таким концом доволен. Как закопаете, сматывайтесь за ограду, понаблюдайте, как я говорил. Ну, давайте, шуруйте, ребята.

И он рухнул ничком, выпрямившись во весь рост, на дно ямы.

Помедлив не больше секунды, Петухов, как был на коленях, начал руками сдвигать и обрушивать рыхлые кучи земли на лежащего неподвижно колдуна в черном пальто. «Жми, Птица!» – глухо крикнул снизу колдун; все новые горсти земли покрывали его худое тело с отчетливо выпиравшими сквозь сукно пальто лопатками.

Ксендз не смог заставить себя помогать Петухову заживо похоронить колдуна. Он лишь успел бросить сверху в ту же могилу свое золотое распятие. Они вдвоем руками утрамбовали землю, засыпали место сором и листьями, вышли за ограду, осторожно огибая чугунные прутья решеток – но никто больше на них не кидался. И сквер, сколько они ни стояли, ни ждали, ничем не проявлял своей демонической сущности. Потом они побрели прочь, ничего не говоря, лишь смутно не желая расходиться каждый в свою сторону. Но у ксендза был костел, а у режиссера была Света-Офелия.

Можно сказать, что для них, или даже для всех, живущих поверх земли и болот в этом месте, в этом городе – война с Исходом прекратилась. А сколько и как сражался новоиспеченный крот по имени Егор в той языческой земле – никто и никогда не узнает.

Эпилог

Примерно через шесть месяцев, измучившись борьбой за жизнь, болезнями и скукой, выписалась из больницы на Петроградской стороне Альбина. Она пару дней бродила по городу, тыкаясь в разнообразные религиозные заведения Санкт-Петербурга, пока отыскала костел в Кавалергардовском переулке. Костел к тому времени отреставрировали, толпы католических прихожан с удовольствием слушали там проповеди популярного ксендза Владислава. Альбина вечером пришла к нему на исповедь. Ее рассказ длился долго. После, глубокой ночью, ксендз вместе с заспанным помощником крестил ее в своем костеле и учил произносить первые короткие молитвы: «Боже, сущий на небесах...» Когда девушка ушла, потухли свечи, ксендз сам до рассвета молился под алтарем и распятием, плакал – он еще не встречал столь ужасных судеб, как те, о которых поведала Альбина-Молчанка. А в середине лета ксендза Владислава наконец-то перевели на место настоятеля в большом приходе Кракова, в Польшу, как он и мечтал. С огромным, слегка стыдливым облегчением он покинул город, которого теперь боялся еще больше, чем раньше. Он повез в Краков Альбину, и ее приняли на испытательный срок послушницей в женский монастырь.

Света-Офелия родила от Петухова дочку, назвали Настей. Сам маэстро организовал передвижной авангардный театр, который колесил по Европе, изумляя публику рискованными эффектами и неуемной фантазией – там, в Европе, это нравится.

В 1996-м году, в конце весны, Петухов вернулся в Санкт-Петербург с гастролей на новенькой красной «Ауди». С багажником, набитым подарками для Светы и Насти. Его ждал симпозиум в Москве, о путях развития современного авангарда, но он выбрал время сходить на Васильевский остров и поглядеть на сквер. Сквер выглядел пристойно: был тих, безлюден, засыпан тополиными сережками, еще посохло за зиму несколько старых деревьев, их спилили работники Зеленстроя.

Затем маэстро зашел в маленький дворик с несколькими старыми тополями на зеленой лужайке, кучей мусора у заводской стены и заброшенным пустырем на месте котельной. Фонтан оказался отремонтированным, и из нового клюва дельфина на радость детворе прыскала тоненькая струйка, а под зеленоватой водой на дне цвели мхи и водоросли, ползали мелкие улитки. На огромном дряхлом тополе Петухов увидел безобидного дурачка, на которого не обращали внимания ни взрослые жители двора, ни дети. Дурачку было лет 20, а может быть и 40, конечно же, он вовсе не напоминал Петухову его собственное сумасшествие, или колдуна с черным морщинистым лицом, или студента Егора с ласковыми глазами теленка. Дурачок был низенький, хихикающий, одетый в случайные обноски, подаренные сердобольными старушками, с явной печатью идиотизма на круглом увядшем личике. Он посиживал на одной из верхних толстых веток, качался, подставляя лицо ветру и блаженно улыбался, пуская клейкую слюну из уголка рта.