Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

– Дурак ты, распоясался как баба, – по-взрослому отрезал сын. – Смотреть на тебя противно.

Он вышел из дома на Литейный, с наслаждением вдохнул свежего воздуха – их квартира пропахла кислятиной, – пошел к трамвайной остановке. Чем больше сосредотачивался на предстоящем разговоре с братом, тем неуютнее ему становилось. После похищения той удивительной девушки они встречались всего один раз, и во время встречи произошло кое-что, сильно напугавшее крутого, независимого Димку.

В тот раз они встретились на Обводном канале, в замусоренном переулке, с кучами хлама на тротуарах, с земляными редутами, на которых торчали сомкнутыми кустами жилистые, полутораметровые сорняки. И дома там были старые, грязные и облезлые, с плотными шторами на узких, словно бойницы, окнах.

– Ну и дыру нашел! – высказался Димка.

И сам брат выглядел соответственно: в плаще с помойки, не иначе, громыхающем складками и просвечивающимся на плечах и в локтях, в кедах (это в начале марта), с засаленной ушанкой на голове. Худой, как скелет или палка от чучела, взгляд полубезумный, ноги подкашиваются, будто сильно принял. А лицо серое, с ввалившимися глазами бутылочного цвета, и длинные кисти рук вывалились из рукавов плаща, вздрагивают, напоминая о суставчатых ножках паука.

– Слышь, мне все же интересно, – небрежно начал разговор Димка, цыкнул слюной сквозь зубы, достал сигарету из пачки столичной «Явы», закурил. – Ты куда ту барышню девал? Которую мы вдвоем из больницы слямзили. В наложницы приспособил?

– Гаврила Степанович знает, что ты куришь? – поинтересовался Егор, глядя куда-то в сторону.

– Моему отцу нынче все похрен. Пьет с возрастающим энтузиазмом.

– Плохо. А ты поговори, скажи, что он должен тебя воспитывать. Если поймет, что кому-то нужен, может прежним стать, – задумчиво изрек Егор.

– Ай, кончай, – поморщился Димка. – Это его дело. Если хочешь узнать, все я уже говорил, разъяснял, втолковывал. Он готов хоть с чем соглашаться. Бей его, плюй в него, скажет: давай еще, я такой-сякой, достоин лишь позора. Алкаш, и ничего не сделать. Ты мне про девушку ответишь?

– Я бы хотел поговорить с ним, помочь как-нибудь, – грустно сказал Егор. – Но честно, мне нельзя у вас появляться.

– Думаешь, менты там караулят тебя? Я бы заметил, если что.

– Нет, не милиция. Ты все про девушку хлопочешь. Понравилась?

– А чего врать, классная телка, – браво ответил Димка.

– Да, она очень хорошая, на самом деле. Когда нам с ней было лет по восемь, мы дружили. Я тебе сказал, что спасу, а сам не верил. Но она поправляется, думаю, худшие дни остались позади.

– А что с ней было? Головой саданулась?

– И головой, и руку сломала, и колено тоже... Это я ее покалечил. А потом окончательно угробил, – свою кровь ей перелил. Не знал, что для нее моя кровь хуже всего будет.

– Слушай, такие вещи говоришь, – Димка выбросил сигарету, и голос его задрожал, – нафиг так над человеком измываться... Или врешь? У тебя никогда, блин, не ясно, врешь ты или просто сочиняешь.

– Что было, то говорю.

– Ты не врач, как ты можешь ее лечить?

– Дима, послушай меня. Я не прошу, чтобы ты сразу всему поверил, но тебе нужно иметь представление о том, что происходит. Потому что и ты замешан.

И Егор в течении получаса рассказывал брату о себе: начал со двора на Васильевском, описал дворничиху и трех ее дочерей, истопника, грозу, убившую истопника, и то, как оказался единственным наследником колдуна.

– Ладно, я вижу, ты силен истории накручивать, – устав слушать, перебил его брат. – Мне все еще не ясно, какое отношение эта байка имеет ко мне?

– Ты мой брат. Ведьмы могут попытаться выйти на меня через тебя. Или поймать тебя, чтобы что-то выведать. Или устроить западню, в которой ты станешь приманкой, даже того не ведая.

– Какие ведьмы, а? Ты в какое время живешь? А та красотка из театра, которая к тебе в декабре бегала, она тоже ведьма, верно или как?

– Нет, но они сумели использовать ее, – вынужден был признать Егор.

– Конечно, все против тебя, кругом ведьмы, колдуны и прочая шваль! – Димка фыркнул пару раз. – Или ты просто не долечился!

– Пойдем, – позвал Егор и пошел прочь из переулка, к мосту над Обводным каналом.

Они поднялись на железнодорожный мост, дошли до середины, там Егор встал и внимательно огляделся. Димка снова фыркнул.

– Посмотри вниз, на воду, – сказал Егор.

– Нафига? – осведомился Димка.

– Посмотри на воду, прямо под нами, и попытайся кое-что разглядеть.

Сам Егор в канал не смотрел, а не отводил глаз от лица Димки. Димка пробежал взглядом по масляной ряби канала, по заросшим черным мхом отвесным берегам из камней, затем полюбовался двумя грязными утками. Лишь после этого глянул отвесно вниз, где на воде колыхались тени опор моста и обоих братьев. Егор ждал, – лицо Димки из вызывающе презрительного стало скучающим, затем понемногу вытянулось; проступило недоумение. На пару секунд младший брат забылся, сквозь недоумение прорвалась гримаса отвращения, он отвернулся, достал новую сигарету, закурил и лишь потом спокойно взглянул на Егора.

– Ты его увидел, – констатировал Егор.

– Кого?

– Утопленника. Это не настоящий утопленник, а подделка, точнее, призрак моего утонувшего отца. Помнишь, зимой я искупался в реке? Тогда я впервые встретился с ним. Везде, где я бываю, если рядом есть река или пруд, или канал, в воде обязательно плавает эта дрянь.

– Я ничего не видел, – сказал Димка. – Там плавает куча мусора. И ты меня достал своими бреднями. Если не отпустишь ту девушку, я заявлю на тебя в милицию. Счастливо оставаться.

Тогда они больше не говорили. Димка пошел прочь. Егор догнал его, шелестя плащом, сунул десять рублей и пообещал позвонить через месяц. Димка деньги взял, поскольку с финансами на тот момент обстояло паршиво. Чувствовал себя скверно – решил, что Егор покупает его молчание насчет девушки.

Егор звонил еще два раза. В первый – поинтересовался, как там Гаврила Степанович, сказал, что если Димка согласится прочитать несколько стихов над спящим отцом, а затем окропит его специально приготовленной водичкой, то отец не сможет пить. Димка без объяснений отказался это делать. Второй раз Егор звонил позавчера, заявил, что пришло время опять встретиться. У Димки деньги были, как раз киоск бомбанули, и поначалу идти не хотел. Но Егор настаивал, и про девушку Димке хотелось узнать. Поэтому согласился.

Трясясь и отпихиваясь от соседей в переполненном трамвае (встреча была назначена на Сенной площади), Димка думал, как скажет еще раз, категорично, Егору насчет освобождения девушки, а если тот начнет свои грязные деньги впихивать, откажет ему. У Димки в кармане куртки лежали двадцать рублей да сигарет «Космоса» и «Явы» в тайнике лежало еще на пятьдесят рублей. Скажет, что больше с Егором никогда встречаться не будет. И без всяких там объяснений. Сам Димка знал, почему: ему хватило надолго того, что увидел в канале. Конечно, он врал, будто там плавала куча мусора. Багровое вспученное лицо утопленника, словно оживший раскрашенный пузырь, с лохмами волос, лоскутами кожи и длинными нитями мяса, с приветственно вздернутыми над водой кистями рук без пальцев, – этого зрелища Димке не забыть; даже два раза в кошмарных снах снова всплывал тот Егоров утопленник. Димка наотрез запретил себе размышлять, что же он видел в канале, и правда ли все остальное, рассказанное Егором. Сказал себе, что брат точно чокнутый, и любые бзики заразительны для окружающих. Гипноз, внушение – неважно, как это произошло на Обводном канале, главное – не дать брату снова внушать и проводить свои мерзкие эксперименты.

Условленным местом была остановка трамвая возле строящегося метро «Садовая». Димка соскочил с подножки трамвая, выбрался из толпы, глянул на подаренные отцом к четырнадцатилетию ручные часы: до семи вечера, условленного часа, оставалось десять минут. Он решил пройтись по толкучке.

Крикливые и угрюмые старухи, укутанные в тулупы, ватники, облезлые пальто с лысыми мехами воротников, толстые и худые тетки помоложе, молодые женщины с вытянутыми и укоризненными лицами, – все торговали, кто чем смог: ворованной продукцией, типа чашек, тарелок, чайников, полотенцами, туалетной бумагой (вечным советским дефицитом), вениками, пучками зелени и лука, кучками чеснока и семян. Запитые мужики сидели на корточках или на деревянных ящиках из-под напитков, перед ними лежали инструменты (ножи, плоскогубцы, гвозди, шурупы, рашпили, мотки кабелей и проводов, вразброс радиодетали); кто-то выложил мутные мешочки со свежевыловленной из Невы рыбкой, которую нельзя было есть, кто-то держал в руках вынесенную из дома вещь – радиоприемник, скатерть, вазу или даже набор мельхиоровых ложек. Поскольку в магазинах было шаром покати, а здесь иной алкаш отдавал новую вещь по бросовой (на одну или две бутылки чтобы хватило) цене, – народу в торговых рядах было много.

Димка приметил симпатичную девчонку, втиснувшуюся между двумя горластыми старухами. Старухи торговали из-под полы водкой и сигаретами. Девчонка в серой, очень старомодного покроя куртке по колена и в пуховом платке, оставившем на обозрение лишь курносый нос и светлые, пронзительные глазки, с интересом озиралась по сторонам, лузгала семечки. А в ладошке она держала большой складной нож.

– Покажи товар, что ли, – лениво так, будто бы от скуки спросил Димка, но сердечко-то у него запело: он о таком мощном ноже мечтал не год и не два.

Ножик был тот, без которого парню во дворе не добиться самоуважения и признания окружающих: черный, с прожилками, пластмассовый корпус, тяжеленный; главное лезвие было толстым, широким и достаточно длинным, около 13 см; и по тусклому блеску, по отсутствию щербин и царапин было ясно, что сталь тут наилучшая. Он поочередно вынимал из пазов шило, тоже не тяп-ляп, а с дыркой на конце, чтобы шить можно было (обувь в походе, или еще чего); смешные, но острые и вполне годные ножнички; отвертка, длинный штопор, вскрывательные ножи для консервов и для бутылок. Димка разволновался (все казалось нереальным), силился не показать восторгов, принялся суетливо и дергано складывать механизмы обратно в нутро ножа. Приметил надписи по-иностранному на лезвиях и на пластмассе корпуса.

– Это сколько же ему лет? – спросил у хозяйки, вертя и не возвращая нож.

– Трофейный, дед с войны привез, – сказала девчонка, настороженно поглядывая на него, словно ожидая пакости.

(И не зря ждала, у Димки все время вертелась мысль – сделать «ноги», в такой толпе в два счета скроется; но девчонка была такая простая, смешная, явно издалека приехала, не хотелось Ленинград позорить.)

– Сколько хочешь? – солидно спросил он.

– А сколько дашь? – не по-базарному, а по-детски спросила она.

Глазки у нее заблестели, и Димка окончательно расположился к ней.

– Годности от него мало, износился, – внаглую заверил ее, – лезвие хрупкое и тупое. Но я старые ножи люблю, и отец тоже собирает. Вот хочу ему к дню Победы подыскать. В общем, сразу и окончательно три рубля предлагаю.

– Десять, – девчонка посуровела, сразу же делаясь старше, чем вначале. – И не свисти, что не годен. Режет так, что мамаша в руки брать боится.

Димка вздохнул, заново вынул лезвие, поскреб по нему ногтем.

– Ты глянь, оно щербатое. Сталь, смотри сюда, почти черная, старая. А про такую несусветную цену вообще забудь, – горячась для вида, снова попытался втюхать свою версию состояния товара.

– Как скальпель кромсает! Ты попробуй, ну, давай, – обиженно сказала продавщица.

Димка поскреб лезвием, держа его под углом, по коже выше запястья, и сам догадался, как хорошо режет нож, – все волоски на его коже сразу сбривались.

– Ну что, видишь, ни фига не берет, – сказал ей. – Тупой навсегда. За упорство рубль добавляю. Четыре!

– Девять! Не прикидывайся, вот коснись руки нормально, всю руку отхватит, – сказала уже с обидой девчонка.

Как он дурканул, Димка сам не понял: с бравадой вдавил лезвие по внешней стороне ладони, и словно черт дернул, – нож ерзнул по коже и глубоко раскроил ее. Длинный порез рассек кисть чуть ли не от края до края. Обнажились желтоватые сухожилия и какие-то розовые гибкие трубочки. Хорошо, что тут же выступила и обильно потекла кровь, а то от зрелища у Димки к горлу подступила тошнота.

Он зажал рану второй ладонью, растерянно посмотрел на девчонку. Нож упал в грязь под ноги, туда же капала кровь.

– Ну, все, кажется влип, – сказал с кривой усмешкой.

– Прости, это я виновата. Обиделась, что врешь про нож, а он действительно очень-очень острый... Бежим, я тут рядом аптеку видела...

Они вдвоем вышли прочь из густой людской каши на толкучке; девчонка шла первой, прокладывая ему путь. В аптеке две молодые тетки, увидев, что с рукой Димки, не просто сунули медикаменты, а отвели его в заднюю комнату, и одна из них сделала без наркоза несколько швов, – быстро и ловко, а затем намотала кучу бинтов. Девчонка все время оставалась с ним. Когда вышли из аптеки, изощряясь в благодарностях теткам, Димка сказал ей:

– Нож-то, дуреха, небось там и остался валяться? Я его выронил от неожиданности.

– Здесь он, в кармане твоей куртки, – улыбнулась она.

Димка проверил. И верно, когда успела подкинуть, понятия не имел. Девчонка непрерывно набирала очки перед ним.

– Ладно, – сказал устало. – Куплю его у тебя за девять. Сам убедился, какой крутой ножик.

– Я решила его тебе подарить, – вдруг сказала она, убирая обратно под платок выбившуюся прядь белокурых волос. – Но с условием, чтобы ты угостил меня обедом и пустил переночевать. Понимаешь, я его продавала, потому что денег на гостиницу и жратву не осталось. А поезд мой лишь завтра вечером.

– Куда ты едешь? – осведомился Димка.

– Домой, в Белоруссию.

– Базара нет, идем хамать!

Они съели по две порции теплых разваренных пельменей в забегаловке на Садовой, пешком прошлись по Невскому до Литейного. Начинало темнеть, вдобавок две похожие на сцепившихся собак тучи зависли над центром города, заморосил дождь. Димка сам продрог, да и ее знобило, он и предложил выпить за знакомство. Девчонка оживилась, засмеялась.

А ему вина в магазине не дали, сказали грубо, что салага еще. Девчонка не запрезирала, пошла в магазин, скинув с головы пуховый платок (и копна прямых и тяжелых от грязи белых волос засыпала ей лицо и плечи), вернулась с двумя бутылками вермута.

– Ну что, миленький, веди до хаты! – командирским тоном заявила кавалеру.

Егор ждал его почти час, с семи до восьми. Несколько раз обошел ряды торговцев, которые понемногу начали собирать свои товары и покидать Сенную площадь. Три милиционера повязали пьяных у пивного ларька; там продавщица перестала разливать водку, выпивохи обиделись, сперва выбили в ларьке стекло витрины, потом между собой подрались. Егор нервничал из-за присутствия милиции, нервничал из-за того, что отчетливо ощущал: что-то не так, что-то случилось с Димкой.

Может быть, не случайно он встал, семеня промокшими кедами в чавкающей грязи. Если бы грязь стала прозрачной, Егор смог бы разглядеть под ногами лужу крови, пролитую Димкой при знакомстве с Молчанкой.

Колдун не смог бы никому внятно объяснить (хотя непонятно, стал бы он это делать?), что его тревожит. Братик был противным и сердитым пацаном, запросто мог забыть или из принципа не явиться. Егор догадывался, что причины тут иные, что Димка шел на встречу, но куда-то запропастился. Как Егор догадывался об этом? Можно попробовать описать, хотя картина выйдет несуразной и малопонятной.

Когда десятый троллейбус карабкался по Дворцовому мосту через Неву, Егор стоял у окна, смотря на лица людей вокруг себя, – его всегда удивляло и радовало, какие они разные, как много можно понять про людей по их лицам. Но сзади, в нескольких сантиметрах от затылка, за оконным стеклом, раздался резкий стрекочущий крик, а затем противный скрежет. Он обернулся – за закрытой форточкой металась, ударяясь об нее клювом и лапами, большая белая чайка с взъерошенными серыми перьями на голове и на брюхе, ее черный, с желтыми полосками клюв хищно лязгал. Она смотрела ему в глаза.

Егор пожал было плечами, невольно перевел взгляд на Неву, бурлящую под мостом. Распаленные серо-черные волны колотили друг дружку, пенилась в водоворотах и заводях за мостом половодная грязь – трава, листья, прутья и обломки бревен. Ему стало неуютно от вида реки.

Здесь, на Сенной площади, он еще раз обратил внимание на какую-то лихорадочную оживленность всех несущих материй: воздух кишел птицами – вороны, воробьи, голуби кружили стаями, мешаясь между собой, и внаглую сновали по карнизам, по грязи тротуаров и трамвайных путей, нисколько не пугаясь толп людей. Было очень сыро, блеклые небеса, то ли тучи, то ли смурная кисея, сочились редкими каплями; люди были хмуры и озабочены. Егор словно ощущал на себе пристальные взгляды множества существ и особей, стекшихся почему-то сюда, то ли по иной причине, то ли в связи с присутствием колдуна.

Грохотали под чугунными колесами трамваев рельсы, искрили зелеными и голубыми фейерверками провода, гудела земля под шинами, рельсами и ногами людей. Егору будто бы жгло подошвы ног, холодом или жаром, было не разобрать; что-то снизу проникало сквозь грязь, сквозь подметки его кедов, сквозь толстые, хоть и мокрые, носки и разъедало тревогой, опасностью, злобой его пятки.

Не в силах больше прятаться от зрелища, он сбросил очки, сунул в карман плаща (забыв, что карман дырявый – и замусоленные очки с перевязанными дужками нырнули туда же, в лужу под ноги). Закрыл глаза и мысленно представил Сенную площадь, какой она была за секунду до того. Распахнул глаза – блики красного и фиолетового света замельтешили перед ним, затем успокоились: воздух, напитанный влагой, светился желтизной; мокрая штукатурка слегка колебалась в угоду напору воздуха. Он обвел взглядом всю территорию вокруг себя: сперва изредка, сквозь одномастную безликую массу лиц, шляп, плеч выныривала то там, то здесь чья-либо ухмыляющаяся личина, страшная рожа, то с упырьими ушами и гнилыми, торчащими ниже кривого подбородка зубами, то с одним глазом, то без глаз и ушей, раздувшаяся чудовищным чутким хоботом; хохотала и бранилась летучая нечисть. Скалились, шамкали дверными проемами холодные и густые, как студни, светло-зеленые и коричневые дома.

Серые, почти бестелесные сгустки с крысиными головами суетились у ног Егора, что-то пожирая в булькающей луже, – из их разинутых пастей высовывались раздвоенные языки, самостоятельно полоскались и изворачивались в грязи, – слабо мерцающая кровь оставалась на губчатой ткани языков, – и теперь колдун понял, что стоял в крови, и что эта кровь каким-то образом знакома ему, родственна. Значит, это была кровь его брата.

В пяти метрах от Егора, привалившись спиной к витрине книжного магазина, в пустеющем ряду торговцев сидела дряхлая старуха с седыми космами, облаченная в невероятной старости кафтан. Ее руки были усеяны кольцами и обручами, с пронзительной усмешкой она поглядывала на озирающегося Егора. Егор не сразу разобрался, что старуха зачем-то напялила на себя личину худой и злобной женщины лет сорока, в прозрачном дождевике и с обнаженными почти по бедра (под коротким платьем) волосатыми ногами. Егор сделал шаг к косматой старухе, та встрепенулась и затрясла руками, выписывая в воздухе вензеля каких-то старых, протухших оберегов. Завоняло кошачьей мочой, из-под ног колдуна брызнули врассыпную крысиные существа, запихивая лапками на ходу в свои пасти длинные, болтающиеся языки.

– Что ты знаешь? – спросил Егор у старухи, делая усилие, чтобы позой и взглядом показать ей свою, противостоящую ее вензелям силу.

– Поперли его, поперли мальчонку, – нараспев, хихикая или неправдоподобно стеная, запричитала старуха. – Нетути его больше, прошляпил мальчонку! Кондец ему, извиняюсь за выражение.

– Кто попер? Куда? – прервал ее Егор.

– Две стервы. Одна под торговку толстую прикинулась, вторая пацана охмуряла. Руку ему ногтем полоснула, а он, тупарь, и не заметил. Пошли вдвоем с беленькой, а вторая ведьма следом пошла.

– Куда пошли?

– Ну, я не слушала, не вмешивалась. Да и злые они, ненашенские, с запада ведьмочки. Молодые, сильные, страсть какие злые. Тебе передать велели, что будут ждать с пацаном тебя в доме. Суки, к старости у них никакого уважения, прислугой меня считают...

Егор кивнул, едва выдавил из себя слова благодарности и побрел прочь, но не следом за ведьмами, на Садовую, чтобы оттуда попасть на Литейный, а совсем в противоположную сторону.

Настало время удивиться самому себе. Он не лил слез, не млел, не скручивался спиралью от приступов тоски. Не было мыслей: ах, как же это, ах, за что, ах, почему это выпало именно мне. Егор не размечтался, что все еще может обойтись само собой, и прочее, и прочее... Он шел и думал, что и как следует предпринять, чтобы спасти Димку и обязательно при том убить Ханну и белую сестрицу.

Стемнело. Дул теплый и сырой ветер с Невы. На кустах сирени вспарывались, выбрасывая кончики нетерпеливых листьев и веточек, громоздкие набухшие почки. Егор прошел мимо Никольского собора, по Театральной площади мимо Кировского театра, в который мечтал, но не мог попасть (ему казалось непостижимым, что люди могут так сильно и прекрасно петь, а другие – танцевать, и радовать этим всю ораву посетителей). Очков у него теперь не было, идти слепым он себе позволить не мог, – поэтому не прятал своих колдовских глаз, – и мелкая шушера, паучьи, крысиные, старческие тени разбегались и шустрили, опасаясь его горящих, бледно-синих в полумраке апрельской ночи очей.

Егор давно не собирался с силами, не концентрировался весь в себе и теперь с некоторым радостным изумлением отмечал, что он силен, он уверен, он хладнокровен: вся кишащая в ночном городе, страстно размножающаяся и пожирающая мразь, спешащая ожить после суровой скучной зимы, нисколько не пугала и не угнетала Егора. Он не считал себя заодно с ними, но он и не прятался, не спешил укрыться от них, – он был чужим, но равным среди чуждых ему равных.

На мосту Поцелуев он специально сделал остановку, достал и закурил папиросу «Луч». Ждал того, кто неминуемо всплыл в серой воде канала с остатками черного льда у берегов. Когда утопленник призывно вскинул руки, Егор вдруг, вовсе того не предполагая, как был, в длинном плаще и в шапке-ушанке, бросился вниз с моста, в грязную холодную воду.

Упал на спину, окунувшись на пару секунд с головой, тут же встал, отбросил шапку, и по пояс в воде поспешил к месту, где бурлила вода и радостно кряхтела и вопила рыхлая масса. Закаркали на деревьях вороны, проснулись и забились по воде, спеша взлететь, отощавшие утки; двое вурдалаков-карликов бесшумно вышли из дверцы каземата на бывших Артиллерийских складах, чтобы полюбоваться драчкой, а при случае и поживиться на чужой счет.

Утопленник, а точнее, личина утопленника, сляпанная и оживленная кем-то из тягучей, похожей на клейстер материи, не успела ничего предпринять. Егор вцепился в мерзкую личину и методично, не обращая внимания на змеиные своим проворством и клейкие руки-ноги врага, разрывал того на части, отшвыривая куски тела на берег, где над ним тут же затевали жрачку птицы и крысы. В пять минут драка была кончена. Он убил своего преследователя. Очень устал; помогло дерево, сваленное шквальным ветром в канал еще поздней осенью. По стволу огромного тополя Егор вылез из канала на набережную и двинулся прочь. Он точно знал, что делать дальше: встретиться и посоветоваться с попом, затем решить, как быть с Малгожатой, затем уволиться из дворников ранним утром и отправиться к ведьмам, в квартиру Гаврилы Степановича на Литейный.

4. Девичьи метаморфозы

В то утро, когда Егор оставил ее и пошел дворничать, Малгожата обнаружила, что у нее отсох «ведьмин хвост». О хвосте в ее случае и говорить всерьез не стоило, – просто на копчике имелось два лишних фрагмента. Самый длинный хвост имела ее младшая сестра Молчанка: сантиметров десять в длину, завитый в два колечка. В часы распрей (которые случались непрестанно) сама Малгожата и старшая Ханна-Герла именовали младшую «белесой стервой с поросячьим хвостом». При этом все три дочери Ванды с ранних лет знали, что их рудиментарные отростки на копчиках означают, – они ведьмы, они помечены судьбой, чтобы осуществить Исход и спасти души закабаленных сотни лет назад в земле Санкт-Петербурга (тогда еще не построенного) предков.

То, что Молчанка имела самые белые волосы и самый длинный хвост, делало ее старшей, ее сила была в несколько раз мощнее, чем у Ханны, и несравненно слабее обеих сестер была Малгожата. Но в последние годы она уже не комплексовала в связи с этим фактом. У Ханны хвостик был самым толстым, почти треугольная нахлобучка на ягодицах, и Ханна была самой свирепой и недалекой среди них.

Теперь оба лишних фрагмента у Малгожаты усохли, стали чем-то вроде птичьей ножки; когда она попыталась сесть в кровати, то услышала сухой легкий треск и ничего не ощутила. Нашарила в постели обломавшийся хвостик, повертела перед глазами, отбросила под кровать. Попыталась задуматься, что бы это значило. Собственно, в своем нынешнем положении она должна была ждать любых бедствий и напастей. Судя по тому, сколько ее лечил колдун, часть из них уже поглодала ее тело и ее душу. С отломанным хвостиком кончалась для девушки «ведьмина тропа» – она потеряла свой дар, свою силу. Но Малгожата вовсе не ощутила себя нормальным человеком, более того, будучи ведьмой, она была ближе к нормальным людям.

Когда-то, в счастливом детстве, после поспешного отъезда из Ленинграда, они жили на хуторе в глуши Западной Белоруссии, и Ванда методично, изо дня в день, вбивала им в головы главное дело их жизни и имя главного врага. Не жалела красок на обрисовку уродства, коварства и злобности неведомого и девочкам, и самой бабке колдуна Егора. Ванда выла и проклинала себя за глупость: она теперь считала, что проглядела, как и когда истопник взял мальчика в ученики.

Малгожате исполнилось одиннадцать лет, когда Ванда вместе с Ханной (той было около пятнадцати) съездила на разведку в Ленинград, на поиски Егора. Вернулась Ванда задумчивая, но приободренная. Она узнала, что Егор жил в детдоме, лежал в дурке города Новгорода. Получалось, что малец не по годам умен и находчив, раз сумел запрятаться так далеко и глубоко; но с другой стороны, Ванда начала догадываться, что Егор вовсе не так силен, как его наставник истопник, раз несколько лет мальчик болел и считался сумасшедшим.

Но однажды Ханна при очередном обсуждении будущих баталий хвастливо заявила (и сестры энергично ее поддержали):

– Да мы втроем вашего Егора оттрахаем, он тут же и загнется, и никаких заклятий-треклятий не понадобится!..

– Дура, замолчи, замолчи, убью! – совершенно внезапно рассвирепела ее мать. – Не смей такое говорить, а то сама на себя беду наведешь. Семя колдуна, кровь колдуна, тело колдуна прокляты для вас навеки. Если ты переспишь с ним, или выпьешь его крови, или даже воды выпьешь из той же посуды, вместе с его слюной, то сама станешь проклятой. И его сила, и наша сила изгонят тебя. Ты станешь отверженной, ты станешь невесть кем, и ужасна будет твоя участь! Запомните все трое, – он для вас самое ужасное исчадие, бойтесь даже прикасаться к нему!

Выпалив всю тираду, растолстевшая до полного уродства Ванда отправилась на конюшню, где два раза в неделю трахала угрюмого конюха, а дочки еще долго шушукались между собой. Так что сомнений в том, что с ней произошло что-то страшное, у Малгожаты не было. Она перестала быть ведьмой, но и не стала человеком, а кем, еще предстояло узнать. И когда она не успела до прихода Егора передать Молчанке свое главное открытие, – то, что Егор не черный, а белый колдун, – сама Малгожата почти не расстроилась. «Ай, – вяло подумала, свалившись на пол от его тычка, – будь что будет. Всем на меня плевать, и я на них с большой высоты...»

Тем не менее, если бы Молчанка успела узнать, что Егор является белым колдуном (то есть пробавляется белой магией, с помощью которой навредить ведьмам было весьма проблематично), да вдобавок настолько немощен, неопытен и туп – а для Малгожаты с ее воспитанием это было ясно сразу, – все в этом противостоянии могло бы обернуться по-другому. Не для Малгожаты; ее все меньше заботили проблемы Егора, а тем более ее сестер. В ней самой, в ее теле и в душе что-то происходило, видоизменялось, и все интересы девушки неуклонно сворачивали в сторону самопознания.

До сих пор все три сестры, вместе с бабкой Вандой, считали его черным колдуном: то есть, колдуном потомственным, владеющим не только переданным от истопника даром, но и собственной природной силой и злобой. Черный колдун не мог размышлять о добре и зле, как не могли этого делать и сестры – купальские ведьмы; черный колдун, иногда того не зная, черпал средства, силы и знания из любых, самых грозных и опасных источников. Белого колдуна Егора, грубо выражаясь, сестры могли взять голыми руками.

Как ни странно, страшный пожар в клубе, во время премьеры «Гамлета», сослужил Егору добрую службу. Сестры посчитали, что, увлекшись обустройством засады в клубе, заманив и заставив работать на себя его «пассию» Фелицию, – они сами попались в грандиозную ловушку, устроенную мерзким колдуном. Так он и планировал: заманить всех трех в клуб, вывести на сцену, чтобы обрушить затем на них пламя пожара. Стихия огня была враждебна купальским сестрам, поэтому спасались они трудно и мучительно, а самая недалекая и неистовая из них, Герла, сильно при том пострадала. (Когда спустя малое время колдуну в руки попалась Малгожата, две другие впали на какое-то время в дрожащий ступор. А Герле еще нужно было лечить собственные ожоги и увечья.)

Напоив ее снотворным отваром, Егор ушел на встречу с братом. Полуголодная девушка проспала два часа, затем встрепенулась и вскочила с постели, встрепанная после кошмарных сновидений. Самый последний сон был мучителен: снилось, что обе сестры дотянулись длиннющими руками до ее головы, ухватились за концы нитей или нервов и тянут эти нити к себе, чтобы узнать дорогу к ней, а ей очень больно, и никак не может их руки от своих нитей оторвать.

Она с трудом, шатаясь и постанывая, слезла с кровати, пошла по стеночке на кухню, надеясь найти съестное или хотя бы укрепляющее питье. От голодных спазмов болел и громко урчал живот. Кружила голову толчками в виски пульсирующая убыстренная кровь. Села на табурет, привалилась ничком к столу, чтобы прийти в себя. Старалась вспомнить другие сны, – сны были очень важны для нее, по ним можно было разгадать ближнее будущее, избежать многих опасностей.