Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Она хотела замуж и хотела родить законного ребенка; то не было ревом неудовлетворенного пышного тела, – Машка, подобно всем поселковым, шебутным и простым девкам, не заботилась о сбережении какой-то там девичьей чести. В кавалерах и сожителях у нее побывало больше десятка холостых и женатых мужиков; с кем хотелось, с тем на травке валялась. И долго мнилось ей, что живет, как хочет, в полное удовольствие. Но вдруг, неизвестно как, в какой тайне выткавшись и скопившись, обмотала Машке голову и душу серая, плотная паутина тоски, расхотелось Машке так жить-веселиться. А людская молва и свой же скандальный характер дело сделали – не было у нее женихов. Можно было попробовать все сначала, в новом месте: она так и поступила, уехала в Зеленогорск (городок по пути в Питер), на фабрику, два года жила в тамошней общаге; жила, ждала, блюла себя, как получалось, да вдруг поняла – и там не выгорит. Что-то в ней самой было вкривь-вкось, мужики попадались на халяву да на пироги, а всерьез ни одного. И ее напугало созревшее желание вешаться: ни рожать без мужа, ни жить бобылкой она больше не имела сил. Тогда она вернулась в Семиозерье, дождалась осени и пошла к колдуну. Ведь он имел дело лишь с поселковыми и только летом-осенью; поговаривали, осенью-то колдун был чуток подобрее...

Примеряясь к постройке жилья, колдун, видимо, нашел и расширил, углубил чью-то яму (волчью нору или берлогу медведицы): укрепил стенки плотно сбитыми перегородками из тонких жердей, пересыпал дно крупным песком, оберегаясь от земляной сырости, а сверху настелил широких досок. Песок слышно похрустывал, когда подруги влезли в хижину, скрючившись в три погибели, чтобы протиснуться в низенькую маленькую дверцу. Машка ростом-то не выделялась, но когда разогнулась внутри, уткнулась головой в потолочные бревна, с которых ей на прическу и на пол посыпалась труха и прелая солома. В тесном помещении места хватило на две лавки, небольшой столик у стены, по углам валялся хозяйский скарб, к потолку крепились всевозможные мешочки, тряпки и пучки сухих трав, щепок, листьев и ягод. В печурке, сложенной из камней и кирпичей, с открытым очагом, трещали горящие березовые поленья; в подвешенном на железном пруте котелке, с густой сажей на боках, булькала вода, – в сером вареве всплывали и вертелись малоаппетитные лохмотья, не разобрать, трава ли, рыба ли, или еще чего. По слухам, мяса колдун не употреблял.

– Ну и чего вам понадобилось, барышни, – спросил, встав у входа за их спинами хозяин; чтобы уместиться стоя, он сильно сутулился и склонил голову набок, а черные глаза, как упрямые жуки, лезли и грызли девок, суля недоброе.

Сразу же порушился теплый уют, прибравший было измученных мокрых путниц. Машке очень не хотелось размазываться жидким оладьем перед хозяином, и она постаралась сохранить суровый вид.

– Она тебе все объяснила, – сказала Машка, указав на съежившуюся у огня Оксану. – Помоги нам замуж выйти.

– За любого или как? – насмешливо спросил колдун.

– За доброго, – тихо уточнила Оксана, хотела добавить «чтоб не пил», но сразу убоялась лишку требовать.

Колдун покряхтел недовольно, отвернулся, сел на лавку, о чем-то размышляя. Не вставая, дотянулся до очага, снял котелок с варевом, отставил, повесил на угли чайник; надрал с сухих пучков на стенах шелухи и высыпал в чайник, и из мешочков чего-то кинул – сразу запахло болотной вонью. Девушки следили за его лицом, пытаясь сквозь мрачность угадать его решение.

– Ладушки, попробуем, – сказал колдун. – Чего с собой захватили?

Из корзины и рюкзака они достали вещицы, которые советовали иметь в таких случаях опытные бабы: обе принесли по старой (обязательно нестиранной) и новой, ненадеванной, ночной сорочке; по домашнему истрепанному венику, у Машки это был свой веник, а Оксанка украла у заветного мужика, про которого даже Машка толком не знала; пучки начесанных волос, сломанные гребешки, тряпки, листья сирени и ягоды рябины, собранные у своих подъездов; каждая захватила по два банных веника – березовые и дубовые; кроме того, Машка принесла свою косу, отрезанную в шестнадцать лет, длинную, в кулак толщиной. Колдун сразу же взял в руки ее косу, пощупал узлы плетенья, понюхал, одобрительно закивал.

– С этого будет толк, – сказал весомо; девушки облегченно вздохнули.

Буквально за час он сплел из Машиной косы две плетки, заплетая и ее золотисто-рыжий волос, и две пряди с головы Оксаны (под корень, изверг, отхватил, обчекрыжив прическу), и еще какие-то жесткие, толстые прядки черного волоса (чей, не сказал). На плетках делал узлы, обмазывая их вонючим жиром из горшочка; на концах сделал утолщения. Потом они пошли из лощины по берегу озера на другой берег, к болоту, и там колдун приказал им раздеться догола, а сам развел костер.

Солнце так и не появилось; серые, мясистые тучи сгустились над озером, не проливаясь; тучи комаров звенели вокруг подруг, беспощадно их жаля. Мужик жег всю одежду, что была на них в походе: даже новые ватники, даже резиновые сапоги кинул в огонь; черный вонючий дым клубами обдал замерзших, прикрывающихся ладошками нескладных девушек. Он брал щепотью горячую золу из костра и измазал им лица, груди, бедра, ягодицы и ляжки, делая из них грязных уродин. Приказал надеть старые, пахнувшие потом ночнушки, вручил плети и вывел к болотному островку в виду темной озерной глади. Сказал хлестать друг дружку.

По первости ни Машка, ни Оксана не могли решиться на беспощадную порку; колдун начал чернеть от злобы, разразился жутчайшими матерными проклятиями, заскакав по-козлиному, бормоча и кидая в них грязью и камнями. Выхватывал то у одной, то у другой плети и сам хлестал, и крики боли, щелчки крепких плетей эхом отдавались по замерзшей воде, по низким берегам. Он крикнул, что время уходит, и если не начнут, то он их сейчас погонит прочь. И тогда Машка, закрыв глаза, начала первой хлестать подругу, сильнее и сильнее, та вопила, а Машка старалась, чтобы плеть скользила по телу с оттяжкой, рвала рубашку на Оксанке, срывала по-живому кожу, пускала светлую кровь...

Он исчез. Девки разъяренно бились плетями, уже оголившись, потому что вскоре лохмотья одежд свалились к ногам. Они, прикрывая одной рукой глаза, крича невразумительные обидные слова, калечили и мучили друг дружку. И словно бы били себя сами, потому что на каждый удар следовал ответный удар, и кричали, плакали, стонали девки одновременно. Сколько длилось бичевание, они не знали, может быть, полчаса, а, может быть, вечность: кровь смыла всю сажу, намазанную колдуном. Устав, обессилев, они падали, вставали на колени, скользили в разбуровленной топотом жиже... Пришел колдун, сказал, что доволен; и отнес их (сами идти не могли) в натопленную за это время баню.

Под баню он приспособил старый, заброшенный охотничий сруб. Перестелил пол, заткнул мхом щели, разворотил печурку, устроив каменку. Их уложил рядком, на широченном полке, сам разделся до пояса, сел на пол и ждал, пока они нагреются и распарятся в тяжелом раскаленном духе бани. Он лил на камни то ли квас, то ли брагу, с запахом дикого хмеля и горькой смолы. Девки стали изнемогать от ожога исхлестанных тел; Машка беззвучно плакала, с трудом глотая воздух в пекле; Оксана зашлась истошным криком, катаясь, пиная подругу, пытаясь встать и наброситься на колдуна, но сил не хватило. Изо рта у нее полезла желтоватая густая пена. Потом они обе смолкли в обмороке. Колдун облил каждую брагой из ржавой консервной банки, – и боль понемногу начала стихать. Он замочил в браге веники и начал их отпаривать попеременно дубовыми и березовыми пучками; это тянулось очень долго: он вроде и не усердствовал, похлопывал, тряс мелкой дрожью по телесам, на вениках еще держались последние листы. Он внес два ведра с ледяной водой из ключа и окатывал им то руки, то животы, то путаные волосы, – и непрерывно бормотал... «изыди, кровь-кручина, слизь-мертвечина, желчь-зараза и вражда из глаза...»

Думать Машка не могла, едва ощущала, что с ней делают, сквозь толстую ватную оболочку забытья. Она радовалась, что исступление, боль, шум, унижение позади, что ее вымыли, – чистая, свежая, мягкая радость разлилась по телу.

В очередной раз она очнулась, когда колдун опускал ее в озерную воду, на песок у берега, чтобы вода не заливала лицо. Мягкому и горячему телу стало холодно, но Машка с готовностью приняла и холод, просто ждала, когда привыкнет, и когда покой снова устоится и заполнит ее. Рядом то ли в обмороке, то ли во сне распласталась, как лягушка, нагая Оксана, мелкая рябь волн шевелила ей голову и худенькие обмякшие грудки. Машка перевела глаза на свои черные, сморщившиеся от озноба соски; ее груди вдруг напряглись, а снизу стал подниматься горячий вал крови; она схватила склоненного колдуна за руку, потянула на себя, целовала в заросшую седым кучерявым волосом грудь; он попытался вырваться, но не устоял и повалился на нее, сам погрузился в воду; и, оплетая его ногами и руками, она уже не дала ему вырваться...

И снова легла на лес ночная темень; девушки ушли обратно, в ночь, к болотам, к седым лишайникам на омертвелых ветках и к пушистым мхам и вереску на пустошах. Между собой не говорили, не делились пережитым и обретенным. Шли они легко, как будто их выскоблили, вычистили, и они стали пустыми, заново обретшими себя, без чувств в душе и мыслей в голове. Было лишь в каждой девке созревшее, выстраданное, закаленное болью, страхом, жаром и водой желание оставаться такой же мягкой, легкой, чистой. И в будущем только радоваться, согревать кого-то, кого еще не знала. Но девки уверовали, что их суженые вскоре объявятся. А Машка знала про нареченного наверняка еще и потому, что ребеночком успела обзавестись. В ней уже бродило, пухло, вскипало семя колдуна, оплодотворившее Машку, и теперь земля, лес, вода должны были, обязаны были обеспечить ребеночка любящим и трезвым, работящим отцом.

Колдун их не проводил. Сидел на берегу у затухающего костра и равнодушно смотрел, как они двумя белыми привидениями скользнули в лес к противоположному берегу. Он наказал им идти босыми, в новых рубашках, а по приходу назад, в квартиры, – собрать и безжалостно пожечь все накопленные запасы надеванной одежды, все, вплоть до шуб и шапок. И сказал еще им: ежели намеренно или случайно еще раз объявятся на берегу Собачьего озера, ждет их тут погибель. Потом помазал им губы своей слюной. Слюна была горькая, как хинин, и жглась не хуже кислоты. Бранно крикнул, чтобы убирались поживей. Они шли, босые и тихие, и даже не знали, что колдун напрочь забыл о них, глядел на озеро, на берега, на темнеющее облачное небо и то ли думал, то ли спал, уставившись вдаль пустыми, тоскливыми глазами.

2. Жар и холод октября

Осень привычно мочила и знобила жителей города Петербурга, осень укутывала их в теплые куртки и штаны с подкладом, в длинные юбки и непромокаемую обувь. Осенние злые ветры рвали и разбрасывали мокрые гниющие листья, мурыжили на газонах отмирающую траву, сыпали и сыпали с неба на дома, на асфальт, на машины щедрыми горстями холодную зеленоватую воду. Переполнилась и пенисто волновалась Нева. Люди ходили слегка оглушенные, вялые, как рыбы после варварских взрывов динамита: еще пару дней назад эти люди смотрели по телевизору одну и ту же картинку с высоченным кубом серого многоэтажного дома, в окнах машут красными флагами и потрясают автоматами обитатели дома; а снизу к дому сползаются боровчатые жабы с хоботами – танки, хоботы вздрагивают от выстрелов, клубы черного дыма и желтого пламени закрывают дом, затем рассеиваются, летят вниз осколки бетона; и снова грохот, снова взрывы, и уже окна сочатся огнем и копотью пожара...

Но жизнь в притихшем северном городе шла дальше. Ремонтировались и по-новому приукрашивались особняки на протяжении всего Невского проспекта; размножились и сделали город пестрым, цветастым рекламные надписи, плакаты, витрины. На Большом проспекте Васильевского острова внезапно, за одно лето, доделали дорогу (а до того ее рыли и калечили лет пятнадцать). Пошли по проспекту троллейбусы, автобусы, легковые машины, и в сквере, что был разбит около 25-й линии, попортился от их газов воздух.

Был тихий вечер, накрапывал дождь, изредка налетал с Финского залива северный ветер, прохаживался по редеющим кронам деревьев и исчезал в проемах прямых улиц-линий, ведущих к реке. В глубине сквера, в удалении от аллеи с клумбами и последними прохожими и собачниками, на лавочке вечеряли трое собутыльников.

Один из них, дряхлый старик, сидел, неудобно привалившись боком к дощатой лавочной спинке, будто бы оберегая задницу с болючим геморроем. Грузный, бесформенный, как свинья на убой, он был в сером, великоватом и явно с чужого плеча плаще; из-под распахнутого плаща на обвислые черные штаны вылезло брюхо, будто тесто из кастрюли, обтянутое клетчатой майкой. Дождь шевелил на полысевшем черепе старика редкие, длинные и сальные пряди седых волос.

Постукивание капель по асфальту, по раскисшей земле, по опавшей листве и кляксам черных луж напоминало ворчливый шепот подъездной старухи вслед неугодным соседям. Сквер все более пустел, темнел; вдали, за высаженными вдоль цветочной аллеи елями, чернела мокрыми досками и фанерой большая заброшенная эстрада. Два бродячих мокрых пса с поджатыми хвостами кругами носились вдоль чугунных решеток, ограждавших сквер, на их лай и кренделя догонялок смотрели из окон примыкавших к скверу больничных корпусов люди с желтыми, измученными хворью лицами.

На другом конце лавки сидел более приличный пожилой гражданин, в черной плащ-палатке без карманов и в розовом беретике, его начищенные офицерские сапоги блестели от капель дождя. Между сидящими лежала намокшая газета, облепив брусья скамьи, на газете стояла бутылка, на треть наполненная водкой, лежала краюха хлеба, прикрытая мутным целлофаном. Под лавкой валялась еще одна, опорожненная, бутылка из-под водки.

Старик жевал хлеб беззубыми деснами, подбирая с ладони отщипленный от краюхи мякиш. Крошки сыпались на его брюхо, колени, на лавку. Приличный сосед неприязненно наблюдал за трапезой старика.

– Ну как, поповская душа, тебе на сегодня хватит? – сказал он старику.

– Не писай кипятком, начальник, – отозвался дед почти трезвым голосом. – Еще и третью раздавим...

Шацило (который как раз и являлся приличным гражданином) перевел недовольный взгляд на третьего собутыльника: мужичонка гопницкого вида с безумными воспаленными глазами только что вышел из-за ближайшей елки, застегивая на ходу пуговицы ширинки на рваных мокрых брюках. Гопник что-то напевал на ходу, садиться рядом с дедом не стал, просто прислонился к березе возле скамьи. На нем морщилось тесное, старомодное пальтецо из крапчатого коричневого драпа, на ногах хлюпали настоящие валенки в галошах, будто бы гопника только что перенесли в Питер из блокадного Ленинграда. Просто так, или дразня Шацилу, гопник задрал голову и звонко, умело кукарекнул. Затем гопник хохотнул и показал жестами Шациле, что пора разливать.

– Кто мне теперь объяснит, почему я этого психа не засадил, пока мог, – промямлил бывший следователь, но бутылку взял и разлил остатки в три пластмассовых стаканчика.

Выпили. Старик зажевал хлебушком, а Шацило и Петухов лишь одинаково потянули носами промозглый октябрьский воздух.

Шацило был на пенсии третий год. Кроме этих двоих, попа-алкоголика и психа, косящего под птичку, ему даже не с кем было выпить да посидеть-поговорить. Он жил одиноко, как телеграфный столб в степи. Но и пенсионером баклуши не бил, а пытался служить народу.

До сих пор его достоинство, самомнение были сильнейшим образом уязвлены. Именно последнее нераскрытое дело о пожаре в театре и о бойне в квартире на Литейном поставило крест на его работе в следственных органах. Вроде бы ничего особенного: и по возрасту Шацило давно в пенсионеры годился, и начальников никогда не устраивал норовом, а «глухарей», папок с нераскрытыми преступлениями, нынче у любого следователя в сейфе лежал не один десяток. Но Шацило считал, что именно этот «глухарь», про Егора и про трех сестер, остался на его совести. И решил про себя, что будет делом чести, последним решительным поступком накануне старческой немощи и маразма раскрыть это преступление. И он начал обрабатывать старика священника.

Бывало, что пытался бесхитростно напоить старика, чтобы за один разговор все и выпытать. Но не получалось: старик напивался и начинал нести мистический вздор. Шацило замечал, что как муха в варенье, сам увязает (старательно все запоминая) в байках, шутках и откровениях старика. Но следователь знал, что подследственные всегда его путают, сбивают с панталыку, и в их россказнях нужно терпеливо, умело отделять зерна правды – собирать все обрывочки, ниточки, лепить воедино, пока вся картина свершившегося злодеяния не станет ясной. Старика Шацило на каком-то этапе личного расследования перестал считать преступником, но все еще допускал, что поп проявил преступную халатность или занимался пособничеством. Замечая, что все сильнее путается и пугается историй про кладбища, ведьм, сглазы, культы и жертвоприношения пятисотлетней давности, Шацило иной раз тоскливо мечтал, что старик поймет, в чем состоит его гражданский долг, и скажет прямо: кто устраивал поджог в ДК, с какими корыстными интересами, кто убил Фелицию, зачем три девки ловили Егора и прочее, и прочее. Парня этого, «колдуна» Егора, он охотно бы скрутил и отволок в свою квартирку для обстоятельного, на измор, допроса. Но старик не говорил, где обитает Егор, видимо, действительно не знал.

Зато этим дождливым вечером, после первой бутылки (а Шацило подливал попу побольше, чем себе и Петухову, хоть и обидно было), старик вдруг сболтнул, что две девки-ведьмы тут и закопаны, в сквере!

– Старичок ты мой, давай показывай, где закопал, – грозно убеждал пенсионер. – Сам посуди: жить надо по закону, по-людски, значит. Я сам проведу эксгумацию и экспертизу. Я ведь в курсе, что старшую сеструху твой Егор убил правильно, меня защищал, служителя закона. Ведь до чего здоровая баба была! Я в нее несколько пуль всадил, а ей хоть бы что... Душит и душит, прямо Распутин в юбке. Ты говоришь, что вторая сеструха сама себя порешила, и если экспертиза это докажет, получится, что твой парень кругом невиновен. А трупы преступных девок окажутся у меня на руках. Распишем ход событий, сочиним обвинение, подошьем все документики и показания, и дело закроют! А иначе Егор так и будет в розыске, будет виноватым, и закон неизбежно привлечет его к ответу. Давай, старичок, спасай парня, и себя от подозрений очистишь полностью...

Священник слушал вполуха да похмыкивал.

– Каково это – ведьму или колдуна под арест брать, ты уже сам испытал. Так что за Егорушку не беспокойся. Одного ты никак не разберешь, что впутался в историю, в которой ни советские, ни римские, ни даже христианские законы не действуют. И ты тут вовсе не страж и не судья, ты несчастное, ни фига не понимающее существо. Попробуй для почину поверить в ад и рай, в мистическую сущность творящего начала Вселенной... – священник заметил, как нехорошо перекосилось лицо пенсионера, и прервал речь, лишь мрачно добавил: – Не суйся, богом прошу. Сгинешь, лопоча о статьях уголовного кодекса да о следственных экспериментах.

Равнодушный, слегка сонный Петухов подошел к лавке, похлопал Шацилу по плечу, словно утешая.

– Слышал ли ты в роще детское пенье? – спросил сумасшедший у него.

– Мне ваша мистика похрен, – проворчал Шацило.

– Над серебряными деревьями звенящие голоса... – Петухов самозабвенно, с закрытыми глазами декламировал стихотворение, и по его щекам ползли две слезы. – Только плакать и петь, только крылья сложить. Только плакать и петь, только жить...

Шацило подобрал на земле кусок доски, вскочил и замахнулся на Петухова-Птицу. Тот закрылся руками. Тогда следователь помягчел, сел, достал из-за пазухи третью бутылку, откупорил зубами и налил всем по полному стакану. Решил, что не время ссориться. Все выпили, после чего расстроенный режиссер пошел прочь из сквера, извилистой походкой уставшего и пьяного клоуна.

– Ну, колись уже, – попросил старика Шацило. – Где закопали баб? Там?

Он указал рукой через аллею, в противоположный край сквера. Старик подумал и отрицательно покачал головой. Шацило потыкал руками себе за спину, в сторону чугунных решеток и красно-коричневых корпусов больницы. Старик хмыкнул, отметая и это предположение. По замысловатой дуге указательный палец Шацило уткнулся в зыбкий сумеречный контур черной эстрады в глубине сквера.

– Значит, там?

Искушенные глаза бывшего следователя зафиксировали некий мимолетный трепет, скользнувший по мятому, опухшему от водки лицу старика. Тут же помятое лицо энергично задергалось, закачалось, отрицая новую догадку. Старик так раскачался, что чуть не свалился, как лишившийся корней овощ на грядке. Пенсионер отвернулся, чтобы скрыть довольную ухмылку, – теперь он был уверен, что найдет могилу в угаданном направлении. Конечно же, подумал он, именно этот разваливающийся ящик эстрады годится, как надежное прикрытие от людного Большого проспекта; за эстрадой аллея разветвляется на две узкие дорожки, между которыми густо насажены деревья, да разрослись беспризорные кусты сирени, боярки, шиповника, – зелень прикрыла эстраду от дорожек, от Среднего проспекта, можно было начать действовать. Шацило встал с лавки, крякнул от натуги: ноги затекли и налились свинцом, в голове шумело, а перед глазами на миг вспыхнули красные предупредительные огоньки.

– Давай, отведу тебя в подвал, – радушно предложил старику.

– Чего? Нет нужды, выперли меня из подвала. Там новый священник, там уже службы начали проводить... Я чуток передохну и сам, куда мне надо, доберусь. Топай, – сказал старик и закрыл глаза, желая остаться в покое.

Шацило ушел, часто оглядываясь. Старик дремал. Вспыхнул желтым светом единственный действующий фонарь на аллее, разбудив и слегка даже напугав старика. Священник недовольно повозился на скамье, жмурясь на яркий свет, льющийся сквозь ветки с аллеи. Перевел глаза вниз, в лужу, где тоже играли блики от фонаря. Еще в луже копошились дождевые черви: розовые, красные и фиолетовые, они были чистенькими, промытыми водой, и оттого походили на глистов. Изгибались на дне полупрозрачной лужи, словно шаловливые ребятишки в бассейне-»лягушатнике». Старик склонился, умильно разглядывая их слизистые тельца с узорами круглых сочленений и сужающимися концами. А ведь стоял уже октябрь, много дней лил холодный дождь, несколько раз по ночам белили всю землю инеем заморозки, никаких червей не должно было быть и в помине.

Старик сунул пальцы в лужу – вода была ощутимо теплой, как молоко из-под коровы. И из этой лужи, и с мокрой земли вокруг, с прибитой дождем травы и листьев валили клубы густого, теплого пара.

Следователь спрятался за старым, сильно накренившимся к земле дубом (пришлось и самому стоять наклонно, вцепившись руками в грубые складки коры на толстом стволе). С детским удовольствием хитро упрятавшегося пацана он следил за неподвижной тушей старика на лавке. Но старик не ушел, заснул. Шацило разглядел круглую бетонную будку у ограды, с псевдоантичным портиком и фальшивыми коринфскими колоннами. Архитектурные излишества маскировали утилитарное назначение будки: на двух распахнутых дощатых дверях малярная кисть небрежно вывела черным карболаком буквы «М» и «Ж». Из смрадного нутра туалетов изредка вылетали большие синие мухи, по-осеннему вялые и жужливые. В будке была еще одна дверца, в закуток с принадлежностями для садовника, запертая на врезной замок.

Шациле нужна была лопата. Отлучаться к себе на квартиру он не хотел, – спешил по горячим следам ковать железо, т.е. вскрывать могилу. Убедившись, что старик спит, перебежал к будке, перочинным ножичком поковырял в замке и отпер дверцу в закуток. Помещеньице было тесно набито инструментарием, и пенсионеру пришлось повозиться, громыхая какими-то палками, метлами, мешками с песком и солью, граблями. Сперва ему попались вилы с одним отломленным щупом, потом лопата фанерная для снега, две подряд лопаты совковые, лишь затем он вытащил из кучи черенок с штыковым лезвием. Плохая была лопата, короткая и с болтающимся лезвием. Он не стал спешить, старательно покопошился, нашел ящик с гвоздями и молотком, укрепил лопату. Потом сумел запереть закуток и довольный этим (он же не вор, чтобы на разграбление все бросить!) пошел прочь, к эстраде, далеко обходя скамью со стариком.

Обошел эстраду сзади, потыкал штыком лопаты в густые кусты, раздвинул их и шагнул внутрь, в крохотный пятачок свободного пространства под задней стенкой сооружения. Совсем стемнело, и Шацило беспомощно потоптался, не зная, с чего начать. Дождь смыл почти все экскременты, оставленные животными и людьми в теплые месяцы, слабый запашок мочи еще висел в воздухе. Под ногами его брякали, ворошились, здорово мешая, завалы мусора. Битые бутылки, консервные банки, бумага, рваные пластиковые пакеты. Было слишком темно, даже вскопав могилу с археологической аккуратностью, он рисковал не различить в темноте костей. Шацило временно отступил.

Он вернулся к лицевому провалу эстрады, в котором, как в раковине, басисто гудел ветер. Взобрался на сцену и внимательно изучил гирлянды проводов и пустых патронов для освещения. Шацило надеялся, что эстрада осталась подключенной к электросети, и искал рубильник. Нашел, перевел рычажок в рабочее положение, пропихнул один из патронов с проводом сквозь дыру в задней стенке. Сбегал и вывернул в женском туалете лампочку, замазанную от воров красным. Вернулся к месту предполагаемого захоронения и ввернул лампочку в патрон. И лампочка засветилась тусклым розовым ореолом, почти не рассеивая фиолетовой тьмы.

На задней стене, на полосатом фоне дощатых планок с отсыревшей шелухой зеленой масляной краски Шацило разглядел большие, по два метра в высоту, советские плакаты. Девушка и парень в белых джемперах, с розовыми младенческими лицами, оба атлетического ширококостного сложения, взирали вперед и вверх, под ними росла ядреная, мичуринская, не иначе, пшеница, за спинами стоял комбайн. Был еще космонавт, одинаково похожий на Гагарина и на Марлона Брандо, в большом шлеме, который наблюдал за стартом маленькой треугольной ракеты (видимо, боевой) с огромным шлейфом пламени. И какой-то чиновник с усиками, в длиннополом пиджаке, предупреждал, подняв руку: Советские правоохранительные органы стоят на страже интересов трудящихся масс! Да, это он, Шацило, был этим стражем. Он всю жизнь вкалывал, глотал пыль и спертый воздух тесных кабинетов, терял здоровье и нервы в общении с уголовным отребьем, спасал чьи-то жизни и восстанавливал законность. Он так много делал для страны – а страна забыла о нем, сделав его жалким стариком с нищенской пенсией...

Он не раскис, он посуровел. Поплевал на ладони, подражая какому-то киногерою, крепко взялся за черенок лопаты. Разгреб мусор, чтобы чистая земля и захороненная плоть не смешались с ним, и начал копать. Обозначил канавкой фронт работ: полукруг земли, метра в три диаметром, примыкавший к фундаменту. И пошло дело, вскипели и лопнули первые пузыри мозолей на его пухлых белых ладошках, летела прочь неподатливая, плотная и путанная корнями, камешками земля. Он снял пласт чернозема, пробился сквозь тугую, как пластилин, глину, добрался до рыхлого, с песочком, суглинка... Шацило не мог вспомнить, когда в последний раз вот так, всерьез, брал в руки лопату. Он наслаждался копанием, почти забылся, боль в руках и в спине ему не мешала. Он мечтал, что вскоре бросит все, будет жить в деревне: а там нужно копать огородик, разводить свиней, кроликов, по вечерам на околице толковать с соседскими мужиками. И дышать травным, здоровым воздухом, глядеть на садящееся в лесок солнышко, а пастух заводит в деревушку стадо, и коровы с мычанием спешат по родным стойлам... может, и сам коровку заведет, ведь силы и интереса к жизни у него еще в достатке!

Старый священник проснулся снова, продрыхнув часа три, лежа ничком на лавке. Оторвал опухшее лицо от досок, сел, вспоминая, где он и почему. А когда вспомнил пьянку, разговоры с Шацило, ощутил, что мир вокруг неуловимо и окончательно переменился. Трещала, как сухая деревяшка под дрелью, его головушка. Стреляло в левом ухе, наверно, ветром продуло, пока спал. Но ему было так плохо, беспокойно, что старик догадался – не в похмелье причина.

Вспомнил свою оплошность – брякнул следователю, что девки в сквере закопаны. Священник с некоторой надеждой огляделся, но пьяных сотоварищей не обнаружил. Было пусто и темно. С треском рвались в небо оголяющиеся ветки дубов и кленов. Ветер гнал по земле листву. Густой пар, наподобие тумана, колыхался в скопище кустов, в рядах дрожащих ярко-зеленых елочек вдоль аллеи. Серые дорожки пара тянулись к горящему фонарю, там ветер их слизывал и уносил к низкому, темно-серому небу. Старик поднялся и тяжело пошел к черному чреву эстрады по асфальтовой дорожке. Обогнул ее, с замиранием в груди заметил в кустах сочащийся красный свет лампочки. Продрался к задней стенке, где бугрились кучи свежевскопанной земли. Он поднялся на земляной вал и склонился над ямой, внутренне содрогаясь, потому что именно здесь и была расположена тайная могила.

В глубине ямы, как в жерле вулкана, потревоженно плескалась вода, а точнее, жидкая грязь. С мимолетным облегчением старик подумал, что усердный Шацило повредил трубу теплоцентрали и убежал, испугавшись. Но это была не такая грязь: слишком густая для лужи с горячей водой, маслянистая и очень светлая. Больше всего по цвету она напоминала человеческую блевотину. Грязи было мало, она даже не прикрывала две человеческие ноги в начищенных офицерских сапогах, которые сами по себе тоже шевелились и подергивались, будто в нетерпении, и медленно тонули в желтой жиже.

Словно учуяв старика, обеспокоенная жижа интенсивнее заколыхалась, зачавкала: из глубины ее, тесня ноги, вылезло несколько больших пузырей, они гулко лопнули на поверхности и обдали склонившегося старика зловонием густого сероводорода. Священнику показалось, что ноги живы, они сопротивляются, это сражается там внизу Шацило. Старик сполз по рыхлой, скользкой стенке ямы вниз и попробовал дернуть за один сапог, – сапог легко слез с ноги, вместе с голубой фланелевой портянкой, а в жиже осталась торчать босая нога в обмякшей штанине, и на стопе быстро шевелились все пять пальцев.

Жижа окончательно разволновалась, вскипела и заплескала. Вся яма, весь кусок земли позади эстрады зашелся ходуном в частой тряске; перепуганный старик полез вверх на четвереньках, боясь даже оглянуться. Когда он вылез и обернулся назад – тело уже исчезало в дыре вместе с жижей, продвигаясь частыми рывками, как если бы его тащил на себя огромный зверь из невидимой норы...