Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Кошмар заставил старика протрезветь в несколько минут. Все его рыхлое тело предательски ослабло, паника кружила голову и била по мозгам излишками адреналина. Он, невразумительно причитая, продрался сквозь кусты, расцарапал лицо и руки о ветки шиповника, выскочил на освещенную аллею и помчался прочь, нелепым старческим галопом. Коленки его стучали друг о дружку; он запнулся о бордюрчик и с размаху полетел, как камень из пращи, на клумбу с кустами садовой хризантемы и астр. Больно ударился грудью и животом, защемило сердце. Старик осторожно перевернулся на спину, чтобы не наваливаться всем телом на изношенный трепещущий насосик в груди. Так он лежал, струйками впуская и выпуская через губы воздух; астры пахли кладбищем, украшенными гробами, цветочной водой для отбивания запаха мертвых тел. Поп думал о том, что в луже шевелились черви, и от мокрой горячей земли валил пар, а вскрытая могила сестричек засосала несчастного упрямого следователя. Все сходилось к одному, к тому, чего не могло, не должно было случиться. То, против чего он выстроил, уродуя и кощунствуя, свою жизнь, связался с колдунами, загубил душу, мечтая спасти город и людей.

А город давным-давно, если не всегда, не был христианским. Как нигде, здесь кишела нечисть; люди в большинстве своем хранили покорную, дремотную верность пионерским и комсомольским положениям атеизма, – и получалось, что священник ошибся, зря старался, проиграл...

– Господи, господи, дай мне силы, вразуми и обнадежь, и наставь на путь истинный, – шептал престарелый отец Димитрий, истерзанный, больной, похмельный, лежа на цветочной клумбе; цветы угрожающе раскачивали свои мохнатые сочные стебли, закрывая бутонами от него темное безгласное небо.

И тогда он расслышал этот стук.

Звук доносился со всех сторон: приглушенный, однообразный, будто бы тысячекрылая стая дятлов уселась на деревья и принялась зачищать дырки в коре; или это был звук каких-то колебаний, резонанс, – потому что старик ощутил, как мелко затряслась под ним горячая почва. Он посмотрел на куст хризантемы: покачивались темные изрезанные листья и тяжелые соцветья желтых и бордовых лепестков. Пар валил от земли все гуще, сквер словно провалился в густой туман; но больше всего старика пугал стук. Стук становился отчетливей, громче, парной воздух хорошо разносил все оттенки шума: можно было различить, что это деревянный стук, как если бы щелкали барабанные палочки, или ломали сухую веточку. Да, стук стал сопровождаться треском.

Старик, все еще оберегая трепыхающееся сердце, плавно опустил голову к почве, чтобы послушать у самой земли: так было слышнее. Левой рукой он упирался в землю, немного впереди себя. Вдруг что-то несильно, но энергично тюкнулось ему в ладонь снизу. Он дернулся, потом нащупал и поднес к глазам обнаруженный предмет: это была деревяшка, цилиндрик длиной в пять-семь сантиметров, скорее всего – кусок палки или тросточки. Края деревяшки были расщеплены и измочалены, будто сперва ее сжали клыки или щипцы, а затем рвали ее целлюлозные волокна. Старик узнал то, что держал – кусок осинового кола, вбитого им в эту землю либо с истопником, либо с Егором.

Что-то ожило под сквером, освобождалось от пригвоздивших и распявших почву кольев, грызло и дробило эти сырые полусгнившие деревяшки и выплевывало наружу, прочь.

Он пошарил вокруг руками, нашел еще несколько щепок и дощечек, вытесненных из земли. Ему это не почудилось и не пригрезилось. Он встал, перешел через асфальтовый тротуар аллеи, склонился над ворохом опавших листьев, разгреб их и нашел еще несколько осиновых щепок. Нутро кладбища, превращенного советской властью в сквер, пробуждалось и очищалось. Старик затопал ногами, закричал гневно, будто надеялся, что плеснет снизу желтая жижа, поглотит его, и на том все для него закончится.

Ничего не произошло. Потрескивали колья в земле, парила теплая трава, сияли желтые и голубые фонари. Поп пошел к могиле за эстрадой, нашел у ямы лопату и закидал землей могилу. Затем оставил лопату у туалета, а сам пошел прочь.

Он решил еще раз, уже не веря в удачу, но по привычке попытаться найти противодействие языческому Исходу. И обратиться к лону, в котором он был сперва взращен, а потом исторгнут и опозорен, – к своей церкви. Он нашел в кармане плаща бумажку с адресом девушки Петухова, у которой он иногда ночевал в последнее время, и там же оставил чемоданчик с вещами и книгами. Девушку звали Света, и жила она довольно близко, вот-вот сведут мосты, и он попадет к ней. Там вымоется, переоденется в подобающее священнослужителю облачение и, не мешкая, поедет в Александро-Невскую лавру, на прием к настоятелю. Ведь должны еще быть люди, знавшие его, помнившие и уважавшие, которые выслушают и поверят, или хотя бы проверят те демонические истории, которые он собирается поведать... Ну не к иезуитам же или к баптистам ему обращаться за помощью!..

Это был новый костел; зданию, в котором мэр Санкт-Петербурга позволил его обустроить, было две сотни лет; и еще шестьдесят лет назад в этом здании тоже был костел и шла служба. А теперь костел восстанавливался, все стены были голы, ждали росписей и священных убранств; едко пахло свежей масляной и ацетоновой краской, и даже у ксендза слезились глаза, а вечером нестерпимо стучало в висках.

Ксендз Владислав, настоятель нового костела при консульстве Польши и заодно официальный представитель Ватикана в городе на Неве, был нестар, около пятидесяти, слегка полноват, как человек, отвыкший от физической работы. У него имелась небольшая лысина, которая выглядела как тонзура средневековых монахов; на беспристрастном лице блуждала слегка обманчивая мягкая улыбка. День кончался: кроме двух служб, он сегодня обвенчал три пары молодоженов, две невесты были, как минимум, на четвертом месяце; кроме того, приболел коллега, ксендз Пшерзский, и ему одному пришлось в течение часа исповедовать прихожан. И все время находиться в пахнувшем краской зале костела. А затем пришли дети, шумные и бестолковые, ни один не выучил толком заданные три молитвы из катехизиса.

Уже пробили девять старинные часы, прозвенев несколько начальных тактов из «Аве Мария»; смолк новый орган, на котором учился приехавший из Кракова молодой парень, слегка раздражавший ксендза развязными манерами; у ксендза на столе лишь слегка уменьшилась кипа писем из Польши и из Ватикана, на которые он должен был обязательно ответить. И болела голова. Он выпил три таблетки растворимого аспирина, погрел руки у электрокамина и обернулся, когда в комнату из двери, ведущей в большой зал костела, вошел его помощник, старший служитель.

– Przyszedl tensam dziadek[1]1
  Пришел тот же самый дед.


[Закрыть], – сказал служитель.

Ксендз поморщился и вздохнул, но, увидев, как помощник с миной услужливости на лице готовится сам, за ксендза, принять решение, поспешил проявить твердость и сказать:

– To darmo...[2]2
  Это бесплатно.


[Закрыть]

Служитель сложил в умилительном восторге толстое бородатое лицо, сочувственно покивал и сообщил:

– On tu bedzie zo chwiele[3]3
  Он будет здесь все время.


[Закрыть].

Прежде чем сходить за посетителем, он неспешно снял белый кружевной надрясник, как если бы умыл руки при виде чужой глупости. Старик ждал приема у ксендза и вчера, весь вечер, но тогда новому настоятелю костела хватило мудрости не связываться с грязным бродягой. Молча объяснив все это начальнику сокрушенным видом, служитель пошел за гостем.

Сперва ксендз услышал, как дышит этот старик; ксендз убирал бумаги со стола, затем тушил свечи в трех больших канделябрах, – а с улицы послышались чавкающие шаги и хриплое, старческое дыхание измученного человека. Ксендз нахмурился; служитель вел посетителя не через зал, мимо алтаря, а снаружи, темным и грязным переулочком. Хлопнула дверь, что-то предупреждающе буркнул невидимый прислужник, не заходя в покои ксендза. Спустя несколько мгновений в приотворенную дверь протиснулся толстый пожилой человек с обнаженной длинноволосой головой. Не поздоровавшись, старик глянул на распятие под низким потолком и перекрестился; причем сделал это неправильно, на православный манер – тремя пальцами и от правого плеча. Ксендз привык, что поначалу его прихожане в этой дикой стране не умеют ни креститься, ни участвовать в богослужении, но тут он заподозрил другое: старик крестился привычно, как если бы это делал сам ксендз, коротким махом. И не подошел к хозяину костела, даже не поклонился, как сделал бы любой богобоязненный католик. Сразу начал стаскивать с себя мокрый, слишком тесный в плечах плащ, оставшись в черной плотной рясе и с большим золотым крестом на груди. Перед ксендзом стоял то ли безумный, то ли пьяный православный священник.

– Прошу пана, – ксендз встал из кресла у камина, показал старику на стулья; подошел и сам присел в небольшом отдалении от странного гостя.

– Ты по-русски могешь? – фамильярно и с некоторой наглостью полюбопытствовал старик.

– Очень плохо, и имею мало времени, к моему сожалению. Боже ж ты мой, у ксендза много, много забот, – слегка всплеснув руками, нажимая на шипящие согласные, проговорил хозяин.

– Давай чтоб сразу без утайки, – сказал глухо странный старик. – Ты, ксендз Владислав, в своем Ватикане всяким тонкостям этикета обучен, и как сумасшедших отшивать, ты тоже знаешь. Но знавал я такую семью Дубовских в тридцатые годы, жили они со мной рядом на Васильевском острове, на набережной за Горным институтом, такие добропорядочные набожные христиане...

Ксендз чуть нервным жестом руки прервал старика.

– Да, я их сын. Я могу вести речь на русском, но мне это малоприятно, если вы в курсе истории моей семьи. Говорите, я буду слушать.

Отец Димитрий тоже помнил, что родителей мальчика в 39-м выслали в Сибирь, и прежде чем вернуться в Польшу, а оттуда попасть в школы Ватикана, ксендз имел время невзлюбить русский язык.

– Quaeso narro...[4]4
  Пожалуйста, говорите.


[Закрыть] – нетерпеливо бросил поляк и пристально глянул в глаза слишком осведомленного гостя.

– Я был настоятелем тамошней церкви, – объяснил старик. – Теперь я никто, поп-расстрига. А ты у иезуитов, конечно, обучался; не говори ничего, если так, это даже хорошо. Тогда ты больше подготовлен к моему рассказу, хоть на миг усомнишься в моем безумии. В этом моя последняя надежда.

– В чем, – отрывисто, – по-русски бросил ксендз.

Старик вдруг состроил хитрую сморщенную рожу, словно предлагая глупую шутку, и, нарочито трудно выговаривая слоги, с напыщенным видом (явно передразнивая ксендза) выговорил:

– Defendo patriam meam[5]5
  Защищать моя страна.


[Закрыть].

– Senev, audio[6]6
  Поскольку совершенно неясно, что означают слова, употребленные в таком сочетании, остается догадываться из контекста, что ксендз поторопил собеседника чем-то вроде: «слушаю вас».


[Закрыть], – холодно повторил ксендз.

В последующие три часа он слушал историю острова, языческого могильника и опасности свершения Исхода. Верил или не верил ксендз Владислав, было ли ему интересно, или он дремал под горячечный шепот старика, никто бы не понял. Никаких признаков внимания или нетерпения не проявило его холеное строгое лицо. Когда колдун-истопник впервые появился в рассказе священника, ксендз заметил: «Canis lupo similis est»[7]7
  Собака с волком похожи.


[Закрыть].

И старик, подумав, кивнул.

Когда старик рассказал, как колдун Егор решился обратиться к бесовским силам для спасения ведьмы, а затем схоронил ее, бросил защищать остров и скрылся, ксендз почти с удовлетворением сказал: «Cave canem»[8]8
  Остерегайтесь собаки.


[Закрыть].

Но старик мрачно глянул на него, засопел; попросил кагора, чтобы смочить пересохшее от говорильни горло. По окончании рассказа оба молчали. Ксендз открыл глаза и спросил:

– Quid faciam?[9]9
  Что мне делать?


[Закрыть]

– Do ut des[10]10
  Даю, чтобы ты дал.


[Закрыть], – сказал старик. – Tibi curandum est[11]11
  Вы должны быть обеспокоены.


[Закрыть].

Ксендз встал и пошел провожать посетителя, ведя его на этот раз через зал для богослужений. Там старик остановился у низенького бордюрчика, ограждающего пространство алтаря, и огляделся. Зал полукруглой формы, с двумя десятками стульев вместо аккуратных скамеек для молящихся, был темен. Лишь несколько свечей теплились в алтаре, под большим крестом с распятой гипсовой фигуркой Христа, слегка аляповато раскрашенного масляной краской. Кроваво поблескивали потеки на стигматах скульптуры. За крестом на сырой штукатурке фасада только что написали Богоматерь с младенцем Спасителем. Сильно пахло свежей известью и ацетоном.

Кроме того, в костеле сняли фальшивый потолок, чья плоскость должна была сделать зал пригодным для госучреждения; и теперь вновь открытый купол со стрельчатыми окнами (половина из которых была уже застеклена, а вторую прикрывали жестяные листы) чуть-чуть освещал зал; можно было различить в нем искрящиеся звезды. Ксендз мрачно ждал от православного священника ехидных замечаний об убогости заново открытого костела.

– Причасти меня, если сможешь, ну и если захочешь... – попросил старик, стоя к нему спиной.

– Боже ты мой, а как же, смогу, – с готовностью откликнулся ксендз и лишь затем, мгновением позже, сам задумался, – а вправе ли он причащать православного, да еще и столь грешного человека...

Исчез в ночи старик; ксендз запер костел и пошел переулочком в двухэтажный флигелек, где жил вместе с двумя монашками и помощником; там же польский консул Санкт-Петербурга иногда селил важных и полезных гостей. И тогда, и позже, в постели, Владислав думал о рассказе бывшего священника, нынче алкоголика и душевнобольного. Он сам не знал, поверил ли он, или лишь с некоторым сочувствием и любопытством выслушал занимательную историю.

Еще учась в духовной семинарии Кракова, он интересовался языческими культами славян, даже написал работу о смешении местных культов с истинным учением в первых христианских общинах Восточной и Центральной Европы. Поэтому историческая часть рассказа старика выглядела для ксендза достаточно достоверной: он читал о купальских ведьмах и идолищах Велеса. Кроме того, ксендз действительно был иезуитом (ибо только «воинов Христа» Ватикан решался посылать в смутную и опасную Россию); доктрины ордена учили, велели не соблазняться «просвещенным» или рационально-скептическим подходом к проблеме иных, нехристианских культов и верований. Ксендза много просвещали о сражениях между «старыми богами» и новым истинным учением, – хотя все многообразие язычества сводилось при том к дьявольской изощренности в порождении бесов и иной адской нечисти...

А несколько месяцев назад у ксендза исповедовалась старушка, рассказавшая, что ее дочь наслушалась баб и пошла куда-то на озеро, где колдун ворожил над ней для избавления от бесплодия. Описание колдуна, место действия – где-то под Выборгом, заставили ксендза предположить, что речь могла идти о том самом исчезнувшем Егоре. Старик говорил, что церковь не остановит Исход, нужен Егор, носитель столь же мощной силы, каковая рвется наружу из нечестивого захоронения...

Но все это не складывалось для него в убедительные доводы. Можно предположить: ксендз Владислав утром поехал на Васильевский остров лишь потому, что в его квартире разгорелся скандал. Старая монахиня Гражина, приехавшая в Петербург вместе с ним и неизменно ведшая его хозяйство, невзлюбила новенькую помощницу, русскую католичку Аглаю, недавно поселившуюся в доме, так как ее попросили уехать из литовского монастыря. Старушка не без основания посчитала, что «молодуха» пытается «оттеснить» и удалить ее, перехватывая все дела и излишне рьяно, «не по-божески», угодничая ксендзу. Он отчитал обеих, наложил суточные епитимьи с постом и молитвами. И поспешил уйти. Кроме того, строители предложили ему избавиться от переделок, обезобразивших боковые стены костела. Снаружи они очистили уже несколько медальонов и ниш, в которых должны были располагаться скульптуры святых и две великолепные чугунные птицы – грифоны, найденные в подвале. Внутри зала нужно было очистить от кирпичной закладки шесть пилястров, консоли с замечательным растительным орнаментом; а также подвесить под куполом храма ампирную трехъярусную люстру, копию той, что висела в дореволюционные времена. Но для проведения всех работ костел должен был на неделю прекратить службы. Ксендз согласился, пошел в гараж, вывел новенький серый «вольво» и задумался, куда он хочет отправиться. На встречу со спившимся священником он опаздывал (тот просил прийти в сквер к восьми, оставалось пятнадцать минут), но все же поехал на Васильевский остров.

Старик знал, когда и за что семью Дубовских увезли из Ленинграда. Но не знал, что сына разлучили с родителями, которых зачислили в британские шпионы. Владислав с двенадцати лет жил в новосибирском детдоме; его родители умерли от дизентерии в Магадане, в фильтрационном бараке, – если можно было верить справке из архива КГБ от 1989 г. Ему было за что ненавидеть эту страну. Хотя то, что наблюдал ксендз, приехав в Ленинград 91-го, прожив здесь два года, наполнило его ужасом и скорбью, а ненависть потихоньку остывала. Ведь трудно ненавидеть сирых, убогих и обделенных божьей благодатью.

Через Дворцовый мост, по набережной, сделав круг у Стрелки, под которой сидела огромная римская богиня с отбитыми ступнями и носом, он проехал к Съездовской улице, свернул на Большой проспект и притормозил у 25-й линии. Перед воротцами в сквер стояло два милицейских «форда» с включенными огнями «мигалок». Он заметил, что опоздал на полчаса, поборол неловкость и зашагал по центральной аллее, думая, что старик не дождался и ушел. С опасливым любопытством глазел на деревянную раковину эстрады, громоздившуюся невдалеке.

А старик, вечерний гость и апокалиптический вестник, был уже мертв.

Ксендз был потрясен настолько, что незряче перешагнул через бечевку с красными флажками, натянутую на колышках и турникетах, обошел караульных милиционеров и вплотную подошел к толпе служивых у изгороди, в дальнем пустом уголке сквера. Пока его несколько раз не окликнули, пока лейтенант в камуфляжной форме, с коротким автоматом, подвешенным за ремень на плече, не подошел и не хлопнул ксендза по плечу, – он стоял и смотрел на мертвое тело. А затем поспешно, кивнув и бормотнув извинения лейтенанту, ксендз опустился на колени, вдавливая в мокрую траву черное сукно парадной сутаны и ощущая, как просачивается сквозь ткань к его коже холодная вода, – он стал молиться.

Толстое, короткое тело батюшки лежало на боку, смешно разведя ноги, будто бы, и упав, тело продолжало делать беговые движения. Левая рука его, по локоть придавленная телом, врылась, вцепилась в землю, разорвав дерн и по запястье утонув в черной рыхлой почве. Правая рука неестественно была вывернута назад и вверх, то есть от чьего-то рывка вывихнулся плечевой сустав. Насупленное, ожесточенное лицо хранило печать удивления перед наступившей смертью. Из уха тек, густея и присыхая, ручеек зеленого гноя, запачкавший дряблую морщинистую шею и белый отложной воротничок поверх рясы.

Человек в синем кителе согнулся над мертвым, что-то углядел и с помощью лейтенанта осторожно перевалил тело на спину: из живота старика торчал золотой крест, большой и массивный, он как кинжал, по самое перекрестье был вбит в плоть старика. Удар прорвал всю одежду, вмяв ее в дыру на животе; вытекло немного крови, малозаметной на черной ткани. Крест вбили в живот старика таким образом, что распятие, выгравированное на металле, оказалось перевернутым: Христос по пояс, головой вниз был погружен в плоть убитого...

Следователь в синем кителе разжал кулак правой руки старика: выбрал из-под пальцев какие-то белесые развевающиеся нити, запихал их в прозрачный пакетик.

– Точно, волосы, – расслышал ксендз. – Видимо так: старик защищался и вцепился убийце в голову. В лаборатории мы установим, но пока мне кажется, что это была женщина, почти одного со стариком возраста, седая и неопрятная. Ну и здоровая как лошадь. Посмотрите, у него и лицо, и руки, и шея до мяса ногтями расцарапаны... Нет, ерунда получается, никакой бабе такой удар не нанести!

Одетый в мирское (новенькие плотные джинсы, итальянский свитер из овечьей шерсти, длинная, до колен, теплая зеленая куртка и шапочка с помпончиком), ксендз ехал в заполненном вагоне электрички. Сидел у окна, на жесткой выгнутой скамье из деревянных покрытых лаком дощечек. Было холодно, вагон не отапливался; на полу тряслись и перекатывались лужи черной торфяной воды. Он возвращался из Выборга, где имел встречу (о которой никого не известил, стеснялся и опасался) с одним из местных «целителей». Целитель, экстрасенс, объявивший себя также и колдуном белой магии, посвященным в тайны тибетской медицины, – в общем-то, оказался толковым, спокойным и ненавязчивым бизнесменом с двумя высшими образованиями; с ксендзом он беседовал (по собственному почину, для практики) на английском языке. Он был отлично осведомлен о себе подобных «знахарях» и экстрасенсах по всей области, являлся вроде как председателем профсоюза; говорил, что сообща они смогли решать вопросы с налогами, с легализацией нетрадиционной медицины, страховкой, наездами «братвы». Он рассказал ксендзу, что существует где-то под Каннельярви «дикий», независимый знахарь, про которого толком никто не знает. Дикарь живет в глухом местечке, работает редко и лишь с жителями крошечного поселка, в общем, не конкурент, и его профсоюз не трогает.

Но когда ксендз сел в обратную, из Выборга, электричку, и она добралась до Каннельярви, – он вдруг решил не выходить и не искать здесь колдуна. Электричка тронулась, набрала скорость и помчалась дальше, мимо переезда со шлагбаумом, куцых дачных построек, в глухой черно-зеленый хвойный лес. Окно заливали дрожащие потеки дождя. В вагон после Каннельярви вошли сразу пять-шесть человек. На лавку, где грустил у окна ксендз, подсели двое подвыпивших мужиков: один в плаще и резиновых сапогах, другой в черном демисезонном пальто, в полуразвалившихся ботинках, от них несло дымом и вонью немытого тела. Мужик в пальто развлекал приятеля пошлейшими анекдотами. Ксендз против желания прислушивался к их громкой болтовне; встать и перейти в другую половину вагона он не мог, – народу прибывало на каждой остановке; все пространство между лавками было плотно забито мокрыми людьми, сумками, рюкзаками, корзинами с последней ягодой и подмоченными черными грибами.

– Сошлись два алкаша в парке культуры и отдыха. Сидят на лавке, кемарят, решают, где гроши на новую бутылку раздобыть. Напротив них, на такую же лавку садится чувиха в мини-юбке, развалилась так, все ляжки наружу. Один бухарь другому говорит: ты смотри, у нее трусы черные! Второй объясняет: нажрался ты, кореш, это не трусы, а волосня! Ну, заспорили, подрались, а чувиха знай себе дрыхнет на солнышке. Тогда они встают, вежливо так подходят и будят ее: рассуди, понимаешь, барышня, спор у нас – на вас трусы черные или же вы сами брюнетка? А девка им: Что? А? Да что вы, это мухи, мухи окаянные! Кыш-кыш!..

Оба мужика, да и часть слушателей на других лавках, взорвались гоготом. Ксендз, отвернувшись к стеклу, прошептал неразборчивые проклятия. Мужик в черном пальто перегнулся через товарища, дотянулся и кулаком ткнул ксендза под ребра.

– Что, поп, не нравится история? – спросил у него, широко скаля желтые и черные зубы. – И сам я не нравлюсь, верно? Ведь даже из поезда побоялся вылезти, чтобы со мною побалакать. А я все равно нашел тебя...

Ксендз хотел было крикнуть, ругнуть наглеца, но, разглядев близкую ухмыляющуюся харю, он начал понимать, кто его потревожил.

Черные, неподвижные, сплющенные с боков зрачки колдуна холодно смотрели в смятенную душу ксендза Владислава.

3. Cave canem

Тот ухмыляющийся, вонючий человек с неподвижными тусклыми глазами, что сидел рядом с ксендзом в электричке, острил, прикалывался над попутчиком и над прочими пассажирами, дышал густым перегаром, а затем ехал, развалясь в пустой подземке к флигельку при костеле (содрогаясь и потея, ксендз решился пока поселить его в пустующих квартирах консульства), – этот человек вряд ли имел хоть что-то общее с Егором. С тем Егором – мальчиком, тоскливо озирающимся у разрушенного фонтана в ожидании нападения злобной дочки дворничихи; с Егором – хреновым знахарем, плачущим на кухне, а затем бегущим на вопли умиравшей от смешения кровей Малгожаты.

Может быть, хотя бы Малгожата, будь она жива и добра, смогла бы признать Егора в сутулом, щетинистом и седом мужике с черным от загара и копоти, испещренным складками и морщинами лицом, с глубоко занырнувшими под глазницы зрачками сомнамбулы или дикого зверя. Она или старый, разуверившийся в себе и своем деле перед смертью, священник могли бы напомнить, доказать одичавшему мужику, кем и каким он был и еще мог бы быть.

И когда ксендз не сразу, подбирая тактичные и мягкие выражения, сообщил ему, что священник умер, убит в сквере, – колдун захохотал. Это был короткий, злобный смешок.

– Ну, вот и славненько. Он скверно жил, мучался, каялся, пил горькую... Как только я думал, что встречу старого ханыгу, начнет заново ныть да стращать, мне тошно делалось. А так камень с плеч долой.

После первого года жизни в лесу, на берегу Собачьего озера, он несколько дней подряд встречался там с семиозерским мужичком, мрачным и ревностным рыболовом. Тот с надувной лодки закидывал блесну спиннингом на щук. Увидев и поверив, что Егор ему не конкурент, мужичок оттаял, приходил к лощине, где вечерял у костра колдун, кидал в котелок свежую рыбу, и они на пару хлебали ушицу. Мужичонка говорил о работе, о происках соседей по подъезду, а в основном о бабах, какие они по натуре, сколько их имел, как учился охмурять, держать в кулаке и вовремя оставлять ни с чем. Егор обычно молча слушал, лишь раз обронил:

– Я ни баб этих, ни людей не люблю. Все они суетливые, надоедливые, треплют нервы и мешают спокойно жить. Вот собак люблю, лес, озеро люблю, и чтобы печь натопленная жопу грела...

Кстати, тогда с колдуном жила приблудная собака, черно-белая лайка с хвостом колечком, которую он звал Вандой.

А потом и рыбак стал его раздражать, колдун наорал на него, заявив, чтобы тот больше на его берег озера не приходил. Выгнал лайку – показалась слишком льстивой и доброй. Тогда он искал полного, абсолютного, непроницаемого одиночества, надеялся на одиночество. Чувствуя себя почти счастливым, оставаясь глух, нем и неподвижен (если считать озеро, болото, лес и пустоши в окрестности небольшим замкнутым ареалом обитания). Счастье – неверное слово; он бежал, чурался слова «счастье», подразумевающего нечто веселое, шумное, успех на поприще, чье-либо одобрение или гармонию во взаимоотношениях.

Он искал покоя, неподвижности: он обрел покой и медленно, день за днем, сливался с летним гнусом и комарами, июньским ночным солнцем Приполярья и жарой; с дождями и всепобеждающей сыростью октября; с январской кусачей стужей, когда покрывался голубым инеем мох в щелях бревен землянки и выскакивали прочь сучки; с первыми подснежниками на подтаявших вересковых пустошах... Он достиг покоя и равнодушия, научился без боли, без горечи вспоминать людей и события. Сказать, что колдун смирился, было бы неверно: да, он не болел и не скорбел, но отнесся к прошлому с холодной, расчетливой враждебностью.

Так постепенно Егор начал обрастать, покрываться слоями: мхом, волосом, дымом и сажей, загаром и потливой грязью, коростой тишины и забвения; цепенел, в чем-то уподобившись столетней щуке, которая под своим грузным весом опускается в тину на дно омута, зарастает илом и водорослями, ракушками и плесенью, и лежит так десятилетиями, едва шевелящееся бревно, ни живая, ни мертвая, – спящая. Но это по отношению к людям, к городу, к цивилизации колдун стал отшельником и мизантропом. Лес, земля, скалы, болотная пузырящаяся жижа, черная торфяная вода озера, цветы, травы, грибы, ветви с многообразием их листьев, почек, игл, свежих побегов и засохших отростков, весенние соки и полупрозрачные душистые смолы, густой дух лесных ароматов, – все непрестанно поило, радовало, укрепляло его... И если бы он не был колдуном, если бы сумел изменить свой дар и свою судьбу, – то он бы затих, успокоился и действительно стал мирным безмятежным отшельником.

Сила, присутствовавшая в нем, не выдохлась, не забилась в закоулки тела и извилины души; она копилась, бродила, насыщала угаром плоть и разум, скисала и квасилась, и изливалась тошнотворной желчью. В поиске облегчения колдун, случалось, чудил в лесу (валил деревья, поджигал сухостой, приказывал усиленно и быстро лезть из почвы грибам и травам) и на озере (гонял двухметровые волны, тревожил стайки подлещиков), – но это было нехорошо, глупо и опасно; лес мог оскорбиться, стать враждебным, а колдун вовсе не хотел обижать лес. Тогда он понемногу начал привечать и «обслуживать» жительниц Семиозерья. Заодно бабы обеспечивали его необходимым скарбом, утварью, одежонкой (он никогда ничего не просил, бабы оставляли мешки с подношениями в удалении от землянки, в камнях или подвешивали на деревьях).

Кем он становился, как и зачем менялся, – колдун не замечал и не обдумывал. Незачем ему это было. Лишь когда у колдуна появилось резкое, тревожное предчувствие встречи, он встрепенулся. Вышел из своего дремотного оцепенения и ощутил потребность, необходимость действовать. Кто-то искал его; этот неведомый гость мог рано или поздно найти и переменить, порушить слаженный покой его уединения на Собачьем озере. Колдун не мог пока угадать цели и назначения гостя. Гость не был ему знаком, не был ни Вандой, ни иной ведьмой или нечистью, искал колдуна не для войны, а с просьбой. С ведьмами колдун, кстати говоря, предпочел бы встретиться именно на своем месте.

Ощутив, распознав, оценив соотношение сил и стихий вокруг себя (соотношение было напряженным, динамичным и сулило наворот опасных событий), колдун не стал ждать или прятаться, а отправился навстречу гостю. В дождливый день, пехом сквозь девятнадцать километров леса, бурелома и гати, он вышел к станции Каннельярви. Дождался нужной электрички на Питер, коротая время с мужиком из села Победа, выпили на пару бутылку «Пшеничной» (деньгу выложил новый друг), и колдун впервые за пять лет с удовольствием ощутил себя пьяным. Зашел в нужный вагон, где нахохлился у окна зашуганным мокрым сусликом растерянный ксендз.

И на протяжении этого трудного, длинного дня колдун все сильнее хотел попасть в Питер; зачем, с какими побуждениями и задачами, сам не знал и не хотел узнавать до поры до времени. Он считал, что ему некуда спешить.

Ночь перевалила за середину, когда они добрались до флигелька в Кавалергардском переулке. Поднялись на второй этаж по деревянной скрипучей лестнице. Всполошилась матушка Гражина, все еще отбивавшая поклоны под иконами в молельной комнате. Первым делом накляузничала, что молодуха Аглая дрыхнет, и пост-де не соблюдала, сметаны в холодильнике убавилось, а она, матушка, страшно переживала, куда это отец Владислав скрылся спозаранку... Он как мог успокоил ее, не знакомя с приведенным незнакомцем, разрешил лечь спать, сам проследил, чтобы ушла к себе; затем запер за собой ход на второй этаж и провел колдуна в пустующую квартиру.