Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

ОДИНОКИЙ КОЛДУН

Молодого верблюда пурпуровый горб

в изумрудном дымится котле...

Ду Фу, кит. поэт 700-х гг.

Часть первая. Смерть истопника

1

Когда волосы стали редкими и белесыми, будто нити разоренной грибницы, когда кожа пожелтела и измялась, как оберточная бумага, а глаза слезились сами собой, даже если и особых несчастий не испытывал, – он все чаще и чаще вспоминал прошлое. Ему казалось, что время совершило с ним странную и запутанную ошибку: детство было гораздо важнее и интереснее, чем юность; а юность, соответственно, чем нынешнее взрослое состояние. Может быть, старость примирит со временем, успокоит и насытит радостями его дни и годы? Так до нее дожить еще надо, до старости, а сделать это будет очень и очень непросто. Особенно в том случае, если бездны настроены против тебя, и вид у тебя, тридцатипятилетнего парня, как у дряхлого пожилого человека.

Время у его детства было хорошее. Точнее обозначая: семидесятые от начала до конца в городе Ленинграде, аккурат на Большом проспекте Васильевского острова, где-то между 15-й и 20-й линиями. Время было нашпиговано событиями и переживаниями, как бабушкин пирог начинкой (чтобы и мясо, и грибы, и яйца, и зелень, и много чего еще). Обиды, полученные десятилетним пацаном, были самыми увесистыми, самыми смердячими и болючими. И влюблялся он тогда не реже, чем пару раз за месяц, не то, что во взрослом состоянии. Любил неистово, чаще скрытно, с ночами без сна, с порезами на руках во имя девочки, с драками и засадами, с происками завистников и соперников. И хотел тогда Егор, в десять лет, все знать и понимать. В двадцать лет Егор желал узнать кое-что. В тридцать – не хотел знать и помнить ничего. Да вот беда, знание само уже перло к нему.

Родители маленького Егора жили скромно и тихо. Отец работал слесарем на судоремонтном заводе и являлся потомком репрессированных петербуржцев, оттого заранее был готов довольствоваться в жизни самым малым. Когда его впустили в город родителей (а сам он родился в Казахстане, в памятной ссыльным и лагерным людям Караганде), да еще работать разрешили, он успокоился, возрадовался и ничего от жизни не ждал и не желал. Клевала бы рыба по вечерам на Неве, иногда, да не дорожал портвейн, да мерцали под закатным солнцем купола Исакиевского собора, превращенного в музей.

Мама у Егора служила секретаршей при директоре НИИ, по натуре являлась женщиной честолюбивой, и отсутствие амбиций у мужа начинало ее потихоньку раздражать. А тот еще выпивать стал более явно и постоянно, и показаться с мужем на людях что в кино, что в театре было рискованно. Женщиной она была красивой, с годами не потолстела и не обабилась. Поскольку сам Егор был малорослым, худеньким молчуном, из школы тройки приносил, – маме казалось, что сын унаследовал худшие качества своего папаши, а от нее ничего не взял. И она мечтала о красивой и ласковой дочке.

Непросто жилось пацану. Их двор состоял из пяти старых, дореволюционной постройки кирпичных домов, выкрашенных ржавой охрой и тускло-зеленой известью. Когда-то дома были красивыми (хоть и в прошлом веке в них жил рабочий люд): по углам их висели вычурные башенки, на фронтонах скалились в хохоте головы горгон и атлантов; полусбитые портики и пилястры придавали домам вид какого-то ущербного великолепия. Или это им, жильцам, грезилось великолепие? Дома были дряхлыми, все как один требовали капитального ремонта: с завидной регулярностью обрушивались в квартирах и подъездах потолки и перекрытия, взрывались жижей и вонью канализационные системы, то и дело жильцы сидели без электричества или без горячей воды.

Но жизнь в домах била ключом. В шумных коммунальных квартирах соседствовали, общались и враждовали самые разные люди, семьи и народы. Большинство составляли переселившиеся из ближайших деревень и дальних провинций крестьяне, когда после войны Ленинград обезлюдел и одичал – чухонцы, татары, тертые вологодские и пермские мужички. Были и коренные татары, потомки дворников и извозчиков, нынче попавшие на стройки и в коммунальные службы. Проживали уцелевшие после тридцатых и сороковых гонористые польские семьи, куцые остатки польской колонии Петербурга. Вот немцев не осталось, тех в войну вывезли очень далеко и глубоко, никто не выбрался обратно. Была пара тихих и аккуратных еврейских семейств, в которых детей учили жить нешумно и упорно, тихими мозолистыми шажками добиваясь всего понемногу.

Кипели страсти-мордасти. С вечера пятницы и до полуночи воскресенья рьяно и шумно пили мужики и частично бабы. Нравы портились: с конца пятидесятых взяли моду пить по-черному и женатые, и молодые. Били друг дружке морды во дворе, сперва мужики, а потом и бабы, от старух до мясистых молодок в цветастых ситцевых халатах. Из окон вопили зрители, а детки тем временем перочинными ножиками вскрывали шкатулки с копейками и буфеты с рафинадом и мармеладом.

В пятиугольном дворе, помимо скверика из нескольких старых тополей и груш, поместился подгнивший деревянный флигелек в два этажа: на втором жэк, на первом жила дворничиха, одинокая бабища польской крови и зверского нрава, с тремя разномастными дочками. Дворничиху звали Ванда, и все во дворе – отпетые алкаши, шпана, крутые стервы и старухи-матерщинницы, – все ее насмерть боялись. Потому что каждый знал (и мало кто рисковал вслух брякнуть), что Ванда эта – страшная, суровая, скандальная бой-баба. А еще она гонит самогон поразительной крепости и вонючести, а еще – она ведьма, в любом пакостном деле готова помочь за соответствующую мзду. И не попрешь против, не пожалуешься, потому как хлещет задарма ее самогонку начальник жэка, а по вечерам, не таясь, стучится в ее флигелек участковый милиционер.

Был в сквере высохший мраморный фонтан с изуродованной фигуркой дельфина, была огромная мусорка с двумя железными ящиками, всегда переполненными, и кучей мусора рядом. В дальнем углу двора, за высоченным, с железной сеткой и колючками, забором пыхтел секретный заводик, а со стороны двора к забору притулилась небольшая котельная. Обитал в ней истопник, старый безвредный алкоголик, который дело свое знал (перебои из-за его запоев в водоснабжении случались, но кто здесь жил без греха?), никому не мешал и ни во что не вмешивался; за такой нейтралитет население двора истопника дружно презирало и третировало. А Ванда истопника пуще всех ненавидела – это тоже все знали, строили догадки: чем и когда старик сумел заслужить сильное чувство от ведьмы...

История началась с того дня в конце августа, когда мама Егора поругалась с дворничихой Вандой. До того сам Егор подрался с ее старшей дочкой Ханной. А кличку носила Ворона: черноволосая, с тяжелой мрачной физиономией и большими кулаками. Ворона предводительствовала в компании пацанов-хулиганов. И потребовала как-то, чтобы Егор играл с ними в войнушку, изображая изо дня в день фашиста (на постоянную роль его определила). А они кучей всей станут красноармейцами, будут гонять по двору, ловить и пытать Егора в свое удовольствие. Ханна любила пытки, это она ввела в обычай связывать пацанам руки алюминиевой проволокой и подвешивать их на дереве вниз головой. Были в ее арсенале и более изощренные мучительства. Недавно для устрашения непокорных, вроде Егора, Ханна организовала показательный суд над рыжим котом с помойки. Кот был самым храбрым, не боялся ни крыс, ни бродячих собак (за это Егор его уважал и подкармливал, даже пробовал домой притащить), а Ханна вдруг объявила кота Гитлером, животное долго допрашивали, пытали и били, затем удавили на тонкой леске, привязав к задним ногам кирпич для ускорения казни. Егор несколько часов кружил около дерева, дожидаясь, когда компания Ханны потеряет интерес к совершенному убийству. Пытался улучить момент, чтобы перерезать бритвенным лезвием леску – потому что кот с отрезанными ушами и отрубленным хвостом долго не умирал, пуская из ощеренной пасти пену и подрагивая лапами. Ханна выследила попытки Егора, его самого сильно поколотили, а на следующий день объявили, что назначают его вечным фашистом. Он отказался, тогда компания пообещала гонять его не во время войнушки, а непрерывно. Дело было очень серьезным. Егор даже сходил за советом к отцу.

Отец, вернувшись с завода и наскоро перекусив яичницей с салом, собирался идти на Неву рыбачить; вожделенно ощупывал удочки, спиннинг и длинный сачок, пальцами ворошил в баночке опилки с мормышем.

– Папа, там дети требуют, чтобы я для них фашиста изображал, – грустно сообщил ему Егор.

– А ты что?

– Я не желаю им фашиста изображать!

– Ну так не изображай, – кивнул отец.

Егор кивнул тоже и пошел было обратно на улицу, но тут же его осенили новые заботы.

– А ты их побьешь? – сурово вопросил отца, мешая тому выйти из комнаты с грудой снастей. – Я откажусь, меня тогда поколотят. И будут гонять, не спрашивая, согласен или не согласен. Я им тобой пригрожу, но если не дашь им по морде, они не поверят.

– Не буду я никого бить, – покачал головой отец, – а если они такие дураки, ты не водись с ними.

– Бить будут, – объяснил папе, словно несмышленышу, Егор.

– Ну, защищайся. Главное, не путайся с ними, будь сам по себе. Занимайся своими делами, найди новых друзей.

– Тогда как же Малгося? – спросил Егор.

Отец его вопроса не понял, досадливо поморщился, легонько отпихнул мальчика от выхода и ушел, его удилища трещали, задевая потолки и стены. Егору в комнате было скучно, мама с работы не приходила, он пошел во двор. Изловчился, скрытно пробрался в скверик и залез на старый тополь, на самую верхушку. Никто, кроме него, не мог туда залезть – тонкая верхушка сильно качалась под ветром, и веток на стволе было мало, лишь легкий и цепучий Егор умел так высоко подтягиваться. Чуть позже его обнаружили, пацаны вопили и плясали воинственно вокруг дерева, даже камнями кидали, все без толку, сама Ханна не могла камнем до Егора докинуть. И Егор независимо и свободно качался на тополиной верхушке над всем двором, ощутив себя почти победителем, такой храброй умной птицей, до которой не смогли добраться лисы и волки. Как в офигительной сказке в кинотеатре, «Финист – Ясный Сокол».

А во дворе бегала Малгожата, средняя из дочек дворничихи Ванды, в свои восемь лет первая красотка с черными как смородина глазами и пышными светлыми кудрями. Без нее, без ее сочувственного (как ему иногда казалось) взгляда, без ее улыбок и безопасный тополь, и птичий полет на ветру были Егору не нужны. Но сверху он видел, как вприпрыжку бегает Малгося за Ханной и пакостными пацанами. Малгося ни разу не поглядела наверх, где все сильнее качало на вечернем ветре с Невы одинокого мальчика. Компания играла в прятки. Ханна спряталась в мусорном баке, и ее никто не мог обнаружить.

– Ворона в мусорке! – крикнул злорадно с тополя Егор.

Двое пацанов недоверчиво покосились на него, подошли к ящику и посмотрели: а Ханна, успев погрозить Егору кулаком, с головой зарылась в хлам. Егора на верхушке дерева даже передернуло от противности зрелища – вот уж действительно не Вороной надо было ее звать, а Крысой. Крыс в мусорке было полно. Когда пацаны подошли поискать Ханну, крупные и грязные твари запрыгали из ящиков и зашныряли по кучам мусора вокруг. Пацаны испугались и убрались прочь.

Ханна крыс не боялась, а ее мамаша так вообще любила и приваживала. Не обращая внимания на общественность. Разок по анонимному звонку приезжали санитары с баллонами и опрыскивателями, чтобы мусорку и подвалы ядами обработать, – так запретила, чуть метлой не отлупила. Сказала внаглую – крыс и мышей совсем почти нет, а если и есть, сама разберется. Крысы были главными животными во дворе: мыши еще прятались на верхних этажах и чердаках (где уживались с полчищами летучих сородичей), коты и дворняги удирали от крысиных стай как оголтелые. Смирно посиживали поодаль помойки, дожидаясь, пока крысы нажрутся и уйдут восвояси в теплые мокрые подвалы. Тогда уже одичавшие животные решались кормиться сами, да подраться между собой. Егора, например, страшно возмущала эта несправедливость. Он приманивал во двор чужих диких псов и котов, жертвуя нечастой в их семье колбасой, чтобы чужаки победили крыс. Но в считанные часы крысы усмиряли новичков, иногда запросто загрызая их на страх людям и животным, на радость семейству дворничихи. Истерзанные вонючие трупы Ванда подолгу не убирала с помойки.

А сейчас Ванда развалилась на лавочке: жирная, в грязном затрапезном халате, обнажившем белые тучные ляжки с редким длинным волосом, огромный штопаный бюстгальтер и серые рейтузы. Несколько подобострастных старух расселись вокруг и слушали ее смачные, сдобренные матом и непристойностями истории о былых подвигах. Егору показалось, что Ванда видит его, даже грозит рукой. Он на всякий случай на другую ветку перелез и стал исследовать угол двора, где дымила котельная.

Старик истопник сидел на завалинке, на нижней губе его болталась бумажная трубочка «беломорины». Все пацаны считали его безобидным и глупым, а Егор почему-то думал, что старик хитер и себе на уме. Может быть, это от собственной запуганности мальчик всех подряд страшился? И тут сам истопник задрал голову, легко встретился взглядом с таившимся в листве Егором, махнул приветливо рукой: слезай, мол, ко мне... Егор задумался, покивав в ответ – а вдруг, если это здорово? Он вотрется в доверие, обзаведется взрослым союзником и защитником. Если что, в котельной от врагов спрятаться можно будет. Глубоко вздохнул, чтобы расчистить сомнения, и полез вниз.

Когда спрыгнул на землю, Ханна заметила его, крикнула угрожающе, кинула камень. Егор пригнулся, шмыгая по кустам, замел следы, а потом прокрался к котельной. Настороженно вышел к старику, готовый если что, дать стрекача.

На самом деле, понял Егор, истопник вовсе не был старым. Не старше отца Егора. Наверно, он был больной и одинокий, и стал совсем плохо выглядеть. Редкие сивые волоски, стриженные под полубокс, поблескивали от пота на коричневом морщинистом черепе; какие-то пятна виднелись на воротнике выцветшей цветастой рубахи. На Егора без всякого выражения смотрели глубоко запрятанные блеклые глаза с укрупненными зрачками, колючая седая щетина как плесень укутала худое, изрубленное складками, загорелое лицо. Он весь был очень худой, даже изможденный. Налил себе в стакан из бутылки жигулевского пива, и Егор увидел, как дергаются под тонкой прозрачной кожей на руке старика косточки и узлы сухожилий. Егору становилось все более страшновато.

– Пить хочешь? – глухо, слабым голосом спросил истопник.

Егор кивнул, получил полстакана пива, с любопытством посмотрел, как шипит, истончаясь, в сосуде шапка белой пены. Пиво он пил впервые в жизни, сделал несколько глотков, и лишь потом почувствовал, какое оно горькое. Скривился, замотал головой. Хотя чем-то пиво понравилось.

– Запить надо, – понимающе кивнул истопник. – Сходи в котельную. Там на столе графин с водой. Тащи графин сюда.

Мальчик вошел в котельную.

2

Внутри было гораздо больше места, чем в их коммунальной комнате. Первым делом Егор подбежал рассмотреть огромную топку с двумя дверцами. Вся топка, как чудовищная неправильная бочка, скрипела, сочилась струйками дыма, будто дышала. Металл на дверцах раскалился, светился красным. Внутри глухо и надрывно завывало пламя. Пахло дымом, приятно пахло, как в деревне у бабушки, там Егор мог подолгу нюхать носом около растопленной печи.

Разные, огромные и тоненькие, трубы выныривали из под земли, влезали в котельную со всех сторон сквозь стены. Скрещиваясь, извиваясь, они втыкались одна в другую, а самые толстые подползали к огромному чану над топкой. Трубы были разных цветов: в черной копоти и в белых цинковых обертках, еще выкрашенные синей и красной краской, они напоминали огромный клубок змей, застывших в схватке. В головке Егора слегка зазвенело после пива; ему почудилось, что трубы лишь притворяются застывшими, а сами вот-вот набросятся на него. Он отошел подальше от труб и от топки, к стене. У стены валялся железный лом, мотки проволоки, горбыли и ящики с гвоздями и инструментами. Громоздилась в дощатом коробе груда черного блестящего антрацита.

За выгородкой из двух больших листов фанеры он обнаружил жилой угол: самодельный кривой стол, низкий топчан, обитый вонючим дерматином. Почему-то сильно пахло свежей древесиной, на полу валялась щепа. Егор заинтересовался и нашел груду, прикрытую рогожей. Откинул край тряпки: ровно сложенные колья, метра полтора в длину, все как один остро затесанные, лежали под тряпкой. Егор не удержался, взял на пробу один кол, повертел в руках – он очень пригодился бы мальчику для защиты от врагов, легкий, надежный. Никто бы не усомнился, что перед ними вовсе не фашист, а русский богатырь. Вроде Алеши Поповича. И решил Егор присвоить колышек.

На стенах много было понавешано всякой дряни (так определила бы его мама), сам он догадывался, что это все полезные вещи: картинки из журналов, непонятные рисунки красками и углем на дощечках, палочки, пучки трав и засохшие букетики цветов. Они совсем засохли и шевелились от сквозняка, на некоторых сухих ветках были огромные колючки. Егор многих растений в жизни не видел, и еще они сильно пахли, он чуть не расчихался.

Черный кот, огромный и важный, как какой-нибудь барбос, прошел мимо Егора от топчана к топке, свалился прямо на грязный пол возле раскаленных дверец, выставил жару пушистое белое брюхо. Мальчика кот игнорировал – а Егор не мог глаз отвести, потому что кота он раньше у мусорки или в сквере не видел, и теперь соображал: а что, если кота на крыс натравить?

– Мальчик, тебя ко мне Ванда послала?! – вдруг совсем иным, чем на завалинке, громовым и страшным голосом спросил из-за его спины истопник.

Он недавно вошел в котельную и следил за действиями Егора.

– Сказала, чтобы для нее кол стащил. Так? – старик не спеша шел к мальчику.

Егору показалось, что глаза у истопника стали светиться или сильно увеличились, как у ночных животных. Очень захотелось Егору кивнуть, чтобы отвязался старик, и помчаться прочь, крича о помощи. Но Егор не поддался страху.

– Я, я боюсь Ванду, – сказал он тихо, а потом что-то потянуло за язык, и он добавил. – Но я против нее, она противная!

Что-то щелкнуло, или что-то мелькнуло перед его глазами. Он зажмурился, снова открыл глаза. Противно заверещал кот. Но уже обстановка изменилась. Истопник стал нормальным, стал дряхлым и беспомощным старичком. И глаза его не сверкали, а жмурились, – потому что распахнулись двери топки, и в котельной заиграли отблески пламени.

– Ладно, салажонок, извини, если напужал. Сейчас ты иди домой. Завтра приходи, пивца выпьем.

Егор сморщился и отрицательно мотнул головой.

– Не понравилось пиво? – огорчился истопник. – Ну, не хочешь и не пей. Мне больше достанется...

За дверью что-то затрещало, грузно шлепнулось, загремели бревна завалинки. Послышался треск материи и негромкие крепкие выражения:

– Ах, мать вашу, единственный пиджак... Какого хрена досок понаставили, чтоб вас тут всех к лешему...

В котельную вошел очень странный и непонятный, даже по сравнению с истопником, человек. В черном длиннющем пиджаке со свежей прорехой на боку; на коротких ногах пузырились штаны в светлую полоску. Огромный живот вылезал из пиджака и штанов, как новорожденное чудовище – и в расползшуюся рубашку Егор сразу увидел свинячий пупок на животе пришельца. Лицо было круглое, очень толстое, ни глаз, ничего не увидишь, кроме кончика картофельного носа и губ бантиком.

– Кузьмич, глянь, с чем я сегодня! – восторженно забурчал толстяк.

И вытащил из карманов штанов две поллитровки водки. Тут же наткнулся на обмершего Егора и почему-то мгновенно вспылил:

– Господь с нами, что за шантрапа? А ну брысь! Прочь, прочь, бесенок!

Истопник захохотал. Егор опрометью побежал, обогнув толстого и противного алкоголика, выскочил из котельной, рысью пересек двор и заскочил на свой третий этаж. Там и отдышался. Оказалось, ни мамы еще не было, ни отец с рыбалки не вернулся. Ему дала кусок ржаного хлеба соседка-татарка, Веркой все ее звали, хоть и было ей не меньше сорока. Хлебом Егор и поужинал, запив водой из-под крана. Долго потом сидел, приставив табурет к окну. Комнату отец перед уходом зачем-то запер – а воровать все равно нечего было, даже спиртного не было. Теперь пришлось сидеть, глаза соседкам мозолить, они готовили свои запашистые ужины, громко болтали, хохотали. Некоторые мылись под краном (ванной в коммуналке не было): толстые, задастые, с гигантскими мягкими шарами грудей, из которых выпирали черно-красные соски; из подмышек и низа животов лезла густая черная поросль. Егор давно навидался такого, потому не стеснялся, предпочитая смотреть во двор. И бабы не обращали на него внимания. Когда кухня опустела, он влез на подоконник и смотрел, в окна напротив, что где делается. Как кино, только без звука. И еще старался что-нибудь разглядеть у котельной, ее тусклые огоньки тоже были видны в его окно. В котельной огонь не гас до полуночи. А потом заснул у окна Егор.

Ночью его спящим перенес в комнату отец. Отец сильно напился на рыбалке, он так всегда делал, меняя улов на бутылку у постоянных клиентов. А везло часто, рыбаком отец считался лучшим в округе. Егор просыпался ночью от того, что отец оглушительно храпел во сне, и в комнате сильно пахло перегаром.

Мама Егора в ту ночь так и не появилась.

3

Она вернулась во двор на рассвете. Низкие тучи закрывали восходящее солнце. Сырой, плотный ветер вовсю потрошил тополя и груши. Ни свет ни заря вылезла во двор и Ванда, чтобы до дождя поскрести опавшую листву, пока ее дождем не намочило, не прибило к асфальту. Еще Ванда мечтала, чтобы дождя не было, тогда вечером она смогла бы запалить из листьев огромный костер на газоне. Костры она очень любила. Но тут же первые крупные капли щелкали дворничиху по лбу и по носу, и настроение у Ванды заметно портилось с каждой дождинкой.

Как завидела маму Егора, бросила подметать, уперла руки в боки и закричала на весь двор, пробуждая вместо будильника соседей:

– Как гулялось ночью сладкой? А, соседка? Притомилась или, чай, перышком с перины порхаешь?

– Не твое собачье дело, – раздраженно ответила мама Егора.

– Ах ты, шалава! Это у меня собачье дело? Ты, курва, сука, пся крев! – в моменты сильнейших возмущений Ванда иногда переходила на польский, хотя всегда возвращалась к русскому, заботясь о понимании.

Повысовывались из окон сонные, всклокоченные и в бигудях, головы соседок. Готовились насладиться спектаклем. Поэтому мама Егора попыталась закончить разговор; она шумно набрала в грудь побольше воздуха и с криком «Да я плюю на тебя!» действительно плюнула в сторону дворничихи. И побежала на высоких каблуках к подъезду, спотыкаясь и раскачиваясь на ходу.

Ванда забесновалась, затрясла метлой. У нее закатились куда-то внутрь глазниц зрачки, изо рта летела брызгами желтая пена. Все потому, что от ярости говорить не могла, задыхалась.

– Сгною! Со свету сживу вас всех, курва, падла, не жить тебе, твоему слесарю хреновому, твоему змеенышу... – Ванда бормотала и раскачивалась на месте, как в припадке падучей.

Наконец, вылез из флигеля ее сожитель, участковый. Тоже заспанный, в линялых кальсонах, молча подошел к ней, хладнокровно взял за руку и потащил к флигелю.

Мама Егора плакала у них в комнате. Папа и сам Егор проснулись от ее плача, скандала не слышали. Ничего не понимая, смотрели и ждали разъяснений. Мама же вдруг разозлилась, ничего не говоря, где она была ночью и почему плачет. Отругала их за просто так, пошла завтрак готовить на кухню.

На кухне как раз собрались соседки, обсуждали скандал. Когда мама поздоровалась и подошла к плите, чтобы поставить на огонь чайник и кастрюлю с макаронами, соседки сторонились ее, будто прокаженную. Все были поражены, как это невзрачная, тихая секретарша посмела дерзить Ванде. И многие даже завидовали ей, сами многого от дворничихи натерпелись, но боялись высказать симпатии. Боялись гнева Ванды. Лишь добрая татарка Верка улучила момент, когда кухня опустела, подскочила к маме и затараторила:

– Беги-беги, дура, в ноги ей поклонись. Прощения вымоли. Не убудет тебя, а себя, семью спасешь. Ай, дура ты, дура...

– Чего это мне бояться? – высокомерно отвернулась мама.

– Ай-ай, ни бельмес бала, да? Глупая ты, ничего не знаешь, ни с кем не водишься у нас. Порчу, порчу она на тебя наведет. На тебя, на мальчика, на мужика твоего. Болезни пошлет, мертвых и духов пошлет. Всем тогда плохо станет, и все тебя проклинать станут. Эта баба совсем плохая, с шайтаном якшается.

– Я суеверия, знаете ли, игнорирую. Если пакостить начнет ваша Ванда, найду и на нее управу. Власть у нас советская, милиция пока есть, обломают ей норов-то! – резко заявила мама.

– Ай, совсем дура. Милиция ей постель греет. Власть ее самогонку лакает. Все ее слушаются.

Тут громыхнуло и взорвалось осколками окно. Выбив стекла в двойных рамах, в кухню влетел со двора здоровый булыжник (чуть поменьше головы Егора размерами), шлепнулся на плиту газовую и снес с горелок чайник и кипящую кастрюльку. Макароны рассыпались по полу. Мама и Верка с опаской выглянули в окно: двор был пуст, лишь откуда-то издалека донесся истерический бабий хохот. Война началась.

Сонной, невыспавшейся и раздраженной села за стол завтракать семья Егора. У отца побаливала голова, он хорохорился и притворялся здоровым. У мамы было очень озабоченное лицо, часто выглядывала осторожно в окно, нервно тыкала вилкой в макароны. И почему-то раздраженно говорила Егору, чтобы он ел быстро и много. А он макароны не любил, особенно холодные. И сама она почти не ела с тарелки.

– Двоек в школе много получил? – вдруг спросил у Егора отец; он решил показать, что тоже участвует в воспитании сына.

– Папа, ты чего? Занятия еще через три дня только начнутся, – удивился сын.

Папа сконфузился. Мама смотрела на него молча, со зловещей усмешкой.

– Что, не варит котелок, да? – она как бы участливо постучала вилкой по голове папы. – Вчера нажрался, конечно. Сын оболтус, муж алкоголик, обоим на все начхать. Теперь еще дворничиха решила хамить мне, пакостями грозит. Знаете что? Не желаю я больше так жить! Я уйду куда глаза глядят, – убежденно говорила мама.

– А он уже развелся, или пока обещает? – вяло, глядя в сторону, поинтересовался чем-то отец Егора.

– Вот и развелся! Понял? На коленях умоляет за него выйти. Ты думал, никто на меня и не польстится. Думал, от твоих запоев и я поистаскалась...

– При мальчике нехорошо... – грустно заявил отец.

Мама бросила вилку в тарелку. Снова в это утро взметнулись и рассыпались на линолеуме макароны. Мама заплакала, папа хмуро отвернулся. Егор полез под стол собирать. И завизжал там.

– Смотрите, смотрите! К нам крысы забрались!

Пять или шесть крупных бурых крыс сновали между ножек стола и стульев, сноровисто пожирали макароны. Жильцов они игнорировали. Мама с криком полезла на стол, опять сражаясь с собственными туфлями на высоком каблуке (так и не сняла после возвращения домой). Один каблук сломался, она подвернула ногу и упала на Егора. Сын повалился спиной на пол, ощутил, как под ним копошатся и царапаются придавленные крысы. И сам стал кричать истошно от этой мерзости. Папа смешно прыгал и старался шваброй пристукнуть уворачивающихся тварей.

Егор сумел выбраться из-под тяжелой для него мамы, схватил с кровати расшитую маленькую подушечку и придавил ей ближайшую крысу. Несколькими ударами кулачком оглушил ее, проткнул вилкой и выбросил в окно. И тут же получил жестокую затрещину по затылку от мамы.

– Не трожь подушки! – крикнула она.

Папа успел раздавить двух животных. Остальные поочередно убегали под кровать с низко свесившимся покрывалом. Папа и мама кровать отодвинули: в стене обнаружилась свежая огромная дыра, вероятно, прогрызенная крысами в эту ночь.

– Такую только бетоном заливать. Иначе никак, – почесал в затылке папа.

Мама, ничего уже не говоря, схватила чемодан и стала кидать в него свои платья и лифчики, трусы и всякие бусы и серьги.

– Я не могу... Больше не вынесу, с ума сойду... Пропади оно пропадом, – едва выговорила сквозь слезы.

Папа и Егор переглянулись, никто не решился спросить, чего не может мама. Им обоим казалось, что вины их хватает для любых ее обвинений и поступков.

Так они смотрели молча, как мама с чемоданом выскочила из квартиры. Папа, смурной и вздыхающий, выглянул из комнаты в коридор: коммуналка была тихой и безлюдной. Взрослые ушли на работу, дети ушли во двор. У папы Егора сегодня была ночная смена, вот он и остался, и участвовал в скандале.

– Ты, значит, пока помалкивай, что мамаша нас оставила. Ага? – попросил отец сына. – Глядишь, успокоится и вернется еще. Она горячая очень, и другой, солидной жизни хочет...

– Знаешь, папа, мне кажется по-другому. Мама давно хотела уйти. А сегодня много поводов нашлось, – грустно и серьезно ответил Егор. – Но я болтать об этом не буду. Скажем, что мама уехала к бабушке, поухаживать. Все подумают, она Ванды испугалась, переждать решила.

Они собирались ударить по рукам, но дверь в комнату распахнулась от пинка. Вернулась мама с чемоданом. Хотели обрадоваться, да не успели.

– Я не смогла уйти отсюда! – истерически взвизгнула мама. – Там закрыли наглухо ворота в арках. Выпустите меня, вы все за это ответите!..

Егор побежал на разведку во двор. Массивные старые ворота в обеих арках были отворены к стенам. Он побежал обратно и сказал маме об увиденном факте. Объяснил, что так быстро открыть тяжелые заржавленные ворота никто бы не смог. А мама ему не поверила. Ей просто померещилось, что ворота заперты, и какие-то голоса или существа кричали от ворот ей ругательства и угрозы. Мама плакала, трясла мужа и требовала, чтобы ее выпустили.

– Тогда, может быть, тебя через окна первого этажа на проспект переправить? – сделал дельное предложение папа.

– Хочешь ославить на всю округу? И не согласится никто. Ее же все боятся, это ее происки, ее штучки, я знаю. Польское отродье! Сволочь, над людьми экспериментирует!

– Ты о ком? – не понял муж.

– О Ванде, о ком еще. Ведьма проклятая!

Егор смотрел, не отрываясь, на стену их комнаты. И не решался кричать или говорить, чтобы не нервировать маму еще больше. По стене в больших количествах расползались клопы. Они лезли из щелей и трещин в углах потолка, из плинтусов и дырок в обоях, лезли на потолок, под фотокарточки и вырезанные из «Огонька» иллюстрации на стенах, сыпались на пол. Егор тронул папу за руку, показал глазами на стену. Папа вгляделся, вздрогнул, взял за руку жену и вывел из комнаты. На кухне налил ей из чайника кипятка.