Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Он не знал им названий и того, что думает о его находках научная или хотя бы народная медицина, он должен был сам догадываться, звериным чутьем угадывать, какие именно побеги, листочки, ягоды или корешки ему могут пригодиться – и как именно их использовать.

Тоненькие побеги травки, с бледно-желтым просвечивающимся стебельком и стрельчатыми, собранными в гусиные лапки по три листиками, кисленькими на вкус, годились для обезболивания и хорошего сна; длинные черно-синие нити корешков другой травки, вынырнувшей у корней миниатюрной секвойи, годились для аппетита и смирения желчи в желудке, – проглотив ложку настойки этих синих корешков, Малгожата с удовольствием выхлебала пиалушку с медовым настоем; для нее это было много, и Егор очень радовался корешкам. Из известных ему ранее растений он брал в теплицах мать-и-мачеху, подорожник и одуванчик. Делал смесь из листьев подорожника, кончиков веток хвоща и коры с какого-то колючего кустарника, благоухавшего желтыми мелкими цветочками; замешивал толченую смесь на облепиховом масле и натирал ею тело девушки, чтобы сохли и рубцевались ее чудовищные язвы.

И к началу марта, после двух месяцев ожесточенной борьбы, язвенная напасть стала понемногу поддаваться и отступать: язвы сохли, превращаясь в крепкие корки засохшей крови и гноя, а спустя еще дни и ночи корки стали отламываться, и под ними виднелись нежные, тонкие, как пленочки на крылышках стрекозы, прозрачные пятнышки новой кожи.

Теперь каждое утро он обтирал панцирь из коросты слабым раствором марганцовки, затем мешал и тут же втирал мазь (мазь не могла храниться в смеси), затем менял все тряпки. С улучшением аппетита Малгожата начинала и оправляться, прямо под себя, как тот же младенец, жиденьким поносом. Затем перебинтовывал все ее члены новыми тряпками, кормил и поил девушку. На процедуры уходило около двух часов, и повторялись они по три раза в сутки. В перерывах он уходил из квартиры, чтобы работать и гулять, дышать чистым воздухом. И надеясь придумать иное, радикальное средство для исцеления.

Так прошел март. Тело Малгожаты почти очистилось от коросты, девушка обзавелась новой, чистой и нежной, кожей. Она все еще помногу спала, а когда просыпалась – так же не соображала, где и с кем находится. Безучастно или недовольно смотрела на старания Егора, когда он обтирал ее губкой или кормил с ложки. Кричала и плакала, если ей нужно было сменить белье. Она была еще очень слаба. Иногда Егор требовал, чтобы она пыталась приподняться, размяться, принять в руки тарелку с супом или кашей (приучал ее желудок понемногу к более грубой пище), она послушно старалась это проделать, но тут же изнемогала. Высыпали бисеринки пота, холодели руки, и сквозь стиснутые зубы прорывался утаенный стон. И он отступал в этот раз.

Затем последовал очередной злобный натиск болезней. Как-то утром Егор завершал туалет Малгожаты, пожал ее худенькую, как у мумии, руку, встал и пошел прочь из комнаты. Вдруг какое-то бульканье настигло его слух за порогом, он обернулся: Малгожата лежала на спине, судорожно выгибаясь, раскинув руки, а из горла ее, сбегая двумя ручейками с губ, сочилась алая кровь. Первый приступ кровоизлияния был небольшим, но через двенадцать часов случился второй, а затем периодичность оставалась верна себе. В растерянности он побежал в аптеку. Наткнулся там на словоохотливого старичка-аптекаря, который смачно объяснял, что такое чахотка, как распознавать и лечить туберкулез, как раньше лечились, таскали больных из бани в проруби, и прочее, от чего у парня голова кругом пошла. Купил несколько дорогущих склянок, вернулся, вытер свежие лужицы крови на клеенке, подстеленной вокруг головы Малгожаты. Опробовал новые лекарства на себе – ждал, внимательно замечая, какое действие произведет очередное зелье. От одного, французского, сильно жгло в груди – его и дал в первую очередь девушке. Он все еще спрашивал себя: вправе ли он держать Малгожату в квартире, не должен ли вернуть в больницу? И каждый раз, после изматывающих рассуждений наедине с собой, решал, что это будет еще более верная погибель. Никто, кроме него, не спасет девушку. Ее сестры, они могли бы, если бабка Ванда учила их не только вредоносным навыкам. Но идти к ним, искать их он не мог; он помнил, как и из-за кого сошла с ума девушка из театра, Фелиция, такая ласковая, такая красивая, первая девушка в его жизни. Лучше уж продолжать в одиночестве сражаться с болезнями Малгожаты.

Как-то ночью, выйдя перекурить в узкий проем черного двора, на мощеную брусчатку, он различил, что на мусорной куче возятся две собаки. Одна, упитанная и породистая, вроде как терьер рыжего окраса, оскалила на него зубы, рыкнула пару раз. Егор заинтересовался и подошел к собакам вплотную, потому что в последнее время собаки относились к нему дружелюбно. Терьер зарычал громче и злее, затем пару раз демонстративно дернулся к Егору.

Это было главной ошибкой в жизни пса. Егор отчетливо различил запах псины, влажный, душный, и понял, что ему нужен этот пес, а точнее – его псиный жир. Он сделал два шага к терьеру, протянул руку; пес прыгнул, норовя клыками ухватить за ладонь. Но Егор ловко поддел собаку под морду, стиснув пальцы на шее. Терьер завизжал и забил лапами по его груди. Егор постарался как можно быстрее, дернув второй рукой за загривок бедолаги, свернуть ему шею.

Когда он принес теплый труп в квартиру, то не выдержал и заплакал. Никак не думал ведь, что способен на такую жестокость: убил животное; если бы загодя кто-то предложил, – возмутился бы. А тут все свершилось так быстро и аккуратно, словно на его месте был бездушный манекен: увидел, рассчитал, убил, ловко и мерзко.

Но при этом Егор продолжал делать то, что было нужно: разделал труп, жир выбрал только брюшной, все остальное завернул в тряпку и отнес той же ночью в ближайший сквер, где захоронил. Какой-то импульс подтолкнул его на очередной невнятный поступок: Егор зажег церковную тонкую свечку, поставил возле нее зеркальце и чашку из черного серебра. В чашку налил дождевой воды. Спалил на пламени быстро сгоравшей свечи клок шерсти убитого пса и произнес с тоской:

– Прости меня, я не для себя, я чтобы жизнь ее спасти. Я буду помнить и жалеть тебя...

После этого занялся собачьим жиром. Перетопил на слабом огне, добавив корешков и высушенных трав, понес теплую смесь в комнату, обнажил Малгожату; нанес на две ссохшиеся девичьи грудки и на остальную кожу полученное жирное и черное варево. Видимо, для новой чувствительной кожи Малгожаты смесь была все равно горяча, потому что больная несколько раз пыталась освободиться от потеков мази на груди. Егор удерживал ее руки, пока она не затихла, пригрелась и заснула. Еще неделю он продолжал понемногу обмазывать ее жиром, не забывая и об остальных, уже проверенных на ней же средствах. Когда смесь закончилась, отступила и напасть – кровохарканье у Малгожаты больше не повторялось ни разу.

Прошло несколько дней, и она перестала есть и пить. Словно неведомый злой дух, опытный и искушенный враг с наслаждением проверял колдуна: на сколько дней, на сколько усилий его еще хватит. И был неистощим в придумывании бедствий этот дух; а Егор в очередной раз отчаивался, ничком валился на грязный пол кухни, бил кулаками в стены квартиры, так сильно, что жители второго этажа (на третьем жил лишь он) ответно постукивали чем-то железным по водопроводным трубам, желая дать понять, что готовы к отражению его ярости. Он обмякал, шел прочь, под синее или серое небо, под ночные облака в черном пустом пространстве, чтобы там замерзнуть, освежиться и напитаться новой готовностью к бою.

Он накупил одноразовых шприцев и колол ей глюкозу. Он пережевывал сам рисовую кашу и пытался впихнуть ей в рот эту смесь. Кормил молоком и соками из детской соски. И Малгожата что-то съедала и выпивала, но минут через пять ее тошнило, и нетронутая желудочным соком пища с легкостью прыскала обратно вверх, по пищеводу.

В это время он повстречал и привел к себе Петю Петухова, выпущенного из Крестов. Если бы сам Егор не был столь подавлен, то, во-первых, вряд ли повел бы режиссера к себе пить и говорить, а во-вторых, не стал бы вытворять над тем темные и вычурные фокусы; наверняка придумал бы что-нибудь безобидное. А отправив Петухова в ночной полет с третьего этажа, чтобы отшибить память, Егор теперь сам с содроганием ходил по городу, очень боясь узреть человека-птицу, который с карканьем приблизится и начнет радостно раскланиваться, прыгая на лапках. Но времени на исправление ошибок не было.

Случайно, как всегда, обнаружился рецепт спасения: сырое мясо. Купил у Васильевского рынка с рук, чтобы подешевле, пачку «Фарша Домашнего», решив хоть раз в месяц полакомить себя котлетами. Пришел домой, достал и почистил две последние луковицы, вымочил и размял несколько засохших корок хлеба. Порезал лук, забросил в чашку с фаршем, посолил и поперчил, принялся размешивать вилкой. Но какие-то шорохи отвлекали его от приятных занятий, лишь спустя минуту он сообразил, что шум доносится из комнаты. Если бы Малгожата стонала или бормотала, он бы разобрал эти привычные звуки. А так Егор сразу встревожился. В фартуке, с мокрыми руками он побежал взглянуть на нее.

Девушка сползла с деревянной кровати и на четвереньках, с лицом, полным вожделения, упрямо продвигалась к порогу комнаты. Получалось у нее плохо, руки подламывались, ноги волочились, она преодолела около метра.

– Ты чего хочешь? – осведомился Егор, про себя возликовав, что она оказалась способной на такую активность.

– Дай! – коротко, как лисица, тявкнула с пола девушка.

Она шлепнулась, стукнувшись грудью о пол, но смогла отжаться руками и рывочком еще ближе придвинуться к нему.

– Что дать? Скажи, и я дам.

– Пахнет, – непонятно сказала девушка, снова упала, перекатилась на спину и раздраженно замахала ногами и руками. – Еда! Дай, чем пахнет.

Егор с шумом вобрал носом воздух комнаты, стараясь понять смысл ее слов. Пахло чем угодно: кислым тяжелым духом неухоженного жилья, пованивало испражнениями, гноем, с кухни тянулись ароматы трав и настоек. Еще попахивало газом (газовая колонка в коридоре была очень древней и пропускала утечку). Сквозь отсыревшие старые рамы окон слабо угадывались запахи весны на дворе – был солнечный и ветреный день; при желании можно было угадать, что неподалеку течет река. Что еще? Резкие запахи хлорки из туалета и ванной, – часто приходилось дезинфицировать белье, заодно и сантехнику; дурно попахивал куль с тряпками Малгожаты, он вечером собирался выбросить куль на помойку. Да остро пахло луком и сырым мясом от его рук.

Он подошел к лежащей Малгожате, заботливо укутал ее в раскиданные повязки и тряпье, а она внезапно ловким движением цапнула его за палец.

– Дай, – коротко сказала снова.

Поднес мокрую от фарша ладонь ей к лицу: и ее нос жадно наморщился, задвигались точеные ноздри, обнажились зубки.

– Хочу, ну дай же! – почти простонала измученная девушка.

Он вышел, вернулся с чашкой фарша, поддел немного на подушечку пальца и положил ей в подставленный рот. Она проглотила, не пережевывая.

– Сырое мясо нравится? – понял Егор. – Еще?

Жадничать он не собирался, лишь опасаясь за слабенький от длительного безделия желудок Малгожаты, дал чуть-чуть фарша, около двух-трех столовых ложек. Подозревал, что вскоре она выплюнет все обратно.

Но Малгожата энергично ела фарш, даже начала жевать, радостно, хватая порции на лету, иногда снова прищемляя резцами ему палец.

– Ну, значит, на поправку повернула, – вслух решил Егор. – Или я поспешил, надо было отварить мясцо-то? А то сырое, оно хуже переваривается. С другой стороны, питательнее сырое.

Малгожата в его речи не вслушивалась. Наевшись, откинулась, разлеглась на полу, слегка потянулась и сладко уснула.

– Все замечательно, но где же я денег на мясной рацион достану? – посетовал Егор.

Поднял на руки и переложил ее на кровать. Сам вернулся на кухню вместе с чашкой, – на пару котлет там бы еще хватило; вздохнул, прикрыл чашку тарелкой и выставил за окно, в прохладу. Как ни крути, он без мяса запросто обходился, а как там будет с Малгожатой, пока неизвестно. Пусть ей на ужин останется хоть эта порция.

И пошло-поехало навстречу весне, теплу и ветру долгожданное чудо выздоровления. Она проспала день: без стонов, без всхлипов от грозивших кошмаров. На закате проснулась, доела фарш и снова накрепко уснула. Утром выпила чашку воды с медом, улыбнулась, сказала, что хочет пи-пи – почти самостоятельно оправилась в ночной горшок, поданный Егором, и, не успел он ее заново укутать, опять спала. Стала идеальной больной, одним словом. Так прошло три дня, за это время он кормил ее фаршем, творогом и сырыми сосисками.

Когда в очередное утро он вошел в комнату, она сама отбросила одеяло в клеенчатом хрустящем пододеяльнике (Егор сшил, чтобы одеяло каждые два дня не стирать). Спустила ноги с кровати, села и внимательно на него посмотрела; что-то совсем новое или позабытое им, осмысленное выражение появилось в ее глазах. Егор понял, что она начала соображать.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она Егора противным, нервным голосом.

– Живу здесь, – сказал Егор.

Малгожата оглядела скромное и захламленное жилье. И снова вперила глаза в него.

– А что я здесь делаю?

– Лечишься.

– Не ври, я здорова, – заявила девушка и попыталась вскочить с постели.

Ноги ее, пытающуюся стоять, пока не держали. Егор подскочил, желая помочь, но она гневно отмахнулась, качнулась и рухнула обратно на доски кровати.

– Верни мою одежду. Я не могу носить эти тряпки, – она брезгливо оглядела разноцветные куски ситца, изображавшие с помощью Егоровой иглы что-то вроде ночной рубашки. – И вызови такси, я хочу сейчас же уехать отсюда.

– Ты слаба, больна, я не могу отпустить тебя. Это будет похоже на убийство, – заметил Егор.

– Что со мной случилось?

– Ты ничего не помнишь? – поинтересовался он.

– Ничего, – покачала головой Малгожата, но тут же прищурила глаза и напряглась, изо всех сил пытаясь что-нибудь разглядеть в прошлом. – Помню ваш идиотский спектакль. Затем мы встретились на улице и ты напал на меня. Сделал что-то мерзкое... Что там произошло, козел вонючий?

– Ты разбилась и умирала. Я отвез тебя в медпункт, но они не могли найти кровь для переливания. И я дал тебе свою.

– Свою кровь? – снова, как когда-то в медпункте, Малгожата побледнела, лицо исказилось от ярости, и она закрыла глаза ладонью. – Она же у тебя ядовитее, чем кислота... Скотина, изувер... Хотел уничтожить меня наверняка, ну точно. Как же я осталась жива?..

– Я просто хотел исправить, помочь. И ничего не знал о свойствах своей крови. Там, в медпункте, мне показалось, что я могу менять ее, если это требуется, – поспешно начал оправдываться Егор, очень смутно ощущая, что вообще-то зря это делает, выбалтывая важные вещи. – Ты умирала у меня на глазах, врачи с их аппаратурой были бессильны, они так и сказали. И я выкрал тебя из больницы, чтобы попытаться самому спасти.

– Зачем?

– Ну как, это же моя вина, я тебя покалечил. Я второй раз нанес вред, когда перелил кровь. И главное... я всегда помнил тебя, Малгожата. Когда-то, там во дворе, мы дружили. Ты помнишь? – запинаясь, робея и страшась отрицания с ее стороны, сказал Егор.

– Ты теперь колдун! Ты мне враг, и наверняка решил использовать меня в своих гнусных делах. Что ты со мной творил, пока я была в беспамятстве? Молчишь! Могу догадаться про твои мерзости, – решительно и запальчиво чеканила обвинения девушка.

– Ты три месяца была при смерти, то одно, то другое... Я почти отчаялся. У тебя сошла вся кожа, ты не могла есть, шла горлом кровь... Постарайся хоть чуть-чуть представить, как я жил эти три месяца. Почему ты мне не веришь?

– Потому что я знаю, кто ты. Пудри мозги другим и в другом месте.

Малгожата скорее от усталости, нежели по иной причине, замолчала и откинулась на постели, закрыла глаза.

– Есть хочешь? – спросил Егор.

– Я ничего не возьму из твоих рук. Отпусти меня.

– Я не могу этого сделать. Вынести тебя на улицу? Ты запросто погибнешь, не для того я тебя спасал. И передать сестрам не могу, ты же понимаешь. Успокойся и разумно посмотри на вещи сама, если меня слушать не желаешь. Ты, Малгожата...

– Не называй меня этим именем, его больше нет, – резко перебила его девушка. – Меня зовут Резиной.

– Резина... До чего дурацкая кличка.

– Не твоего ума дело, дьявольское отродье! – заново ощерилась, как юная волчица, девушка. – Сказано, я – Резина, и запомни навсегда. На то время, что тебе отпущено.

– Это кто же, старшая сестра тебя так окрестила? Конечно, Ханна, ее шуточки, – усмехнулся Егор.

– Ее тоже не Ханна зовут.

– А как?

– Герла... – тут же Малгожата охнула и отвернулась.

Егор понял, что она проговорилась и теперь корит себя за оплошность. Ему было все равно, как обзывать Ханну, да и разыскивать сестер не собирался. Вот только согласиться на «Резину» вместо нежного «Малгожата» он не мог. Посопел, потоптался – девушка лежала неподвижно, – ушел на кухню. Принес в двух чашках куриный бульон и томатный сок. Поставил на табурет у кровати. Ушел, а когда вернулся спустя полчаса, чашки были пусты – больная передумала объявлять голодовку.

– Что дальше? Сколько ты меня под арестом держать собираешься? – спросила она, набравшись сил для новых споров.

– Расскажи мне, как ты жила все эти годы. Я часто вспоминал тебя, – миролюбиво предложил Егор.

– Под заботливого другана косишь, – презрительно отметила она.

– Мне это интересно.

Ничего она не рассказала, просто отвернулась. Вскоре он ушел, надо было выполнять свои дворницкие обязанности. Колол лопаткой рыхлый лед под окнами школы, собирал его в тележку фанерной широкой лопатой, вываливал на газоны и все время думал о ней. Даже чуть не свалился с крыши школьной столовой, когда скидывал снег и сосульки оттуда, до того глубоко задумался. Он ведь впервые ясно увидел проблему: кем теперь для него является Малгожата, и как с ней быть. С одного боку: он чуть не убил ее, должен был вылечить. С другого: он хочет, чтобы она поняла его, смягчилась, а даст бог, и... стала если не любимой, то хотя бы другом и союзником (Егор даже себе не хотел признаваться, что любит ее, – чтобы в случае предательства или атаки поменьше горевать). Но он точно понял свои чувства, пока боролся за ее жизнь: в эти месяцы она была вовсе не сексуальной и обворожительной особой; худющая, желтая, она гадила чуть ли не ему в подставленные руки, исходила гноем и покрывалась паршой, – а ему не пришло в голову найти ее отвратительной или просто пресытиться будничными заботами. Он даже не размышлял: красива ли она, добра ли, кем теперь стала, может ли полюбить его и согреть его одиночество.

Он незатейливо и наивно радовался, что та девочка, которая одна в его детстве не враждовала, не помогала Ханне третировать его, а совсем наоборот – слушала и играла с ним, – та девочка теперь стала взрослой, он ее нашел, он ей помогает и ухаживает, может смотреть на нее и (с этого дня) слышать ее речи. Раньше он слышал стоны, крики и вопли в бреду.

Но она считала его врагом. Может быть (пока он не мог заставить себя всерьез думать о таком, но интуиция брала верх и начинала выпихивать на поверхность все опасения) она тоже была тогда на спектакле, где погибла Фелиция; или подсылала чокнутую тетку и утопленника ночью на замерзшей Неве; она открыто говорит, что является его врагом, – и надо бы опасаться, надо быть настороже, надо не дать ей, пока не перевоспитается и не поймет, что к чему, сотворить что-нибудь злое и страшное...

Он ушел домой с работы намного раньше обычного, потому как беспокойство усиливалось с каждой минутой. Поднявшись на третий этаж, достав ключи, чтобы отомкнуть замки на двери, расслышал сквозь хлипкие доски какую-то возню. Замер, приник ухом к щелям.

Малгожата-Резина тащилась на четвереньках к телефону, покоящемуся на полочке в коридоре. Он разобрал, как мучительно, с шепотными ругательствами «пся крев» и «ото курва» она по стене выпрямилась, сняла трубку и начала набирать номер.

– Алло, Молчанка? Это я, Резина, да, жива. Думали, подохла, конечно? А я тут удивляюсь, что не выручаете. Хороши сестрички. Я у него. Ничего такого, сама в толк не возьму, зачем выжидает. Даже вроде как лечил меня. Ничего не знаю, и не выдумывай, я такая же, и его ненавижу. Если бы заклятье или порча, я бы почувствовала. Убить? Я лишь ползком передвигаюсь, вот приезжай и убей его. Самое паршивое, я почти не представляю, где нахожусь. Точно, что Васильевский, точно, что река рядом, чайки галдят... Думаю, где-то в начале, сейчас посмотрю, что из окон видно, тогда и поймем...

Он пинком выбил дверь, ворвался внутрь и отшвырнул ее от телефона. Малгожата ничком свалилась на коврик в коридоре; моталась на скрученном проводе брошенная трубка. Она заплакала от испуга.

– Давай, давай, убей меня, – завизжала противным голосом.

Егор положил трубку на аппарат, подумав, перерезал провод.

– Эх, ты... – сказал с горечью девушке. – Ну, ползи, что ли, в кровать...

– Есть хочу, – буркнула, не трогаясь с места, девушка. – Слышишь? Неси пожрать.

Егор принес из кухни в комнату, куда она добралась самостоятельно, тарелку с пачкой творога, булочкой и стакан кефира; диетический ассортимент отвечал его представлению о слабости ее желудка. Малгожата съела все подчистую, словно дразня его, чавкала и гримасничала. Он ушел на кухню, чтобы самому пообедать. Расслышал сдавленное бульканье, вернулся посмотреть. Ее вытошнило на пол.

– Отраву подсунул, – не очень уверенно решила она.

– Не болтай ерунды, – поморщился он.

– В животе больно. Зачем меня мучаешь? – уже тише, жалобно сказала Малгожата.

– Я думал, тебе легкая пища нужна.

– Мясца бы, – вдруг выговорила девушка. – Парного, теплого...

– Есть одна сарделька, импортная, – вспомнил Егор. – Я сварю.

– Давай сырую, нет мочи ждать.

Дал он сардельку. Малгожата съела ее вместе с грубой шкуркой. Напоследок мрачно констатировала:

– Гадостный вкус. Из бумаги, наверно.

– Попить принесу, – Егор спешил выйти, не желая видеть, если ее снова затошнит.

На кухне он снял с полки банку с темным, вишневого оттенка отваром. На днях он нашел под изувеченным тополем любопытный корешок. Дерево стояло возле стройплощадки, и экскаватор ковшом обнажил копну корней. Там же торчал отдельно скрюченный, черный, неожиданно сухой и твердый корешок. Егор выдрал его из рыхлой глины, пощупал, поскреб ногтем и взял домой. По его понятию, «старушечий корень» (так сам назвал) был очень сильным снотворным.

Ему надо было спешить на встречу с младшим братом, а оставлять столь активную пациентку без присмотра никак теперь не решался. Решил усыпить на время своего отсутствия.

Девушка безбоязненно выпила чашку корневого отвара, удовлетворенно поцокала языком:

– Сладенький. Из чего это? Знакомое, вроде как моя мамаша такой же хлебала, или кажется...

– Для желудка, – неумело, краснея, соврал Егор. – А то он у тебя никак не оклемается.

– Врешь, поди, – все медленнее моргая, зевнув, протянула она. – Я ведь узнала корень этот, его у нас старушечьим называют... Усыпить решил, да, может, оно и верно... Меньше забот и мне.

Егор стоял в коридоре и смотрел, как она засыпает. На всякий случай отрезал и трубку от телефона, запрятал в хлам шкафчика над ванной. Оделся, вышел из квартиры, запер дверь на три замка, укрепил гвоздями дверной косяк (выбитый им же, когда вломился, прерывая разговор Малгожаты). Попытался сбацать что-то вроде заговора, чтобы она не могла выйти, смутился, сам ощущая, что занимается малопонятной ерундистикой. И побежал прочь, из подъезда на школьный двор, со двора переулочком на набережную, а там вскочил в подошедший десятый троллейбус и поехал в город.

3. Невероятные ценности младшего брата

В квартире на Литейном было скучно и муторно. Дрожали стекла и тряслись мелко стены, потому что на проспекте вечером во множестве носились туда-сюда большегрузные грузовики и дальнорейсовые рефрижераторы. Димка заперся в своей комнате, чтобы оградить себя от отца. Отец, месяц назад вернувшийся из командировок, как выяснилось по звонкам и визитам из его института, вовсе там не работал последние два месяца, а сидел и пил в одной убогой гостинице, в маленьком подмосковном городе Рузе, – растрачивая деньги института. Он приехал в феврале, сильно опустившийся, постаревший лет на десять, и законченный алкоголик. Его уволили, судить не стали из былого уважения. Теперь Гаврила Степанович пил дома, а Димка все не мог решиться и написать тетке, сестре отца, в деревню, – потому что тетку терпеть не мог, еще с похорон матери, когда она тут раскомандовалась. Отца она могла запросто отправить в ЛТП (тюрьму для алкоголиков), а сама с яростью и садизмом примется за его, Димкино, воспитание.

Димке только что исполнилось пятнадцать лет, недавно его приняли в комсомольцы (троечников в классе принимали последними); на дворе пучилась снегом и сыростью весна 88-го, и люди поговаривали, что нынче быть коммунистами и комсомольцами не очень-то прибыльно и совсем уже не почетно. Перестройка распростерла свои газетно-мегафонные крылья на всю ширину СССР. По телевизору и в журналах все чаще говорили потрясающие вещи: будто дедушка Ленин мастерил свой переворот на немецкие марки, а другой дедушка, Александр Исаевич, автор толстенной книги «Архипелаг ГУЛАГ», писал и говорил о лагерях, расстрелах и голоде чистую правду.

Домашний телевизор «Радуга», цветной, последней модели, Димка продал за сто рублей, чтобы было на что жить. Старший брат помогал ему деньгами после того, как съехал с квартиры в неизвестном направлении, куда-то на Васильевский, но нечасто и скупо. Надо было на что-то жить. А отец, наперегонки с сыном, тоже волок из дома на продажу вещи, – не ради колбасы и хлеба, а ради портвешка и водки.

Нельзя сказать, чтобы Димку потрясло, когда отец запил. В их школе редко у кого отцы не пили, так что издавна для него это было делом неудивительным. «Твой пьет? – Пьет. А твой? – Не пьет. – Что так, больной, наверно?»

С двумя надежными дворовыми друганами он недавно, в середине марта, бомбанул уличный киоск «Табак». Денег было: порванная десятка и рублей пять мелочью в тряпочном мешочке. Зато товара, сигарет и спичек, набрали три мешка, поделили, и теперь каждый из них понемногу приторговывал. На жизнь стало хватать, отцу на выпивку Димка не давал, – надеясь заставить его оформить пенсию или на другую работу устроиться.

Одна дума мешала жить спокойно: судя по навороту событий – смерть матери, пьянство отца, бегство брата – Димке нужно было бросать школу после девятого класса и поступать на завод или в ПТУ, а не хотелось туда. Была мечта поступить в институт и стать, как говорили во дворе, «белым человеком». Пока директорствовал отец, никаких проблем с поступлением не ожидалось, – вон как Егора в Корабелку сунули, одним махом. Таким же тычком под зад и Димку бы впихнули на первый курс электромеханики в Технологический институт. А теперь как? Учиться изо всех сил поздновато будет, да и непривычно. Ждать у моря погоды, – Димка считал, что он не из таких лохов. Нужно заработать на взятку при поступлении, да еще отцовых приятелей попросить слезно. Авось получится.

За окном собирались в одну большую кучу облака, мрачнея от водяной тяжести. За стенкой тоскливо пел дурным голосом пьяный отец:

 
Прощай, радость ты моя,
Прощай, радость, навсегда.
Знать один должон остаться,
Тебя больше не видать.
Темной ночью, ох, да не спится...
 

«И где песни кабацкие успел разучить? – с отчаянием и злостью подумал Димка. – В этой паршивой Рузе, что ли. Был мужик, был отец, и на тебе, ни мужика, ни отца... Брат? Да какой он брат, одна фикция...»

Егора Димка почему-то все больше ненавидел.

За что, сам не знал, разбираться в своих чувствах не собирался, хотя... Совпало все: болела мама, вспомнила о пропавшем когда-то и где-то сыне, потребовала вызвать и умерла; Егор приехал – вдруг запил отец, вообще чуть не сгинул, пьянствуя в провинциальных гостиницах; Димка остался делить жилплощадь с братом, который чудил и доводил его изо дня в день – и что-то стряслось, явно при участии Егора, в их долбаном театре, был пожар и погибли люди. А потом окончательно доконало Димку ночное приключение зимой, когда они уворовали из больницы девушку. Воспоминания о той ночи больше распаляли и нервировали Димку: он не мог забыть лица девушки и лица брата, который тащил ее на себе, словно превратившись в борова или в дикую гориллу со стальными мускулами.

Лицо у девушки было белое, как снег, скорее даже, как лед, сотворенный из чистейшей воды. Полупрозрачная гладкая кожа, кажущиеся ненастоящими из-за черноты и мохнатости длинные, загнутые ресницы. Глаза были плотно закрыты; под набрякшими от неведомых пацану мучений веками зловещими, густо-фиолетовыми мазками лежали тени. Губы были почти что серые, мелкими ранками и трещинками взывали к состраданию и – он это сразу ощутил – к чему-то еще, манящему и неизвестному. Теперь ему снились эти глаза и губы; теперь он грезил ночами, в поту и томлении маловразумительных снов, в которых то ли ласкал покойницу, то ли ползал по ней карапузом-несмышленышем. Чуть впалые бархатные щеки, слегка выдвинутый упрямый подбородок, след от выцветшего шрамика на левой скуле. Димка во сне и наяву силился представить, как она открывает глаза и так ласково, поощрительно смотрит на него. И готова на все, потому что он спас ее...

Поэтому хотелось Димке снова, теперь самому, залезть и утащить девушку – из жилья Егора.

Димка натянул старую черную куртку, нацепил на оттопыренные уши кожаную кепку, реквизированную у отца (все одно потеряет или пропьет, а для Димки – единственная обнова за полгода в гардеробе). Глянул в комнату отца: Гаврила Степанович сидел на полу, в серых кальсонах и желтой майке, замоченной потом на большом отвислом животе, седенькие волосы вокруг лысины были всклокочены, как у греческого бога. К спинке стула, напротив себя, он приставил большой портрет матери в рамке, тот, с которого делали фотокопию для памятника на могиле. Старый и пьяный отец плакал, плескал в граненый стакан пенящуюся бормотуху из здоровенной черной бутылки, что-то бормотал.

– Заходи, сынуля, посмотри на нашу мамочку, – радушно пригласил он Димку.

– Я ухожу ненадолго, – сказал, не заходя в комнату Димка. – Ты не смей ничего тащить на продажу, и не приводи лохов всяких, пока меня нет. Не то всем вам не поздоровится. Понял, папаша?

– Зачем ты так, Димочка, – всхлипнул отец. – Я виноват, я плохой, но ты должен меня понять...