Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

А Малгожата спала чутко, скорее, лежала в оцепенении; и к ней вернулось то ощущение хрустальной чистоты и ясности, пережитое накануне. Ничей голос больше не бормотал руководства и призывы, – она сама теперь все знала. Пришло время сосредоточиться и начать действовать. И сильные спазмы в животе мешали спокойно лежать. Она почти видела, как судорожно сжимается и разжимается ее желудок, как густеет и тяжелеет кровь без питательных веществ, как желтеет и сушится кожа, грозя хозяйке морщинами и некрасивостью...

Но встала она только тогда, когда поблек солнечный свет за окном. Мальчик спал. Она пошла в ванную, быстро омылась под струей воды, – ей очень важно было стать чистой. Затем пошла на кухню, бесцельно побрякала вилками и ложками, ножами и прочими столовыми инструментами... Оставалось недолго ждать. Надо было встретить закат. Она прошла в комнату, разгребла завал из тряпья и досок у двери на крошечный пузатый балкончик, с треском открыла присохшую дверь (ни Егор, ни прежние хозяева балкончиком не пользовались). Глянула – Димка спал. И вышла наружу, на свежий радостный ветер, под огромное небо, заполненное красным светом, облаками, ветром, птицами, шальным самолетиком.

Садилось солнце в устье реки. Край раскаленного светила коснулся белесой воды мелкого залива. И многоцветные зарницы стали распухать, подниматься вверх от воды к небу, широкими радужными полосами завоевывая пространство. Оранжевое, розовое, фиолетовое ползло по небу; золотые блики от лучей солнца сияли на белых облаках, спешащих к закату. И двумя золотыми искрами засветились глаза девушки в драном халатике на голом теле, которая стояла на крохотном балконе, жадно вбирая и запоминая краски заката. А на северо-востоке набирал силу и яркость большой, неровный диск луны.

Она больше не могла ждать: все было готово в ней самой и в природе.

Вернулась в комнату, потрепала пацана по бледным щекам с полосками рубцов от грубых швов подушки.

– Вставай, Дима. Пора.

– Зачем? – сонно пробормотал он, открыл глаза, узнал ее и, постепенно вспоминая пережитое, мрачнел лицом.

– Я тебя искупаю, и все будет хорошо, – ласково и нежно уверила его девушка.

Димка хотел было возразить, но столько нежности и любви было в ее голосе, и так мало сил в нем самом, что решил не петушиться, а отдаться во власть ее мягких и сильных рук.

Она стащила с него одежду; голенького, зябнущего – с гусиной кожицей на тощих бедрах, с подобравшимися яичками и осунувшимся, крохотным членом в почти безволосом паху, – завела в ванную комнату, пустила воду и усадила пацана в ванну. Вода была очень горячая, но Димка не успевал ни ворчать, ни пугаться. Она намылила ему голову, сама поерошила волосы, смыла водой, набранной в чашку, снова намылила, чтобы волосы стали чистыми-пречистыми. Затем взяла мочалку, намылила и стала тереть ему плечи, шею, грудь, спину, живот, ноги. И так несколько раз, пока раскрасневшаяся кожа не стала хрустеть и пощипывать под горячей водой. И Димке, и ей было очень жарко.

– Ты извини меня, но я больше не могу, – хихикнула она и скинула халат.

Она осталась голой и прекрасной, и Димка лишь несколько секунд прятал глаза, а потом решил, что будь что будет, она сама так все устроила, и стал пожирать глазами ее наготу: крепкие, чуть покачивающиеся груди, пушистый лобок, высокие шары ягодиц. И странные, огромные, налившиеся желтым соком глаза, похожие на две спелые сливы...

Она заметила у него возбужденно вскочивший пенис, усмехнулась.

– Да ты у нас орел! – воскликнула.

– Ты такая красивая, так нравишься мне, я все время боялся, что Егор здесь мучает тебя... – горячо зашептал Димка.

– Спасибо, спасибо тебе за все, – откликнулась желтоглазая красавица.

И ее смуглые руки обняли и слегка стиснули его плечи. Димка вдруг поверил в самые непостижимые и невероятные свои мечты.

– Если бы ты... если бы я был старше, если бы я мог что-то сделать для тебя... Как бы я хотел быть с тобой, любить тебя, – шептал он.

– Давай будем вместе, – рассмеялась девушка, и сама перешагнула через край ванны, усевшись в горячую воду рядом с ним.

Взметнулась и хлынула через край посудины вода. Она обняла его, прижала к себе, так что твердые соски ее грудей стукнули пацана; и поцеловала.

– Вытирайся, – шепнула, – и пойдем в комнату...

Ей пришлось вытираться тем же полотенцем, что и он. Другого, хотя бы относительно чистого, не было, – и мокрое полотенце слегка огорчило ее. Вышла из ванной комнаты, не одеваясь, отчего ее слегка зазнобило. Зашла в комнатушку: Димка лежал на кровати, худой и узкоплечий, поверх одеяла на спине, закрыв от счастья и страха глаза. Конечно же, промокла старая повязка на его руке, и по мокрому бинту расплылись пятна крови от пореза.

На самом деле она толком не знала еще, чего так сильно хочет. Но делала все быстро и правильно, так что никто бы не смог упрекнуть ее в неумении. Она склонилась над ним, взяла в свои ладони его пальцы, развела руки, так что Димка лежал как распятый. Поцеловала в лоб, в губы, в подбородок и стала целовать ему ключицы и маленький бугорок кадычка на шее. Димка, чуть слышно урча от удовольствия, выгибал шею, опрокидывая голову все дальше назад, упираясь затылком в доски кровати. А его худая грудь приподнялась над постелью.

Больше не было сил терпеть: девушка с желтыми глазами сильнее стиснула его руки, обнажила острые ровные клыки и одним стремительным, хватким укусом вырвала у него кусок плоти из горла. Димка захрипел и дернулся, но она не дала ему ни освободить руки, ни приподнять голову, а вгрызалась, впивалась в горло, все более увеличивая рану, глотая кусочки живого мяса и сухожилий и пенистую горячую кровь...

Дергалось и непрерывно дрожало худенькое тельце под ней. Ручьи крови заливали и ему, и ей плечи и грудь. Когда пацан пытался крикнуть или сказать, кровь била из разорванного горла еще сильнее, и она мычала от наслажденья, насыщаясь ею. Но как только конвульсии закончились, и тело опало, а из легких сквозь дыру в гортани вырвался глухой свист, она отпрянула, встала, покачиваясь от сытого опьянения. Она не хотела пить кровь из мертвого. Засмеялась, настолько непривычны, радостны, полны были ее ощущения; хотелось танцевать, хотелось куда-то бежать, крича что-нибудь громкое и неразборчивое. Все ее тело, покрытое липкими темнеющими пятнами, пело, мелко дрожало от избытка счастья и сытости, она выскочила на балкон, гордо подставив смеющееся лицо под лунный свет, словно ожидая оваций и поцелуев. Огромная, золотая и блестящая, как жирный блин, луна тоже торжествовала и умилялась на ловкую и красивую девушку. Ревел и громыхал трубами водостоков сильный северный ветер. Ей нужно было куда-то идти, бежать, дышать свежим воздухом; и девушка опрометью помчалась в ванную, смыть с себя остатки пиршества и причесаться. Когда, причесываясь, она вдруг срыгнула и выплюнула куски мяса и кожи, то поняла, что плоть ей не нужна, нужна только горячая кровь.

А затем она снова натянула длинный красный свитер, ушла прочь из квартиры, оставив дверь в нее широко распахнутой. Стояла глубокая, черная ночь. Серые тени редких облаков испуганными крысами шныряли по краям огромного черного пространства над городом. На реке стояли корабли с электрическими огоньками в каютах и на палубах. Мигали на небе редкие мелкие звезды. Шумела вода. Девушка жадно смотрела и слушала, будто впервые открывая для себя красоту города, ночи, пробуждающейся весенней жизни. Она захотела везде побывать, все увидеть и узнать. Она побежала прочь.

7. Сезон для охоты

Прошло больше месяца, наступило лето. Ему все еще не удавалось встретить ее.

А в ту ночь, когда погиб младший брат Димка, Егор был заранее предупрежден о том, что случится в его квартире. Он не успел буквально на несколько минут, потому что когда прибежал, тело Димки было еще горячее, а на зеркале в ванной не растаяли парные разводы после чьего-то умывания горячей водой... И хотя прошло больше месяца, хотя священник точно сказал ему (найдя этот случай – кровосмешения между колдуном и ведьмой – в своих книгах, которые хранил после разгрома храма в подвале, там же, где жил), кем стала и как будет убивать средняя сестра, – Егор так до конца и не поверил, что во всем виновата Малгожата.

Он в любом несчастии давно уже винил себя, и длинные вереницы погибших, их неспокойные и обиженные тени – Фелиции, Гаврилы Степановича, тех неизвестных ему людей, что сгорели в клубе, и вот новая, свежая и белая тень брата, – все они следовали за ним, являясь в снах и наяву. Егор не искал себе оправдания, не обращался за сочувствием к священнику, он думал и думал, вспоминал и мысленно беседовал с ними, пытаясь что-то объяснить, доказать, оправдаться; и сам же опровергал собственные доводы и доказательства.

Старость, лютая спутница несчастий и горя, понемногу смыкала на нем огромные шершавые ладони. Егор начал лысеть, а на висках волосы стали сивыми. Он теперь сильно сутулил плечи, ходил шаркающей походкой, слегка наклоняясь вперед и опустив голову; и в его теле словно скопилась непреходящая усталость от груза содеянного и ответственности; и он никогда не забывал о ноше, всегда чувствовал, как она давит и пригвождает его к земле.

Священник в тот вечер, на счастье оказавшись трезвым, прибежал вслед за Егором в его квартиру, размахивая осиновым колом и тупым серебряным ножом, позаимствованным из церковной утвари. Брызжа слюной, почернев от гнева, он долго топал ногами и кричал над сидевшим у тела Димки Егором. Что он предупреждал, что колдун не имеет права ни с кем связываться, тем более, что близкие люди намного беззащитнее, чем он сам. А потом старик выгнал Егора на кухню, сказав, что колдуну и нехристи вредно присутствовать, а сам облачился в рясу и отслужил над мальчиком с удивленным лицом, сломанной куклой лежавшим поперек кровати, отходную и заупокойную службы.

Они вдвоем похоронили Гаврилу Степановича и Димку, в одной могиле на окраинном безымянном кладбище в районе Купчино. Егор хотел положить их к матери, или хотя бы на острове, но старик предостерег, сказал, что там им лежать будет неспокойно, и если Егор не хочет поругания или новых кошмарных встреч с покойными родственниками, то пусть послушает его, умудренного старика.

Теперь Егор снова работал дворником, так и не успев уволиться в апреле, а недельное отсутствие ему директриса с готовностью простила, сказала, что все мы люди, и у каждого бывают личные горести (она думала, что аккуратный дворник является тихим алкашом, так как теперь Егор приходил почерневшим и слабым, будто бы с сильнейшего перепоя). Его любили и ценили на работе. А летом и самой работы почти не было, – в мае провели ремонт и покраску помещений, разбили две цветочные клумбы, застеклили теплицу, – кажется, и все.

Вот на служебной квартире он пока жить не мог, каждый вечер шел к попу в подвал церкви. Поп пил гораздо меньше, почти исключительно по субботним вечерам, так что они особо не ругались и не спорили. Все свободное время Егор бродил по Ленинграду. Стал покупать газеты и слушать радио. А в школе, по случаю, старался слушать городские новости, – он понимал, что рано или поздно Малгожата даст знать о себе. Так оно и случилось. Неутомимый и вездесущий Александр Невзоров, ведущий уголовной хроники на местном телевидении, в своей передаче «600 секунд» первым сообщил, что в городе появился вампир... Егору рассказали об этой байке учительницы в школе.

Ей тоже пришлось несладко в первые дни и недели. Надо было привыкать и приспосабливаться к новой жизни, новым способностям и прихотям своего организма, – и как-то обустраивать свою жизнь.

Нет, днем она не «сгорала» от солнца, как в голливудских фильмах про вампиров, но делалась сонной и вялой, как выброшенная на берег рыба. Ей становилось очень душно, жарко, слепило глаза, – которые теперь все время оставались ярко желтыми; в первое же утро она нагло отобрала зеркальные очки у какой-то немолодой туристки возле Казанского собора. Ей нужно было где-то отсыпаться и скрываться в тени и прохладе помещений, пока сияло солнце. Первые двое-трое суток убежищем служили чердаки и подвалы, или просто пустые дома, предназначенные на слом. Она узнала, что и эти дома имеют свою жизнь и своих обитателей – бомжей, стайки шпаны, шайки бродяг и трусливых грабителей, способных лишь на то, чтобы отнять сумку у старухи или затащить юную девицу в подвал, изнасиловать скопом, а затем неумело душить или бить булыжником по голове. Она была теперь сильной и беспощадной, – когда ее пытались схватить и попользовать, умела давать отпор (во вторую ночь сперва избила до полусмерти трех бомжей в выселенном особняке на Лиговском проспекте, а затем выпила кровь у одного из них, – и зареклась пользоваться таким дерьмом; это была не кровь, а отрава, вонючая смесь из денатурата, химических реактивов и гнилой крови...). Это было слишком хлопотно, жить их жизнью, жизнью бродяг и воров. И она вспомнила уроки старшей сестры, которая всегда в поездках умела сливаться с компаниями гопников, рокеров, панков, а особенно – с хиппи. Она понимала, что именно там, у «Сайгона», есть риск быть выслеженной Егором, но пришлось рискнуть.

Там же, возле Лиговского, ночью она заманила двух парнишек, пребывавших в некотором подпитии, в глухой и пустой переулок. Одного оглушила кирпичом и оттащила под прикрытие строительного мусора. Со второго сняла новенькие джинсы, кроссовки и майку «Адидас». Затем, чувствуя, что и сама должна что-то ему дать – совокупилась с ним, безо всякого удовольствия, действуя механически и быстро. А едва он кончил и забился в сладких конвульсиях, присосалась к его горлу.

Джинсы натерла кирпичом, излохматила концы штанин. Обвязала тесемочкой волосы – это Герла называла «хайратником», сплела из пластмассовых желтых и красных проводков браслетик на запястье – «фенечку», повесила на грудь на кожаном ремешке кусочек отполированного водой дерева – еще «фенечка». Нарисовала шариковой ручкой цветки на запястьях, эмблему «пацифик» на лбу; – и сочла себя готовой к уходу в хиппи.

Она двинулась пешком от площади Восстания к кафе «Сайгон», но не прошла и ста метров, когда ее окликнули трое юнцов, по виду явно принадлежавших к интересующему ее неформальному миру.

– Герла, айда с нами, – предложил паренек в очках и с гитарой на плече, – намечается классный сейшен...

Так она попала в коммуналку на Пушкинской, где около суток без перерывов шел «квартирный концерт»: вокруг нее курили, болтали, пели и громко смеялись. К ней время от времени клеились бородатые и волосатые парни, иные, правда, были «наширявшиеся», а другие имели в глазах странный свет и говорили о Будде и о Шиве, иногда также о Дао и Дзене... Поскольку ни о чем подобном она не знала, ей было интересно их послушать.

Потом она ушла с Пушкинской, тамошняя компания была очень молода и активна, ее слишком часто теребили, склоняли к выпивке или к сексу. Пить не могла, секс ее не интересовал, музыку, которую там играли и слушали, она не понимала. Поэтому познакомилась с другой компашкой, где мужикам было лет по тридцать, и с ними уехала на окраину Питера, в коммуну: там жили, в основном, художники, религиозные деятели и философы. С ними было гораздо спокойнее. Никто не интересовался, что ей нужно и чего она хочет. Рядом с бараком, в котором обитала коммуна, находилось Волково кладбище; дождавшись позднего вечера, девушка ускользала из покосившегося двухэтажного здания, шла по грязной дороге к кладбищу, и какое-то время прогуливалась по заброшенным, поросшим сорной травой могилам, стараясь не проваливаться в многочисленные ямы и не цепляться за решетки и проволоку порушенных оградок. Весь май грохотали роскошные грозы, изнуряюще пахла цветущая сирень, перла из жирной земли трава, – и всевозможные парочки, компании и одинокие молодые люди со странностями шли гулять или возлежать на кладбищенской травке. Ей нравилось познакомиться с парнем, отдаться ему на холодном мокром камне обрушившегося памятника, а затем впиться в него, скрутить его, как мотылька или куколку, и стать сытой, пьяной, счастливой. Тела она предпочитала сбрасывать в длинный вонючий канал, огибающий кладбище. Жидкая грязь радостно всасывала трупы, обычно не оставляя следов.

А в бараке в нее влюбился «просветленный» мужчина лет сорока, совсем сумасшедший на первый взгляд. Он почему-то именно ее расспрашивал о целях и о мечтах в жизни, то и дело по-братски предлагал поделиться дозой разноцветных таблеточек. Он был очень добрый и спокойный, никогда ни с кем не спорил, всему радовался, запрещал убивать тараканов и клопов, которые кишели и жрали продукты и людей по такому случаю. И часами лежал, раздевшись догола, на крыше – и под солнцем, и под ненастным серым небом, под холодным ветром и дождем. Он ничего не ел, говорил, что питается энергией Вселенной. Она ведь тоже не ела, может быть, это привлекало его интерес.

– Чувиха (так он в шутку ее называл), какие такие невзгоды привели тебя к нам, – как-то спросил он ее на крыше.

Они только что перепихнулись, и теперь лежали рядом, холодеющие и обнаженные, на влажном одеяле. Занимался рассвет.

– Мне захотелось, чтобы никто не знал, где я теперь и кто я теперь, – сказала она.

– Подожди, это из песни такой маленькой московской герлы, Умка ее звать, – наморщил лоб философ.

– Не знаю я вашей Умки, говорю, как есть, – лениво возразила она.

– Мне кажется, что ты все время очень довольна собой. Я бы сказал, счастлива, самодовольна и спокойна. А откуда черпаешь эту уверенность, не могу понять. Все женщины, каких знал, были иные, понятные и всегда недовольные, – разболтался мужик.

– Скажи, а тебе обязательно нужно меня изучать? – спросила она с досадой, потому что загрызть его ради крови она не могла, невкусен; а бессмысленное уничтожение ее коробило. – Ведь много более интересных вещей.

– Каких? Мне очень интересно, какие вещи ты называешь интересными.

– Ветер, – сказала она, приподнялась, чтобы ветерок сдул с лица волосы. – Солнце, я его не люблю. Крики, без слов, которые скорее вопли, а не крики. И звезды. И шорохи в ночи.

– Извини, слишком для меня романтично, – зевнул он.

– И страх, радость страха, наслаждение страхом, свобода, которая стоит совсем рядом, следом за страхом. И пустота.

Вдруг у нее резко испортилось настроение, впервые за много дней. Она встала, натянула юбку и майку, собираясь уйти.

– Ты, наверно, презираешь людей, – вяло спросил он.

– Да, наверно, – кивнула она.

– Это скучно, когда человек интересуется лишь собой, – сказал мужик и отвернулся.

Больше он с ней не общался, а через сутки почти вся компания собралась за город, в летний лагерь, где ожидался приезд тибетского ламы. В доме остались она и молодой парень по кличке Паук. Паук первым делом долго, чавкая, сожрал все оставленные припасы. Затем часа два лихорадочно рисовал масляными красками на кусках картона. И заявил ей:

– Я решил откинуться. Не вздумай мешать!

– Не вздумаю, – кивнула она и ушла в другую комнату.

Забыла о нем, поспала, послушала пластинку на допотопном проигрывателе фирмы «Филипс». Случайно зашла опять – а он сидел на табурете перед жестяным умывальником. Вены на обеих руках были вскрыты, две прерывистые жидкие струйки стекали в дырку сливного отверстия.

– Не мешай, не мешай, – слегка пискляво попросил Паук.

– Я не буду мешать. Можно мне попробовать твою кровь? – решилась спросить она.

Он удивился, потом кивнул. Она подставила второй стул, села, зажала пальцами один порез и припала губами ко второму. Кровь была не очень вкусной, но ей нравилось, что все происходит добровольно, с радостью для обоих. Так прошло минут десять, она почти насытилась, иногда прерывалась, чтобы отдышаться и сытно срыгнуть. И тут Паук, ставший уже белым, вялым, сонным, заговорил и заспорил.

– Сука, – обругал он ее, – ты все испортила... Я хотел сам, сам себя умертвить... А получается, что меня кто-то, и я как блеющий ягненок на заклание... Не хочу! Пошла вон, гадина...

Она обиделась настолько, что вцепилась рукой ему в горло, хотя удушить его оказалось почти невозможно, лишь исцарапала ему шею ногтями да оставила вздувшиеся черные отпечатки пальцев. Он упал с табурета на пол, хрипел, кровь из вен не шла. Тогда она надела все свои шмотки и ушла прочь из этого дома навсегда.

Сбили настрой, испаскудили самое важное и светлое, – так думала она, когда ждала 25-й трамвай, потом качалась в нем, из-под зеркальных очков по ее смуглым щекам ползли слезы. Пристал контролер, она послала его нахер, он тоже обиделся и высадил ее. Вцепился, сказал, что или она деньги отдаст, или в милицию потащит. Она ударила его, изо всех сил, кулаком под дых, и переборщила, – отойдя на сотню метров, оглянулась, а он все еще сучил ногами и катался по пыльным бетонным плитам остановки, вокруг толпились испуганные люди.

Непослушные мысли почему-то лезли к запретной теме – к колдуну, который был враг, жаждал ее смерти, искал ее, чтобы отомстить. А ей хотелось вспоминать, что он ее не забыл за многие годы, что даже жирная мамаша Ванда (лица которой она уже не могла и вспомнить) была уверена в его любви. Егор являлся единственным человеком, которому ее жизнь и ее доля наверняка не были безразличны. Но когда она представила себе эту встречу, то зябко передернула плечами: она была уверена в своей силе, но встречаться не хотелось. С кем же тогда можно поговорить, рассказать, попытаться объяснить себя и свою судьбу... Старый поп-расстрига, тупой и злобный, жил в подвале разрушенной церкви на набережной Шмидта. Она знала, где это, – они с Молчанкой следили иногда за церковью осенью и зимой. Идти к нему? Он несъедобный; и разговора не получится. Или затаиться поблизости и дождаться колдуна? Зачем ей колдун? Он никто, ей не нужна помощь, а поговорить можно с любым: поймай, поговори, дай себя трахнуть, а потом убей, и все дела...

Она переходила дорогу, когда думала про это, и что-то в собственных рассуждениях вдруг, как вспышка, озарило ее мозг, так что Малгожата остановилась и стиснула руками виски. Красный «жигуль», завизжав тормозами и резко вильнув, все же ударил ее бампером, девушка покатилась по асфальту, пока не была остановлена стеной дома. Выскочил шофер, громко крича, что он ни при чем, сама же виновата, побежал к ней, наклонился, переворачивая извозюканное в пыли тело.

– Жива? – стуча зубами, капая на нее вонючими каплями пота, спросил он. – Куда же ты лезешь, молодая ведь, разве так можно...

– Отпусти, – попросила она.

Тело болело, особенно левое бедро, в которое врезалась автомашина. Но она встала, прислонилась спиной к кирпичам стены. Сразу несколько автомобилей стояли с краю дороги, вылезли и смотрели на нее люди. Свалились очки, она с каждой минутой хуже видела.

– Дай сигарету, – сказала шоферу, который оказался пожилым, толстым и очень несчастным на вид. – И не причитай, все нормально.

– Да, вроде крови нет, – с облегчением сказал тот, обращаясь скорее к зрителям, толпившимся за его спиной. – Ушиблась, конечно, я тебя отвезу, куда шла...

Дал ей сигарету из пачки «Космоса», сам прикурил.

– Найди мои очки, если уцелели, – попросила Малгожата, бедро болело все сильнее, и она боялась потерять сознание. – И проваливайте! Все! Чего стоите?..

Люди понемногу расходились. Шофер подбежал, по-детски радуясь, что очки чудом уцелели. Она прикрыла ими изболевшиеся желтые глаза. Похлопала его по плечу, утешая. Он заплакал и, утешившись, пошел к «жигулям». Малгожата хотела скрыться от любопытных глаз. Подволакивая ногу, пробралась во двор, дотащилась до качелей и неудобно уселась боком в покачивающееся сиденье. Она все еще надеялась, что боль пройдет, но при ходьбе какие-то кости шевелились и скрежетали внутри бедра; она стала понимать, что это перелом бедра, и она влипла.

А в Питере распогодилось: ощутимо припекало солнце. Во дворе росло несколько тополей; и белый пушистый пух с тополей невесомыми грудами медленно перекатывался по асфальту и траве, повинуясь прихотям слабого ветерка. Малгожата попыталась ощупать тело: наружу косточки не выскочили, но торчали под кожей явно по-иному. Попыталась привстать, – боль снова полоснула ее, еще более сильная, чем раньше. Она закусила губы, чтобы не расплакаться.

Что ей теперь делать и куда податься? Вариант с больницей она отмела сразу: неизвестно, что там в ее новом теле обнаружат врачи, там легко найдет ее колдун; и как быть с пищей? – ведь будут кормить, а она откажется есть их каши; будут кормить насильно, глюкозу вливать попробуют. И как ей в больнице, с гипсом и всякими механизмами на бедре, заниматься охотой? Нет, больница была невозможна.

Срастется ли бедро без врачебной помощи? Да и вообще, ни от кого она не могла принять помощь, не к кому было обратиться. Где ей лечиться? Чем питаться? Где отлежаться? От обилия вопросов кружилась голова. Она, вероятно, то и дело теряла сознание, потому что время текло слишком быстро: солнце ушло за крыши северных домов, стало прохладнее и не так ярко лился свет.

Малгожата впервые с момента превращения провела весь день на улице, под солнцем: в результате она была совершенно разбита и измучена. Глаза почти не видели, залившись красными густыми всполохами. А в скверике, неподалеку от нее, играли дети. Очень громко кричали, визжали, и их шум ее нервировал. Громыхали на соседней улочке трамваи. Высыпали на лавки у подъездов старушки, стали судачить. К качелям подошла дородная мамаша с деточкой под руку и потребовала, чтобы Малгожата освободила качели для детей (Малгожата смутно различала стервозную тетку, попыталась отвернуться и промолчать).

– Если напилась или накурилась, вали отсюда, – громко потребовала тетка. – Незачем тут наших детей пугать...

«Попалась бы ты мне днем раньше, сука, я бы тебя не так напугала», – подумала с тоской девушка. А к тетке подошли две соседки и тоже набросились с упреками на пьяную, по их впечатлению, приблудную девку. Одна из них дернула Малгожату за руку, – да так удачно, что девушка упала, вскрикнув от боли. Собрав все мужество, смогла встать, опираясь на левую, не покалеченную, ногу. Огляделась. На освободившиеся качели забралась та самая дочка свирепой женщины, с противным визгом металла начала раскачиваться. Малгожата по шажку в минуту удалилась прочь, встала под прохладную тень задней арки. Боль была сильная, но немного выровнялась, стала однообразной, и оказалось, что она может ее терпеть. Рядом с ней была приотворенная дверь подъезда: Малгожата нырнула туда, молясь, чтобы в доме были лифты, и эти лифты работали. Неизвестно, какой из богов ей помог, – и она поднялась на лифте до последнего, шестого, этажа. Там сбила висячий замок с дверцы на чердак (оторвала руками), забралась внутрь чердачных, пыльных и темных, помещений и рухнула на хрустящий шлак. Она лежала, не двигаясь, весь вечер, всю ночь (когда попискивающие крысы, осмелев, обнюхивали ее и бегали по ней) и полностью следующие сутки. При этом она не теряла сознания, хотела и есть, и избавиться от боли, – но больше всего ей хотелось понять и решить, кто она и что должна предпринять...

Дела и заботы Егора множились, как синие помойные мухи на свалке заднего двора церкви. По ночам он патрулировал остров и набережные Невы. С утра спешил в школу, работал там до обеда. Затем возвращался в подвал, потому что так и не мог заставить себя появляться в квартире, где убили младшего брата. Старик решил учить его церковнославянскому языку (то ли чтобы отвлечь, то ли для каких-то своих целей). Часа два они занимались языком. А затем священник доставал из сундуков огромные тома в кожаных, пахнувших плесенью и мышами переплетах, с золотыми и серебряными застежками и с тусклыми самоцветами, вделанными в заглавия на обложках. Книги назывались: «Толкование священных и нечестивых трав», «Спасение душ грешников иеромонахом Никодимом в поморских острогах», а также летописи и поучения, которые рассказывали о монахах и священниках, сражавшихся с местной нечистью в средние века. Теперь Егор знал, про какого Велеса и какого Даждьбога толковала ему Молчанка, знал, что купальских ведьм иначе кличут «русалки-землянки», и главные их боги обитают в подземельях, – но полученные знания не пробуждали в нем интереса. Да и старика он слушал все более невнимательно. Иногда грубо прерывал того, язвительно высмеивал все архаичные россказни о шабашах, обольщениях, случках с бесами и очистительных кострах и купелях; и шел прочь из подвала.

У старика появилась новая, какая-то опасливая и слегка настороженная манера искоса следить за Егором. Егор знал, в чем дело, но не обсуждал сомнения и опасения старика. И старик не решался начать разговор. Суть была в том, что Егор несколько раз за последнее время призвал себе в помощь черную магию (когда сражался с Малгожатой и Молчанкой и когда лечил собачьим жиром больную), – а значит, он впустил в себя черную силу и мог стать черным колдуном. Но Егору было в эти июньские дни глубоко наплевать на любых колдунов и любые опасности для своей души. Старик напивался в его отсутствие. А Егор бродил и бродил, не находя себе покоя, белыми ночами, и думал о ней.

В кармане его плаща лежал серебряный нож, наточенный до блеска, легко гнущийся и малопригодный в обычной жизни. По словам старика (и монахов из книг церковной библиотеки) лишь этим оружием можно было уничтожить кровососущую девушку.

Опять заболели и испортились не вовремя его глаза. Они беспричинно слезились. Вспухли и зудели веки. Можно было бы посчитать, будто у него обнаружилась аллергия на весеннее цветочное буйство, – но, помимо чесотки и слез, глаза Егора меняли, взбалмошно и бестолково, прочие свойства. То пучились хрусталики до сильнейшей близорукости; отекшее бородатое лицо старого священника, наставительно бубнящее что-то в метре от Егора, ему представлялось пухлым серым пятном, покачивающимся в неверном свете подвальной лампочки. Или весь мир окрашивался в монохромные зеленые или (реже) матовые оттенки, которые сильно раздражали носителя этих сумасшедших глаз, вызывая приступы истерической ругани, а иногда и бесплодной ярости.

Или случалось худшее: эти вспухшие глазки упоенно ныряли в иной фокус, подноготное метафизическое пространство города и присутствующих в нем стихий; кишели на улицах, передразнивая бесстрастных прохожих, духи, призраки, хари и личины с зубастыми, языкатыми пастями; с ревом неслись низкие тучи, густая взвесь сырости, зеленой плесневелой субстанции, укутывала дома, землю, растения и самого Егора. И он до помрачения рассудка боялся этой зеленой воды, запаха гнили, ароматов гниющей рыбы и разложившегося человеческого мяса. Иногда вместо дня он видел черно-серые тени ночи, а в небе распускал черные вихри небольшой диск фиолетового солнца.