Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Иди, иди, – командовала гостья; а Димка послушно шел.

За ним хлопнула дверь, он держался за ухо и ждал, когда вернется зрение. Первое, что он увидел, был портрет мамы, большая фотография в рамке теперь висела в его комнате. Отец после его ухода вернул на место? По стеклу на фотографии ползли огромные черные слизняки. Их было штук двадцать, все стекло блестело от мутной слизи, даже лица мамы он не мог разобрать.

В коридоре бубнили голоса. Его отец извинялся за внешний вид, потом высокая рявкнула, потом быстро заговорила речитативом. Взвился и стих изумленный возглас отца. Затопали ноги, – все ушли из коридора в гостиную. Димка, потихоньку приходя в себя, попробовал выглянуть в коридор, – но дверь не поддалась, не гнулась ручка защелки, хотя на ключ его никто не закрывал. Он подергал ручку, болтаясь на ней всем телом. Пошарил по комнате, выдергивая из стола ящики, из шкафов одежду – но ничего не нашел. Вспомнил и радостно вскрикнул – нож, нож этой гадины лежал в кармане его штанов (по пути специально переложил, потому что все карманы в куртке были с дырочками)! Он пошарил в штанах здоровой рукой и вытащил сучок. Такой сухой, заскорузлый обломок ветки, – понюхал, запахом сучок был похож на вишню или сливу. Только теперь Димка окончательно вспомнил и понял, что это не просто жуткие девки, а именно ведьмы – настоящие, страшные, с которыми ничего нельзя сделать или справиться, пожаловавшие из мира проклятого Егора, – ведьмы!

– Герла, веди пацана, пусть тоже насладится, – донесся из коридора высокий голос той, что называлась Молчанкой.

Без проблем распахнулась дверь, глянула на пацана высокая – Герла. Он сам пошел в коридор. Она указала на гостиную, вошла за ним и плотно прикрыла дверь.

Гаврила Степанович, виновато улыбаясь, стоял на полированном столе, посреди комнаты, и снимал с крюка огромную люстру. Хрустальные «сопельки» (как их назвал как-то Егор) тревожно стукались, и неприятный звон эхом метался по заставленной мебелью гостиной.

– Поживей, дедуля, – строго сказала Молчанка.

– Я щас, деточки... Извините, не получается... миленькие мои, совсем спятил папаша, совсем никудышный, сейчас, сейчас... – словно чему-то радуясь и поспешая, говорил отец Димки, поглядывая на мальчика.

Наконец ему удалось сдернуть с крюка люстру. Никто не подошел, чтобы ее принять. Тогда отец Димки сам бросил ее на пол, – прыснули по паркету капли хрусталя. Отец весело хохотнул, сноровисто подобрал с крышки стола капроновый шпагат, который Димка очень любил за прочность и всегда брал с собой в турпоходы. Отец сложил кусок шпагата вдвое, намотал и сделал несколько узлов на крюке, ловко смастерил петлю и просунул в нее кудлатую, потную голову.

– Папа, не надо, – сумел выдавить Димка.

Ведьмы ничего ему не сделали, лишь переглянулись и хихикнули.

Отец никак не отозвался на просьбу Димки; неловко потоптался босыми ногами по крышке стола, сказал:

– Ну, значит, до свиданьица...

И резко оттолкнулся от стола: стол качнулся, упал на ребро крышки, стукнул качающегося и отчаянно болтающего ногами Гаврилу Степановича, а затем шлепнулся вверх витыми ореховыми ножками. Димка сделал шаг назад, уперся спиной и руками в стену, будто бы она рушилась на него, и смотрел, как бьется в петле отец. Отец обмочился, желтая жидкость закапала с мокрых кальсон на пол. Хрипел, одной рукой нащупывая на горле впившуюся нить шпагата, другой что-то чертя в воздухе... Потом он обмяк, вытянулся, неловко свесив набок темнеющую голову, – изо рта тоже что-то потекло. Короткие судороги пробегали по телу, и, наконец, всё кончилось.

Ночью они раздели Димку догола, распяли на четырех веревках, привязав их к шкафу, к кровати, к отопительной батарее и к ручке на оконной раме. Так он лежал на полу, радуясь, что лежит не в гостиной, где висел отец, а в своей комнате. Совсем не было видно матери на портрете, под многослойным ковром слизняков, несколько холодных громадных тварей добрались до мальчика, медленно ползали по его ногам и втянутому от озноба животу. Сестры почти все время находились в этой же комнате.

Расстелили на полу покрывало и несколько одеял. Шарили по квартире, принося из кладовки, с кухни консервы, соленья и посуду. А потом жрали, как голодные звери, с чавканьем, визгом и хрустом, пили две бутылки вермута, который купил с Молчанкой Димка. И ему в рот она сливала остатки вина из бутылок. Он плохо соображал, но все равно было противно и страшно на них глядеть; особенно когда, нажравшись, они совокуплялись на остатках пищи, раздевшись догола. И их хвосты торчали возбужденно, словно мужские пенисы.

Молчанка заснула. Герла подошла к распятому Димке; ее набитый живот, как проглоченный воздушный шарик, качался при ходьбе. Она встала, раздвинув ноги, и помочилась стоя на его лицо. Сказала «водичка», пьяно срыгнула и ушла из комнаты. Он задремал, но когда она вернулась и присела на пол, прямо в лужу своей и Димкиной мочи, он снова проснулся, со страхом и мольбой глядя на нее.

– Видишь, что он со мной сделал? – сказала Герла, указывая себе на лицо. – Он, твой брат. Я убью его и убью тебя. Очень долгая, мучительная смерть. Здорово, да?

– У него девушка спрятана, ваша сестра, – лихорадочно сказал Димка. – Вы могли бы поменять меня. Или я бы сам провел вас к ней...

Он пытался найти причину, чтобы его не убили, а сочли полезным.

– Насрать мне на нее. Мне Егор нужен. И приятно, что у колдуна такой жалкий и трусливый брат, – словно дразня Димку, с пафосом сказала Герла.

– Я сам его ненавижу, – постарался оправдаться Димка.

– Ну и дурак, – сказала Герла.

Она нащупала его сморщенные голые мужские признаки, собрала в горсть и дернула. Димка взвыл, получил затрещину по губам. Герла встала, утратив к нему интерес, снова ушла из комнаты. А Димка плакал, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Молчанку.

Утром его разбудил их разговор. Молчанка сказала, что чувствует чужих. Вышла из квартиры, вернулась минут через десять, сообщила Герле, что на обоих ходах стоит по милиционеру, и в соседнем дворе ждут две машины. Сестры решили, что милиция тоже ждет Егора. Димка обрадовался, решив, что ситуация меняется в сторону его, Димкиного, спасения.

Молчанка сказала, что усыпила мужика парадном ходе, и если они так решат, можно будет уйти мимо него. Герла возмутилась, накинулась на сестру, крича, что та трусиха, паникерша и всегда отлынивает от дела. Молчанка особо не спорила, лишь сказала, что у нее предчувствие, – Герла еще пожалеет о своем рвении. Какое-то время они ничего не предпринимали; Молчанка, одевшись, стояла у окна и смотрела на Литейный проспект. Герла нервно сновала по квартире, жуя сухие корки хлеба, и, насколько мог понять Димка, заговаривала двери, комнаты и что-то еще. Слов не разбирал, потому что и сам думал, как ему смыться или обмануть сестер. Просто организм Димкин исчерпал запасы страха, он вспоминал, что происходило вечером и ночью, и захотел убить их либо не дать им убить себя. И всё больше считал, что помочь ему сможет не милиция, а старший брат.

– Он идет, – вдруг громко, дернувшись и обернувшись, крикнула сестре Молчанка.

– Где? – Герла прибежала к окну и попыталась выглянуть.

– Я не увидела, я ощутила приближение. И мне кажется, с ним Резина.

Герла начала легко приплясывать по комнате, тяжелыми ботинками прищемляя пальцы рук лежащего пацана.

– Они же могут взять его раньше нас, – возмущенно крикнула ей Молчанка.

– Что делать? – остановившись и наморщив лоб, оттого сразу став похожей на обезьяну, требовательно спросила Герла.

– Надо их всех, тех, что в засаде, сюда заманить. Как-нибудь справимся. Он все равно из-за пацана должен будет зайти, даже если пошумим...

И Герла побежала отпирать входную дверь. Раздались чьи-то приглушенные крики. Кто-то еще появился в квартире, Димка это ощутил и напрягся, готовый к действию.

На самом деле следователь по фамилии Шацило вовсе не был ни крутым, ни бравым воякой. Служба его – следовательская, – не требовала потрясающего владения огнестрельным оружием или рукопашным боем. Когда следователю стукнуло сорок, его, подобно прочим выслужившимся работникам, органы освободили от необходимости раз в полгода сдавать зачеты по общефизической подготовке и по стрельбе. Следствие, как теперь точно знал капитан с кучей профзаболеваний – геморроем, толстыми слоями сала на животе, ляжках и заднице, аллергией на пыль и клаустрофобией, – сводилось к допросам. Вещественные доказательства мало что доказывали, свидетельства очевидцев ловкий адвокат всегда мог вывернуть наизнанку. А советская система юриспруденции требовала одного – чистосердечного признания. И все следователи, даже менее умные или более гордые, чем скромный Шацило, волей-неволей догадывались о том, и начинали выбивать или выдавливать из подследственных это самое «чистосердечное признание». Нужно либо брать его (подследственного) на испуг – в первые минуты и часы «дела», тепленького, либо уже терпеньем, злостью, умом «пересидеть», «перетерпеть» своего противника, сломать и раздавить его, – и именно второй способ получения результата удовлетворял творческую натуру Шацило. Впрочем, не случайно он любил перечитывать некоторые сцены романа Достоевского «Преступление и наказание», льстил себе надеждой, что когда-нибудь коллеги или зэки-интеллектуалы догадаются назвать его «Порфирием Петровичем». Но за двадцать лет работы лишь Петухов сразу же окрестил его так, – и готовый уже к судопроизводству том с делом о поджоге в клубе Шацило снова запрятал в личный сейф. Он знал, что Петухов невиновен; знал, что «спустить» дело невозможно, слишком громким оно получилось. В тюрьме подследственный Петухов быстро деградировал, терял волю и разум. Выбить из него признание к апрелю, или даже к марту, Шацило смог бы. Но, – гневно обличив следователя в том, что он такой же мерзкий, въедливый, самодовольный, как Порфирий Петрович у Достоевского, режиссер (сам того не ведая, а лишь желая «заклеймить») сильно польстил ему. И само дело о поджоге было непростое, интересное, запутанное. Оставшись в свои сорок с хвостиком лет в капитанах, Шацило расстался с мечтами о карьере и больших чинах; но пока никто и ничто не мешало ему уважать себя как профессионала и «тонкого психолога», – он хотел знать, что там, в клубе, произошло на самом деле. И чувствовал: в бреде режиссера о «невероятном актере», который других гипнотизировал, о девках разгневанных, которые выскочили на сцену, во всей кутерьме есть своя логика и свой смысл. Шацило сильно рисковал сам, когда выпустил на волю Петухова (заявив в докладной записке начальству, что необходимо выйти на сообщников режиссера); сегодняшняя засада, устроенная лишь по показаниям спятившего подозреваемого, была еще большим риском.

Да вот беда, в самых смелых снах Шацило не врывался в квартиру к опасным преступникам в одиночку. Без умелых, опытных оперативников рядом, лишь с пистолетом ТТ (и без бронежилета, без рации, без плана общих действий); к тому же никто не подсказал Шацило, что его ТТ не снят с предохранителя...

Переступив порог темного коридорчика квартиры, следователь споткнулся об улегшегося на полу, возле ящичка с обувью, татарина Муразова. Тот снова спал. Девка с ожогами стояла поодаль, у большого зеркала, скрестив руки под высокими тяжеловесными грудями. В зеркале Шацило увидел собственную растерянную физиономию.

– Кто еще находится в квартире? – спросил Шацило у девки и автоматически направил на нее оружие.

– А кто тебе нужен, мужик? – раздался тонкий и издевательски участливый голос с другого конца коридора, – из двери в комнату вышла еще девица, пониже ростом и гораздо потоньше, у нее были белые волосы. А когда она подошла вплотную к Шацило, заставив его опустить руку с пистолетом, он заметил, что она альбиноска – имеет крупные глаза с красноватыми и слегка мутными (из-за полумрака) зрачками.

– По этому адресу прописан некий Егор, студент Кораблестроительного института, разыскивается по обвинению в поджоге клуба и непредумышленном убийстве. Также мы разыскиваем двух девушек, участвовавших в беспорядках во время спектакля, – он старался говорить решительным и зловещим тоном, но сегодня голос у Шацило звучал неубедительно.

– Нам он тоже нужен, – откликнулась девка с ожогом на лице. – А ты подожди своей очереди.

– Кто, кроме вас, находится в квартире? – спросил следователь.

– Какая разница? – удивилась белая девчонка. – Ты лучше убери свою свору и сам уезжай. Нам некогда.

Шацило посмотрел на спящего оперативника, прислушался, но спешащих на помощь милиционеров не услышал. Надо было действовать, и он прошел мимо девчонки к двери в комнату, собираясь заглянуть внутрь.

– Не лезь туда, мужик, – попросила обожженная. – Тебе же лучше будет.

Как ни странно, но он заколебался, мысленно сам на себя прикрикнул и отворил дверь (обе девки остались за спиной, от чего следователь нервничал). Увидел грузного мужика, в кальсонах и майке, чуть покачивающегося на шнуре; пахло испражнениями. Шацило резко развернулся к девкам, но не увидел их: там, где стояла беловолосая, бурлил и расширялся черный и пахнущий чем-то резким клуб дыма. В одну секунду дым заполнил весь коридор, и Шацило потерял ориентацию. Он попытался выстрелить вверх, но курок не сработал. Решил пробираться к входу, когда чьи-то крепкие пальцы сплелись на его шее...

– На помощь! Ко мне... – закричал Шацило, падая на пол.

Он отдирал от своей шеи пальцы, смутно различая, как разносят вновь запертую дверь подоспевшие ребята, как кто-то кричит, как оглушительно застрекотал чей-то автомат...

– Если бы ты знал, как мне кушать хочется! – жалобно бормотала Малгожата, когда они с Егором пробирались дворами к дому Гаврилы Степановича.

– Не о том думаешь, – посетовал Егор, хотя на самом деле очень усовестился: потащил больную, слабенькую девушку и, действительно, совсем не покормив.

Им приходилось сигать через заборы, с грохотом перебираться по крышам плоских железных гаражей; самой труднодоступной оказалась ограда дома-музея Анны Ахматовой. Внутри музейного двора носились две овчарки, но с ними Егор сумел поговорить, дал полизать свои ладони. Ограда была чугунная, с острыми «стрелами» наверху, и метра три в высоту. Чтобы обогнуть ее, пришлось бы появиться на Литейном, а этого обоим очень не хотелось. И они вскарабкались наверх, Егор спрыгнул на мягкую рыхлую землю, поймал на руки подружку, и в сопровождении поскуливающих псов они побежали к арке, последней перед домом назначения. Во дворе кишмя кишели, как стая весенних тараканов, милиционеры, да еще и с мигающими машинами впридачу. Что-то тут происходило и без участия Егора.

Из окон квартиры, в которой он провел если не лучшие, то самые спокойные дни и месяцы, клубами валил жирный серо-синий дым.

Донесся сухой треск выстрелов. Вдребезги разлетелось стекло окна на кухне, и спиной, словно пятясь от чего-то грозного, в проем окна вывалился парень; пару раз перевернувшись в полете, он вниз головой рухнул на асфальт у подъезда. К нему сбегались люди.

– Нам нужно попасть в квартиру, Димка там, – прошептал Егор.

– Кого они ловят? Тебя или моих сестер? – спросила Малгожата.

– Какая разница... Пошли, мы из соседнего подъезда по стене в окно квартиры попадем. В то окно, что на Литейном, менты не заметят. А заметят, так не помешают...

По кустам, под окнами соседнего дома они пробрались ко второму подъезду, нырнули в него и забежали на площадку четвертого этажа. Егор с треском выдрал заклеенные бумагой много лет назад форточки, выглянул: дым валил еще гуще.

– Неужели они там сгорели... – шепнул испуганно.

– Нет, это не пожар, – покачала головой девушка. – Молчанка умеет такие фокусы выкидывать. Там ничего не горит, а дым для маскировки пустили...

По узкому, шириной в вытянутую ладонь, карнизу (да еще слегка покатому и с наклоном наружу) можно было добраться до окна гостиной в квартире, миновав предварительно два чужих окна. Егор, не раздумывая, вылез и встал на карниз первым. Малгожата менее уверенно и быстро, но полезла за ним, а как оторвалась от реек окна, сделала первый шаг, так взвизгнула и покачнулась.

– К стене животом жмись! – рявкнул Егор. – Вниз не смотри, на меня только, и не отставай.

Она так и сделала, в два шага догнала его и протянула руку, чтобы уцепиться за Егора – ей казалось, что так будет безопасней. Но Егор молча стукнул ее по пальцам, сам же отвернулся и пошел вперед. Мельком заметил, что под ними, на тротуаре Литейного проспекта уже бегают двое или трое парней в голубой форме и круглых, как блины, фуражках. Надо было спешить. Окно в гостиной пока уцелело, и дым выбивался из приотворенной рамы, клочьями полз по стене, встречая новоявленных скалолазов, – от горького и вонючего запаха у обоих запершило в горле, они кашляли и отворачивались.

Добравшись до своего окна, Егор дождался девушку, запустил ее первой, затем, глянув вниз, и сам нырнул в клубящееся дымом пространство квартиры. А к дому уже пыталась приткнуться пожарная машина с торчащим костылем спасательной лестницы.

Малгожата первым делом отодрала от штор два длинных куска ткани, один намотала себе на лицо, другой протянула Егору, предлагая сделать то же самое.

– Я могу и так, – отмахнулся Егор. – Ты стой здесь, я по комнатам прошвырнусь...

– Нет! – возмущенно крикнула она.

– Тогда ищи тоже, брата моего или старика... и к черному ходу на кухне тащи их. Оттуда сваливать будем...

Он первый нырнул в дым, сразу же исчезнув, а Малгожата хоть и пыталась удержаться рядом с Егором, тут же потеряла и его, и всякое представление о местном пространстве: везде был только плотный сизый дым.

Как он ни изощрялся, никакое колдовское зрение не помогло ему преодолеть дымовую завесу; дышать колдун приспособился, а ориентироваться приходилось целиком по ощущениям. Ощущения подсказали, что в центре комнаты кто-то есть, он расставил руки, сделал два-три шага, споткнулся о какую-то мебель и наткнулся на отчима. Отчим не стоял, а мелко пританцовывал и Егор, пока не ощупал его лицо, думал, что тот в страхе отстраняется от его рук, – а по высунутому языку и закинутой на спину голове стало ясно, – тот мертв. Егор вынул из кармана прихваченный перочинный ножик, резанул шпагат, и тело шумно упало на невидимый паркет. Егор побрел дальше. Сзади раздался женский крик, видимо, Малгожата наткнулась на повешенного.

А трупов оказалось много, они вдруг возникали в просветах дыма на полу: лежал на пороге гостиной мертвый милиционер с азиатскими выпуклыми скулами и чуть раскосыми глазами. В коридоре, видимо, случилась слепая перестрелка: стены были мокрыми от кровавых брызг, и снова валялись тела, исковерканные и вспоротые пулями. Много, пять или больше человек.

И этот густой, плотный, как кисель, дым резко улучшал акустику. Егор будто бы прослушивал в наушниках фонограмму «крутого» военного фильма: стоны, ругательства, плач неслись со всех сторон. Кто-то блевал у входной двери, кто-то полз туда же, шепча фразы о помощи... Возня сбивала с толку, но и помогала избегать ненужных контактов. Егор наткнулся на дверь в ванную, подергал ручку – заперто, приник ухом к щели, ощущая, что внутри находятся люди и громко разговаривают между собой.

И тут же загрохотал на входе в квартиру автомат. Пули веером метались по коридору, хрустя штукатуркой и бетоном стен, звоном отдавались кромсаемые зеркала, люстры, лампочки. Какой-то мужик с пола заорал надрывно: Своих бьешь, падла!... Егор вовремя свалился на пол у двери в ванную, лицом в лужу крови и в мертвую волосатую руку, отмокающую в этой луже: все в этом дыму внезапно выныривало прямо перед глазами, пугая и превращаясь то ли в сновидение, то ли в наваждение... А в ванной комнате точно звучал женский голос, и Егор снова вскочил, лишь отгрохотал «калашников», и сперва подергал дверь за ручку на себя, затем стал выбивать ее телом, ударяясь с наскока.

Дверь, сляпанная из опилочных плит, не вылетела, а согнулась вдвое; Егор пинком умял ее в гармошку, заглянул внутрь. Там, в узком закутке между трубами и самой ванной, дыма было меньше, и он успел различить две сцепившиеся фигуры – мужскую и женскую, которые спаялись в большой ком и возлежали так под сломанным, хлеставшим водой умывальником.

– Отцепи ее, мужик, отцепи... – попросил кто-то Егора.

Воды тут было по щиколотку. Егор нагнулся над парочкой: рослая девка лежала на пожилом военном, сомкнув на его шее пальцы. Спина девки была в крови, лицо и волосы тоже. Егор понял, что перед ним старшая сестра, Ханна. Но она была еще жива. Едва колдун склонился над ними, пытаясь понять, что делать, как одна из ее рук молниеносно оторвалась от горла мужика и точно копье, с прямыми пальцами, метнулась к лицу Егора, целясь в глаза. Но то ли сноровки не хватило умирающей Ханне, то ли Егор был наготове, – он успел поставить собственную ладонь под удар, схватил и смял ее твердые пальцы с длинными острыми ногтями. И, испытывая глубокое наслаждение, вывернул ей пальцы на руке, ломая их суставы, злобно ощерясь от раздавшегося треска. Затем двумя руками ухватил ее мокрую голову и резко свернул, ломая ей шею. Тело ведьмы тут же вскинулось и обмякло. Она отвалилась от мужика, свалилась в лужу, лицом вверх. И на лице твердела злобная гримаса...

– Какая тварь, стерва, – бормотал сиплым хрипом мужик. – Я в нее обойму, семь пуль выпустил, а ей хоть бы что...

– Это ведьма, – заметил Егор, словно это все объясняло мужику.

– Точно, ведьма, – прохрипел тот. – Я, наверно, тебя собирался ловить. Ты Егор... А я следователь, Шацило фамилия... Тут еще вторая есть девка, надо и ее прикончить, иначе она нас.

– Мне нужно брата спасти, – сказал Егор.

Ванная уже заполнилась едким черным дымом, и лица спасенного им мужика он больше не видел.

– Сам выберешься? – спросил у того.

Мужик закашлялся, но пробурчал что-то в знак согласия.

Егор встал, прислушался и вновь отправился в путь сквозь дымный ад.

– Я его нашла! – вдруг разобрал он далекий вопль Малгожаты. – Уходи, слышишь! Я его вытащу!...

Значит, надо было топать к кухне, а там на черный ход.

Спустя час все было кончено.

Молчанка выбралась из квартиры первой. Когда вломились милиционеры и начали палить из огнестрельного оружия, она поняла, что засада провалилась, ползком пробралась на кухню и втиснулась в люк мусоропровода. Ловкостью ведьмочка превосходила любую кошку. Она упала в подвальный мусорный бак, через окно вылезла во двор. Когда из того же подвала появились Малгожата, а следом колдун с пацаном на руках, она прыгнула на колдуна, стараясь ослепить его, выколов ногтями глаза. И тогда произошло невероятное: сперва вовремя крикнула сестра, и колдун увернулся от ее рук. Но Молчанка успела вцепиться руками ему в горло и, наподобие пса-боксера, безучастная к любым ударам, приготовилась переломать ему шейные позвонки. (Ни о какой магии в такой внезапной ситуации мечтать ей не приходилось – магия требует подготовки; и она плохо представляла, с чем из ее арсенала знаком колдун, а с чем нет). Самое удивительное заключалось в том, что колдун оказался проворнее ее, могущественнее, если так можно выразиться... Егор второй раз в жизни (впервые он проделал это с Малгожатой) сумел разъяриться и выплеснуть из груди какой-то мощный сгусток энергии. Его сила ударила по ведьме, отбросив ее метров на десять. Еще в полете Молчанка обрела координацию, приземлилась на четыре конечности. Но она не могла дышать, скорчилась, хватая ртом воздух. У нее горело, как ошпаренное, лицо, жгло в груди, и возникло ощущение, что все тело измочалено крепкими палками... Взрывная волна разбросала милицию, перевернула две машины, припаркованные во дворе, подбросила мусорный бачок и выбила стекла в нижних этажах. А троица тем временем выбежала из двора, пробежала несколько кварталов, пока не добралась до набережной. Там они посидели на лавке и отдышались. Из одежды на Димке была лишь куртка Малгожаты (в плаще Егора он имел слишком курьезный вид). Димка был бос, измучен, дрожал и хныкал.

Неизвестно откуда вынырнул Петухов-Птица, боком подскакал к Егору и заклекотал: Что, получил? Да-да, я на тебя ментов натравил... Потому что нафиг птицей сделал, а летать не научил, сволочь?

– Хочешь, обратно человеком сделаю? – пытаясь отдышаться, с трудом произнес Егор. – Будешь снова спектакли ставить.

– Не хочу, – испугался Птица, – лучше уж я как страус бегать буду.

И, заподозрив, что колдун все равно захочет сделать по-своему, Птица опрометью побежал прочь по набережной.

– Молчанка! – закричала в этот момент Малгожата, указывая Егору рукой.

Увидев ее, Димка затрясся и вцепился обеими руками в Егора. Ведьма находилась через дорогу; она вышла из переулка и замерла под накренившимся кленом, тоже не зная, что ей делать.

– Отведи пацана на остров, до моей квартиры, – шепотом попросил Малгожату Егор, внимательно следя за Молчанкой. – Я с ней останусь, чтобы вас не выследила. Потом приду.

Малгожата встала, с помощью Егора подняла Димку и за руку потащила его прочь, к мосту на Петроградскую сторону, чтобы не идти мимо неподвижной сестры. Когда девушка и подросток отошли метров на сто, Молчанка сделала несколько шагов, перешла дорогу и снова остановилась, метрах в пяти от скамьи с сидящим Егором. Егор пошарил в плаще, вытащил пачку «Беломора», закурил.

– Ты сеструху прикончил... – ровным голосом произнесла Молчанка.

Егор пожал плечами, констатируя этот факт.

– Чушь получается. Сперва думали, что ты супер. Хитрый, ужасный, всесильный. А ты, как тот Гудвин, пшиком был. И все твои идиотские штучки были не ловушками, а именно идиотскими штучками, – говорила с непривычной для себя горячностью юная ведьма. – Когда мы тебя раскусили, догадались, что ты не колдун, а дерьмо на палочке, ты опять переменился, ты обрел силу. Что это значит? Ты не один, или ты действительно тронутый, и то могешь, то не могешь?..

– Все меняется, – кивнул Егор. – Я быстро меняюсь. Смог вылечить твою сестру, смог уничтожить утопленника, смог освободить брата. Вы опоздали, и я стал сильнее вас.

– Мы не можем опоздать. За нами Перун, Даждьбог и Велес, а ты даже не знаешь, с кем и против кого ты. Для нас нет времени. И все, что случается, все во благо нам, – говоря это, Молчанка сделала еще несколько шагов, почти вплотную подойдя к нему.

– Еще шаг, и я тебя убью, – предупредил Егор.

– Да, я не должна теперь вмешиваться, – вдруг согласилась она и отступила назад. – Ты сам заготовил себе смерть. Ты уже попахиваешь мертвечиной, и мне нравится этот запах...

Молчанка визгливо расхохоталась, повернулась и пошла прочь. Егор немного проследовал за ней, следя, чтобы она не попыталась догнать Малгожату и Димку. Но Молчанка шла в другую сторону, вверх по набережной.

Он понял, что устал. Подкашивались ноги, остатки злости и страха и боли за своих близких спеклись в груди, как шлаки в топке, мешая дышать. Хотелось напиться водки. Но Егор решил, что будет лучше, если он поест, отсидится где-нибудь в прохладном скверике или в Летнем саду, который тоже был неподалеку. А потом обязательно посетит священника, которому надо рассказать о происшедшем в это утро.

6. Закатные огни

На квартиру они шли пешком, почему-то не решаясь воспользоваться троллейбусом. Когда минули мост, Димка, до того потухший и безучастный, ожил, потащил Малгожату за руку к реке, требуя, чтобы они спустились по каменным ступеням к самой воде.

– Я знаю, знаю, он там, – в чем-то пытался убедить он девушку.

И когда волны реки заплескались у их ног, его догадки подтвердились. Под ближайшим «быком» мостовых опор закипела вода, что-то массивное радостно забулькало и поплыло в их сторону. Малгожата перепугалась, оттащила пацана от края площадки.

– Да ты чего? Это же отец, это свой, он меня любит... – убежденно шептал Димка, пытаясь вывернуться из ее сильных рук.

То, что подплыло к гранитным плитам, неудачно попыталось вылезти на площадку, – это было последним слепком, малоприятным остатком Гаврилы Степановича на этой земле и в этих водах. Чистенький, промытый речной водой, уже слегка разбухший и похожий на гигантского пупсика, ухмыляющийся утопленник жаждал с ними пообщаться.

– Друзья мои, дайте руку помощи! – требовал утопленник.

– Пошли отсюда, – потребовала Малгожата, волоча пацана прочь.

– Но это же он, мой отец... Они ему приказали вешаться, а я смотрел, я ничего не сделал, и ты хочешь, чтобы я его теперь бросил...

Димка расплакался.

– Это всё вранье! Я сама была одной из них, я была ведьмой и знаю, что это вранье. Нет твоего отца, мертв. И что бы к тебе не приползало, не верь, беги прочь, – убеждала его Малгожата, кутая пацана в большую куртку; Димка раскрылся нараспашку, явив прохожим и холодному весеннему ветру свою наготу.

И почти насильно девушка потащила его прочь, дальше по набережной (на всякий случай огородившись дорогой от Невы), затем дворами до школы, по школьному двору в дальний непроходной двор, где находилась служебная квартира Егора.

В полдень они очутились в квартире. Обоим хотелось есть, пить, выговориться, но сил ни на что не было. Димка заснул на стуле, лишь натянул на себя лыжные штаны и рваную футболку старшего брата. Малгожата переложила его на кровать, села, пытаясь собраться с мыслями: что делать в первую очередь, чего можно ожидать от Молчанки и позже – от старой Ванды. Но солнце сверкало в окнах соседних домов, чистый яркий свет слепил ей глаза, гипнотизируя и убеждая, что и ей нужен покой. И она легла рядом с Димкой.

Димке снилось, что он живет спокойно и весело в своей квартире, вместе с водоплавающим отцом и Егором. Отцу напустили в гостиную много воды, устроив что-то вроде бассейна, и он там плавает, как морж, а Димка несколько раз в день кормит Гаврилу Степановича рыбой: живой или из холодильника. Но Егор сказал, что Гаврила Степанович заболеет и умрет, если всегда будет жить взаперти, не выплывая из комнаты, и надо устроить наводнение. И вот уже пошла вверх по Неве вода, вот уже Димка выглядывает в окно: а там вода запрудила Литейный проспект; огромный пруд с плавающими троллейбусами, машинами, лодками колышется за окном. Димка кричит, что вода продолжает прибывать, скоро и их дом скроется под толщами грязной морской воды. Отец выбивает стекла окна в своей комнате, выплывает наружу, плещется и радуется; Димка бежит на крышу, где оказывается вместе с тем сумасшедшим мужиком, который называет себя Птицей. Мужик поет:

 
Раненая птица в руки не давалась,
Раненая птица птицей оставалась!
 

Они смотрят, как прибывает вода, затапливая, метр за метром, их пирамидальный островок. Приплывают утопленники, во главе с отцом, и отец говорит Димке, что сейчас он утонет и тоже сможет жить в воде. А Птица говорит – давай улетим! И Димка соглашается, хоть и очень стыдно обмануть чаяния отца, и прыгает в воздух вслед за Птицей, машет руками, взмывает в высь, под кучерявые белоснежные облака; и где-то позади вращается затопленный город с золотым корабликом Адмиралтейства, с отцом и с разъяренным Егором на лодке. А Птица показывает ему вдаль, где течет среди лесов и тундры река, на реке остров, на острове большой монастырь с синими маковками куполов. И Птица радостно клекочет, что там их не обидят.