Текст книги "Одинокий колдун (СИ)"

Автор книги: Юрий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Ей снилась старая мать, такой, какой она стала теперь: жирный подбородок, проросший белой жесткой щетиной; крупные, со спелые вишни, корявые бородавки на щеках, на левой ноздре и на низком, скомканном двумя глубокими черными морщинами, лбу. У старухи Ванды слезились запавшие блеклые глазки, она утирала их серым линялым платком, когда разжиревшей уткой ковыляла на больных, скрученных артритом ногах к кустам крыжовника, где пряталась и поедала спелые ягоды маленькая Малгожата.

– Не дичись, не дичись, доча, – приговаривала Ванда, бесцеремонно выволакивая ее за ворот кофты из колючих зарослей. – Слухай, сечь погожу, а сказать кой-чего – скажу...

Ванда плюхнулась задом на мокрую сочную траву, дернувшись, обернулась в сторону огородов: там сестрички умерщвляли украденного из села котенка, закапывали его в кучу навоза; котенок не хотел погибать и испускал стрекочущие пронзительные вопли.

– Что ты будешь робить, опять живодерню затеяли, – неодобрительно и слегка фальшиво возмутилась мамаша. – Ты с ними не водись, ты меня слухай.

Малгожата поверила, что бабка не будет ее драть за крыжовник (Ванда никому не разрешала трогать ягоды, пока сама не соберет их на варенье), присела на корточки, пописала в траву и приготовилась слушать.

– Я говорю, с ними не мешайся, – словно читая мысли дочки, рассудительно повторила Ванда. – Ты другая, красивая, мягонькая, распаренная душой и телом, и помечтать всегда готова. Если Альбинка сможет вас вместе держать да холодным умишком всегда лучший путь выберет, это ее дорога. Ханна вам вьючной скотинкой послужит, все на себе вытянет, сдюжит. А тебе, Малгожатка, надо стать нашим тайным оружием. Тот колдун, он как увидит тебя, так и западет сердечком своим поганым, а ты его втянешь, влюбишь в себя, и начинай резать с него, глупого и мягкого, веревки кожаные. Он того не заметит, покеда смерть его не возьмет...

Малгожата слегка замечталась, какая она будет роскошная и роковая, как графини в фильмах про царскую Россию, вздохнула, что долго еще ждать тех страстей.

– Бабка, а то правда, что девчонки брешуть? – решилась вдруг спросить у бабки. – Что ты сама по молодости с истопником путалась? А нам вот говоришь, что с его учеником никаких близких сношений иметь нельзя...

– Истопник тот сперва не был врагом, сперва он ничей был, – глухо, после раздумий, сказала старуха. – И если бы мы с ним не погавкались, если бы я на него меньше наседала да раньше срока всю себя не разъяснила, глядишь, он бы и сейчас с нами жил.

– И что, выходит, мы все или кто-то из нас – его дети? – снова вопросила Малгожата.

– Ах ты, сучка малолетняя! – вдруг вскричала Ванда, злобно обнажив редкие почерневшие зубы в сплющенном по-старушечьи рту. – Убью гадину!

И огрела маленькую светлую головку тяжелой затрещиной...

Малгожата сидела, туповато помаргивая и качая головой, пыталась вспомнить: был ли тот разговор на самом деле в ее детстве, и сон лишь выдернул его из затерянных закоулков памяти; или же разговор случился именно во сне, потому являясь очень важным. Нет, ничего подобного она никогда не помнила, а запомнила бы наверняка, ибо сведения были жизненно важными. Она сравнивала даты своего и Молчанкиного рождения с тем, что знала о сожительстве Ванды и истопника в 60-е годы в Ленинграде. Получалось, и она, и младшая сестра могли быть дочерьми колдуна.

Думать о таком все равно, что просунуть голову в черную дыру, навстречу мраку, незнакомым запахам и мерзким шорохам неведомых существ. Она задрожала, попыталась освободиться от мыслей. Встала, подошла к престарелому и приземистому холодильнику «Саратов»; в его морозильнике сквозь завалы льда нащупала в дальнем уголке вмерзшие свертки. Выковыряла их ножом. Это были желчный пузырь и желудок какого-то зверя, скорее всего, волчьи, – очень смутно она вспомнила, что у волка эти органы более всего годны для белой и черной магии. Малгожата потерла лоб, забросила обратно во льды желчь, а невыпотрошенный желудок оставила на столе размораживаться. Готова была его грызть и мерзлым, но сдержалась. Решила до того помыться, пока нет хозяина и ледяная пища малосъедобна.

«Ведь очень странно и глупо, я не могу разобрать, чья же это требуха и как она используется», – думала она, запихивая с пола в угол за ванну ворох грязных, терпко пахнущих тряпок. Отвернула два медных, рокотно загудевших крана; и в зеленую от времени ванну с растрескавшейся на чугуне эмалью хлынули ржавые струи горячей воды.

Она смахнула пыль и засохшие мыльные брызги с мутного зеркала над рукомойником, перекосила его, чтобы наконец-то разглядеть всю себя. И забыла о голоде и страхах, о снах и замерзшем желудке на кухне. «Мама родная, если бы ты видела, какой стала Малгожата...» – с наслаждением прошептала девушка, лихорадочно обозревая и запоминая всю себя.

Сразу же почувствовала, хоть старое замызганное зеркало не давало о том точного представления, что стала выше ростом, не меньше, чем на пять-семь сантиметров выпрямилась.

Вместо длинных, зеленоватых волос, которые Ванда иногда называла «русалочьими», у нее отросли короткие, сильно вьющиеся каштановые кудри. Малгожата еще со времен болезней и беспамятства с некоторым страхом помнила, как лезли клочьями ее волосы, и теперь с трудом понимала и верила, что волос стало много, и они совсем другие. Проверяла, не парик ли, не выкрасил ли ее Егор, – дергала и теребила кудри. Быстро сбросила одежду: проверила лобок и подмышки, там тоже выперли темные и более жесткие, чем раньше, заросли каштановых волос.

Она сильно, разительно похудела. Просматривались все ребрышки и кости таза сквозь тонкую, почему-то слегка смуглую кожу. Кожа была очень мягкой на ощупь, блестела, как у новорожденного ребенка. Сильно уменьшились, но не усохли и не опали, а собрались в твердые неколебимые комочки ее груди, соски заострились и воинственно торчали кончиками боевых стрел. Вокруг сосков высыпали короткие черные волоски, – единственное новшество, которое Малгожата не одобрила. И смотрела она на себя в зеркале как-то иначе, далеко не сразу спохватившись, что не узнает, пугается собственного взгляда. Глаза-то у нее всегда были большие и зеленые, но тут... сотворилось черт знает что.

Глаза стали несоразмерно огромными, разверзлись двумя плещущими огнем зерцалами на худом и оживленном лице. И в голубоватых, точнее, мерцающих полированным перламутром белках плавали огромные ленивые зрачки с неправдоподобно расширившимися радужными оболочками. Не зеленого, а какого-то калейдоскопного, непонятного цвета. Там смешались желтые, оранжевые, синие и зеленые искорки; и поэтому глаза сильно блестели и притягивали любой взор к себе; но определить какой-то общий оттенок было невозможно, – зрачки все время играючи меняли свой цвет. Причем левый глаз чаще играл зелеными искрами, а правый – желто-оранжевыми.

И еще глаза сильно уставали от яркого света, – минут десять Малгожата поизучала себя в зеркале, можно сказать, лишь приступила к делу, толком не обозрев ни губ, ни носа, ни плеч, ни ног; а глаза заслезились из-за слепящего отражения в стекле горящей в плафоне лампочки. Малгожата с огромным сожалением отпустила зеркало, попробовала пальчиками парящую воду, – новая гладенькая кожа была чувствительной, но жар сносила стойко. Она зажмурилась и опустила свое новое великолепное тело в желтую горячую воду.

Потом она рвала, не утерпев и прибежав из ванной голая и мокрая, на кухне подтаявший комок желудка, роняя и разбрызгивая красные капельки. Звонко скрипели и постукивали ее белые, крепкие зубы. Малгожата разгрызла и мускулистые, с грубой толстой кожей, стенки желудка, и съела полупереваренную смесь пищевых остатков, содержащуюся внутри. Слегка успокоилась.

Облачилась в Егоров халат, весь дырявый, так что нагота Малгожаты прикрытой не оказалась; но халат хотя бы недавно постирали, а другой чистой одежды ей не попалось. Вернулась в комнату, уселась в постели и еще раз попыталась собраться с мыслями: кем она теперь стала? Да как же размышлять, если она впервые за много месяцев приняла ванну, съела вкусную пищу, помолодела лет на пять, получила потрясающую кожу, плюс волосы, глаза, грудь, – в ней все пело от восторга. Еще бы рассмеяться, закричать, носиться по более просторным помещениям (замка или дворца), а еще съесть целиком кабана или увесистого зайца, а потом наброситься со звериным воплем страсти на дюжего мужика... Мечты перешли в сон, и Малгожата снова задремала.

На этот раз она спала совсем мало, может быть, меньше часа. Беспокоила, взывала к активным действиям полная луна, повисшая напротив неприкрытого окна в комнату, под низким, полным туч и мрака, небом. Дрема, насыщенная радостью, видениями и обещаниями, расслабила ее, – и что-то внешнее вторглось в ее мозг, заполнило все мысли, изгнало осенним пронизывающим ветром все остатки прежних дум и представлений, прежней ведьмы и прежней несчастной больной девушки. Вторгшееся завозилось в ее мозге, устраиваясь основательно, добротно, навсегда.

Холодные, ясные, кристально чистые и спокойные мысли безболезненными иглами пронзали ее разум в различных направлениях. А она так хотела ясности, понимания сотворенного с ней, жаждала покоя, чтобы забыть нечестивые дела, мерзости, бедствия, забыть усвоенные с детства истины, нынче вовсе не кажущиеся бесспорными, – и с наслаждением отдалась вся этим новым чистым представлениям и руководствам.

– Опомнись: тебе двадцать пять, а ты ничего еще не сделала, не поняла и не испытала. Хватит что-то доказывать себе и другим, хватит муштры, указаний от сестер и матери, пойми, что ты одна и ты никому ничего не должна. Пойми, что живешь за себя и ради себя, пока не поздно, спеши и начни жизнь заново. Посмотри, всем отпущен мизер, мгновения, чтобы успеть узнать, испытать, насладиться как счастьем, так и запредельными безднами. Твоя жизнь течет скучнее и скоротечнее, чем у комара, щегла или бродячей собаки. Ты забыла о себе, ты не научилась радоваться, ты не отдалась в полную власть самой жизни. Сколько же ты готова еще ждать, как долго готова заниматься всякой ерундой: ловить колдунов и высвобождать из мрака истлевших покойников? Начни, попробуй, живи настоящим, следуй своим желаниям, пробуди и узнай в себе эти желания, это самое важное, что есть в тебе, это суть твоя. Стань сильной и свободной, неукротимой и одинокой, тогда ты познаешь яростное стремление, яростное наслаждение и абсолютный покой счастья. Не смей противиться, удерживать себя, верь и стремись, никаких мерзких размышлений, и тогда ты все познаешь и насытишься, и это назовешь бессмертием...

И во сне она, как маленькая девочка-отличница на уроке, утвердительно кивала головой в такт фразам, впитывала в себя монотонный равнодушный голос.

Лишь крохотная ее часть, самый дрянной, плаксивый и жалкий кусочек души пробовал сопротивляться, бубнить старое и приевшееся, хуже горькой редьки, что как же смысл ее, ведьмы, существования, как же ее род, ее мать и ее сестры.

А сестры, как живые, вбежали под сновидческий взор Малгожаты: равнодушные к ней, грубые, хохочущие, безжалостные и чужие. И всплыло вспучившееся изображение их матери, подобной старой волчице, так же выкормившей и бросившей своих зверенышей, послав их утолять злобу и дикость. Бабка Ванда сидела на гнилом крылечке своей избы, курила самокрутку и смотрела, как дерутся две ее козы у хлева; у ее ног стояла бутылка с колышащимся мутным самогоном. Нет, Малгожата не хотела вернуться, с победой или за помощью, и припасть к ее кривым опухшим ногам. Она хотела того, о чем вещал голос.

– А парень этот, он ничего, пригодится тебе, когда надо будет, поможет, согреет и накормит, – чуть тише зашептал голос, будто решив, что могут подслушать. – Ты приглядись к нему, это он толкнул тебя к свободе. Но ни он, и никто не даст тебе всего и сразу. Ты сама, одна, повинуясь желаниям, создашь себя вновь, счастливой, сильной. Ничего не страшись, никого не жалей и не слушай, всегда наслаждайся...

И стало тихо. Она проснулась, распахнула огромные глаза. Ласково лился на ее смуглое лицо густой свет луны. Мягкие тени передвигались по стенам комнаты. Почему-то ей было жарко.

Заскрипел ключ, вставленный в скважину замка на входной двери. Малгожата испугалась, вскочила на ноги, напялила на себя длинный красный свитер, выделенный для нее Егором, отбежала в дальний угол комнаты, за фанерный шкаф.

В коридоре вспыхнул свет. Вошел Егор, за ним следом ввалился еще один мужик. Оба были явно подвыпившие, качались и негромко матерились, силясь скинуть мокрую одежду и сбросить грязную обувь. «Тише, не буди...» – бурчал Егор своему гостю.

Гость был толстым, низеньким, очень неповоротливым, под склоненной к полу головой растрепанным веником моталась густая пегая борода. Малгожата сумела что-то вспомнить из рассказов матери и Герлы о попе, друге истопника и учителе Егора. Поняла, что тот заявился решать ее судьбу.

– Ого, а она не спит, – удивился Егор. – Эй, Малгожатка, или Резина, как хочешь, ты не страшись там. Не прячься, шкаф на честном слове держится, упадет еще. А это свой человек, он, значит... отличный врач. Надо ему тебя тща-а-тте-льно осмотреть!

– Я здорова, – сказала негромко Малгожата.

– А это мы еще выясним, – пробасил пьяный поп, плюнул с досады, перестал елозить башмаком о башмак, и, не сняв обуви, шагнул в комнату. – Я же вижу, что ты меня знаешь. Ты какая, младшая из Вандиных выкормышей?

– Средняя. Будешь лаяться, глаза выцарапаю, – пообещала ему девушка, не трогаясь с места, пока поп шел к ней.

Страшно ей было очень, – оказалась наедине с двумя заклятыми врагами, да к тому же пьяными.

Поп включил свет в комнате, ухватил девушку за руку и выволок на середину помещения. Малгожата не противилась, хотя подумала, что могла бы одним ударом перебить ему все уцелевшие зубы и освободиться. Двумя пальцами он держал ее лицо за скулы, пытаясь рассмотреть ее глаза. От него тошнотворно попахивало перегаром, застарелой вонью немытого, грязно одетого мужика.

Он проворно засунул руку ей под свитер, ощупал обе ягодицы и копчик. Тут же она отпрыгнула с визгом, заодно пихнув его в грудь. Поп повалился спиной на заботливо подставленные руки Егора.

– Без хвоста... – задумчиво констатировал поп, безропотно барахтаясь и силясь встать. – Где хвост, девка? Егор, был у нее хвостик там?

– Был, но пока болела, стал усыхать. А теперь, наверно, вовсе отвалился, – сказал Егор.

– Отвалился? Невиданные дела, однако, – поп сел на постель Малгожаты, порылся в пахучих постельных принадлежностях.

– Под кроватью, – с легким презрением подсказала Малгожата, сама достала и отдала старику искомый предмет – обломившийся кусочек своей плоти.

– Что-то тут не так. Я о таком не слышал. Из бабы ведьму завсегда можно сляпать. А чтобы ведьму простой бабой сделать, я такого не слышал и не читал. Ты сама понимаешь, что произошло? – обратился он к девушке, впиваясь в ее лицо подозрительными заплывшими глазками.

Она молча покачала головой.

– Я ей дал свою кровь, с этого все началось: болезни, изменения. Малгожата внешне сильно изменилась, – подсказал Егор.

– Сиди здесь, – распорядился поп, для наглядности показал девушке на постель. – А ты иди со мной, поговорим...

Поп плотно закрывал за собой двери, а когда они расселись на кухне, еще и накинул на кухонную дверь свою огромную мокрую рясу. «Посохнет, – заметил, – заодно и болтовню приглушит».

И тут же попытался ухватить быка за рога. Егор заранее знал, что поп взбеленится, когда узнает, что одна из ведьм оказалась в его доме, потому и согласился пить водку: думал, что поп станет подобрее и менее резвым в порывах.

– Ты говно, ты сволочь, – попытался втолковать ему поп. – Кем бы она ни была, она несет для тебя и для твоего долга погибель.

– Она не ведьма.

– Откуда ты знаешь? Ее могли запрограммировать на что угодно, на потерю знаков ведьмы, на потерю силы, им же будет вполне достаточно, если она прикончит тебя.

– Они не могли знать, что я привезу и вылечу ее. Только вчера она позвонила сестре, пыталась сказать, где лежит. Но я успел, а она не успела...

– Ее надо прикончить! – шепотом вскричал старик, и с беспомощной судорогой отчаяния на лице забарабанил по столу обоими кулаками. – Щенок, дрянь, сучонок, ты же просто втюрился, ты тащишься, глядючи на нее. Она теперь знает, что ты колдун дерьмовый, ни фига не смыслишь и не можешь?

Егор кивнул. Но возразил:

– Ты обвиняешь ее, даже не спросив, чего хочет она сама.

– А что толку ее спрашивать? Ты не знаешь, а я знаю, что три сестры и их мамаша, пусть даже старая карга в городе отсутствует, они не существуют сами по себе. Они образуют одно целое, которое способно управлять и повелевать любой из составных частей. Эта девица может не сознавать, что делает, может думать, что хочет добра или независимости, а в то же время ее руками или ее телесами главная сестра вместе с Вандой будут готовить убийство.

– Она перестала быть ведьмой. Она сбросила кожу, волосы, поменяла цвет глаз. Я не думаю, что сейчас Малгожата подвластна своей родне, – убежденно сказал Егор. – Дай мне пару дней, если я увижу, что ты прав, я прогоню ее.

– Убей ее, а если не можешь, я убью. Я чувствую, что она не человек. Она стала чем-то, о чем мы не знаем. Это самое худшее – находиться рядом с неизвестным, не зная, чего от неизвестного приходится ожидать. Ты, как всегда, слаб, сентиментален, глуп.

– Ты ошибаешься, – покачал головой Егор. – Я сильно изменился, даже сам удивляюсь, насколько сильно. Я не знал, что способен атаковать ведьму, а сделал это. Понятия не имел, как лечить, а вылечил девушку. И это далеко не все, чем я смог овладеть.

– Я пойду, а то очень хочется придушить ее собственными руками, – пробурчал старик; повздыхал, словно надеясь, что Егор передумает, накинул опять на себя рясу и вышел вон из квартиры.

Малгожата пришла на кухню и села напротив Егора.

– Не понравилась я твоему старику, – сказала просто так, для констатации факта.

– Ты все еще хочешь пойти к сестрам? – спросил Егор. – Если да, то иди, ты выздоровела, и я не держу тебя.

– Нет, – она замотала головой, чуть не свалившись со стула. – Я освободилась, и все ваши проблемы утратили для меня смысл. Я это поняла, пока тебя не было. Мне хочется свободы, хочется пожить одной, привыкнуть к такой вот, нормальной, что ли, жизни.

– Они схватили моего брата. Он салага, пацан, мы познакомиться толком не успели... Гаврила Степанович спился, а пацан оказался без присмотра... Может быть, они хотят поменять брата на тебя? – глухо, отвернувшись, рассказывал он Малгожате, очень боясь увидеть на ее лице скуку или отвращение, ведь она пожелала не прикасаться к «его проблемам».

Малгожата сразу не ответила. Егор смотрел на зеленые перья луковиц, что тянулись из ящика с землей на подоконнике к свету за окном. Во дворе брезжил серый рассвет. Надо было спешить, чтобы как можно быстрее нанести ответный удар по сестрам.

– Ладно, я иду с тобой...

Так она сказала на рассвете. Через час, когда солнце зажгло золотые блики на шпилях Адмиралтейства и Петропавловской крепости, они стояли на Аничковом мосту, возле вздыбленных коней и утомленных юношей с белыми потеками птичьего помета на бронзовых шевелюрах и лицах.

– Ты не жди обмена. Им на меня плевать, им ты, твоя смерть нужна, – тихо шептала Малгожата, идя рядом с колдуном.

Егор кивал, словно бы и сам предвидел это.

– Я не уверена, что смогу с ними воевать. Вообще не знаю, как поведу себя... там.

– Мне кажется, что с тобой все будет как надо, – вдруг заявил ей Егор, застенчиво улыбаясь.

– Знаешь, – неуверенно покосившись на него, заявила она, – мне почему-то сейчас почудилось, что никакой ты не колдун вовсе. А очень милый и неудачливый парень, и тебя прямо-таки хочется пожалеть...

– Это что, я уже лет десять или больше хожу именно с таким ощущением, – отозвался он. – Знаешь, я очень рад, что именно ты это мне сказала.

– И я рада, – совсем смешавшись, внезапно отозвалась Малгожата. – Но мне очень страшно...

– Привыкай, – предложил Егор и уныло улыбнулся.

5. Утреннее сражение

В соседнем с Димкиным дворе, в длинной арке стояло два «газика», чья желто-синяя окраска, решетки на задних дверцах и лампочки-мигалки на крышах обнаруживали их милицейское предназначение. Оперативная группа, числом около десяти человек, прибыла для задержания подозреваемого в поджоге студенческого клуба, повлекшего за собой человеческие жертвы. Двое оперативников дежурили на парадном и черном ходах в квартиру Гаврилы Степановича. Остальные сидели в газиках-»воронках», курили и кляли следователя из Крестов, убедившего их начальство, что именно такое количество людей ему нужно для задержания студента Егора.

Сам следователь в сером мундире, а поверх еще и в милицейском форменном полушубке, стоял в отдалении от оперативников и машин. Он не чурался «оперов», просто не хотел, чтобы его застукали за разговорами с блаженным дурачком, бывшим режиссером Петуховым, а нынче нищим, откликавшимся на кличку «Птица».

– Слышь, Птица, ночь на исходе. Если до рассвета твой премьер не объявится, я тебе пиздюлей полную кормушку отвешу. А потом обратно в свою камеру попадешь.

Петухов, который за минувшие после освобождения несколько суток сильно исхудал, избавился от кожаной куртки, джинсов и чешских ботинок, а вместо того носил тряпьё и резиновые галоши с помойки, встревожился. Он как-то боком, мелко семеня и дрыгаясь на худых ногах, приблизился к следователю. От него так воняло мочой и прочими уличными ароматами, что закаленный Шацило счел за лучшее отвернуться и дышать ртом.

– Врешь, кра-кра... Нет закона, чтобы птичек в тюрьме для людей держать... Будешь врать, кра-кра-кра, – возмущенно расклекотался сумасшедший, быстро похлопывая себя ладонями по бедрам и ягодицам, – совсем улечу!..

– Улетишь, как же... – тихо пробормотал следователь. – Знаешь, каких это девок его младший брательник привел?

Петухов разволновался, отскочил от следователя метров на пять, непрерывно каркая и задирая голову вверх, будто бы ожидая с неба коршуна. Вдруг присел, ловко оголил задницу и с чавканьем пустил под себя зеленую лужицу жидкого дерьма.

– Ведьмы! Это они там подожгли, они дрались, меня ловили...

– Блядь, с кем я связался, – с тоской произнес следователь. – Сри где подальше, понял? – и жестом показал Петухову отойти от себя.

Тем не менее, он был уверен, что режиссер видел Егора и вовсе не зря привел его и милицию сюда, в квартиру отчима студента-поджигателя. Он был опытным человеком, этот низенький служивый из Крестов; точно знал, что Петухов «сломался», и в мозгу его ясным пламенем горела лишь одна идея – найти того парня, вместо которого он сидел в ужасной тюрьме. А что свихнулся Петухов и теперь считает себя птицей, а двух аппетитных девок (одна из которых, похоже, несовершеннолетняя) – ведьмами, так это делу почти не мешает.

Бывший режиссер скакал по двору, порылся в мусорном баке, что-то нашел и запихал в рот (милиционеры в ближнем «газике» хмуро переглянулись и сплюнули; невыспавшиеся, обросшие щетиной, они тоже мечтали навешать «пиздюлей», но не психу, а связавшемуся с психом следователю).

– Птичкой сделал, а летать не научил, падла, – бормотал себе под нос Петухов. – Кар-кар, теперь поплатишься... Я всё вижу, везде успеваю. Видел, как братика твоего зацапали, слышал, как тебе велели сюда идти. Не я, а ты в тюрьму попадешь, не меня, а тебя бить будут, а я нынче свободная птица, вот еще полетать бы...

Он с невероятной, обезьяньей ловкостью допрыгнул до повисшей высоко (не меньше трех метров над асфальтом) нижней ветви старого разлапистого дуба; уцепившись руками, раскачался и забросил на ветку ноги, а затем сумасшедшими прыжками постепенно забрался на макушку дерева. Следователь и один из оперативников бросились к дереву. А Петухов-Птица, торжествующе покаркав, глотнув чистого ветра, прыгнул вниз.

Несколько раз ударился о частокол веток, раз даже перекувырнулся в воздухе и мешком плюхнулся на кусочек газона с первыми ростками травы под дубом. Люди замерли, уверенные, что он разбился. Но он пошевелился, ухмыляясь, встал, похлопал по себе руками. «Уже лучше!» – крикнул обалдевшим милиционерам и поскакал дальше по двору, – однако, явно приволакивая ногу.

– Эй, начальник, – сзади к изумленно взиравшему на Петухова следователю подошел один из дежурящих у квартиры сержантов.

– Почему покинул пост?! – рявкнул следователь.

– Так я приказал Шевчуку там торчать, пока не вернемся, – поспешно объяснил сержант. – Слышь, Шацило, там с татарином нашим, лейтенантом Муразовым какая-то херня случилась. Спит он...

– Нажрался?

– Да ведь не унюхал я ничего. Я дважды заскакивал с черного в парадный, и каждый раз будить его приходилось. Сам говорит, что не понимает, а как один останется, валится и спит...

– Ладно, пошли к нему, – сказал раздраженный Шацило.

Следователь хотел о чем-то спросить Петухова, но обнаружил, что псих по второму разу карабкается на дерево. Сбегал к машинам с оперативниками, мужики там уже делали ставки, расшибется или нет при следующем падении Птица. Шацило сказал им, что идет в квартиру, и чтобы вся группа ждала сигнала следовать туда же.

Вместе с сержантом, через сквозную арку, они забежали во двор Димки, зашли в подъезд, стали подниматься по лестнице. Оперативник Муразов действительно спал, свернувшись калачиком, на площадке третьего этажа, – даже не подстелил ничего под себя на грязном бетонном полу. Мерно храпел; на его боку вздымалась и опускалась кобура с выглядывавшим черным «ТТ». Шацило ткнул спящего носком сапога под грузный зад. Тот открыл мутные со сна глаза, сердито огляделся, а когда признал следователя, виновато заморгал, замотал головой.

– Что-то паршиво мне, стоять не могу, – удивленно сказал татарин. – Давление, что ли? Но я не пил...

– Приведи троих. Этого в машину, там врач в наличии, а сам с напарником здесь останешься, – скомандовал Шацило сержанту.

Тот кивнул, сломя голову помчался вниз по пролетам, гулко топая сапогами. Шацило поморщился, – из-за этих идиотов вся маскировка коту под хвост...

– Что случилось-то? – спросил у следователя кто-то сверху.

Он задрал голову, чтобы увидеть говорившую. Этажом выше, перегнувшись через перила, смотрела на него рослая девушка в рваном ситцевом платье и тяжелых ботинках на голых ногах. Ее руки были перебинтованы, а пол-лица безобразил сине-розовый гниющий след от ожога. Первым побуждением следователя было крикнуть, чтобы убралась в квартиру, но тут же он вспомнил: оперативники сообщали, что вторая девка, зашедшая вслед за пацаном и девчонкой помоложе в квартиру Егора, тоже была в бинтах и с ожогами на лице.

Девица с ожогом продолжала смотреть на него, и какая-то многозначительная улыбка появилась на здоровой половине ее лица. Он ощутил, что появилась угроза, – какая, от кого, не понимал. Так в своих Крестах он иногда точно чувствовал, что какой-нибудь, щуплый и вшивый с виду, арестант держит в кулаке заточку, чтобы за карточный долг или по приказу зарезать «начальничка». Застонал и поднялся с бетона Муразов. Неуверенно огляделся, рукой нащупал стену, будто бы ослеп. И вдоль стены, непрерывно касаясь штукатурки правой рукой, пошел наверх мимо изумленного следователя.

Тот выхватил из кобуры пистолет и навел ствол на девку.

– Стоять, ни с места! – крикнул ей.

– Да стою я, стою, – равнодушно откликнулась она, с любопытством пялясь на него. – В чем, собственно, дело, служивый?

Следователь сам решил подняться к ней; это было очень неудобно делать, так как отводить взгляд и пистолет от ее лица он не решался. Шел, глядя вверх, непрерывно крутя головой на толстой шее, почти на ощупь скакал по ступеням, пока не взошел на четвертый этаж. Девка оторвалась от перил, с неохотой, совершенно игнорируя направленный пистолет, сказала:

– Ну заходи, раз так. Гостем будешь, – показала на открытую дверь квартиры Гаврилы Степановича.

Первым в квартиру вошел, как лунатик, Муразов. Затем девка, за ней, удерживая расстояние в пару метров, сам следователь.

Димка понял, что попался, когда они с приезжей вошли в его дом. Сразу за ними ввалилась в подъезд толстая баба с красным рябым лицом; как и девчонка на Сенной, баба была укутана в платок – оренбургский (Димка в платках не разбирался, слышал, что огромные платки из пуха называют так). Но в подъезде баба скинула платок, на миг прикрыв им лицо от Димки и от девчонки. И он беззвучно охнул: вместо бабы перед ним стояла длинная, широкая в плечах девушка с диким лицом, на котором синим пятном вздулось что-то страшное и уродливое. Позже он понял, что это был ожог.

Желая понять, не одному ли ему все тут мерещится, он оглянулся на приезжую – та стояла у него за спиной, смотрела на него; и гримаса презрения и торжества странно взрослила, делала жестоким, искушенным и холодным ее личико. А до сих пор она ведь Димке почти понравилась.

Он сплоховал, этот дворовый парнишка, закаленный в драках, сходивший на «ночное дело», и все такое прочее. Противно затряслись ноги, он их почти перестал ощущать, свои проклятые ноги, – как если бы отсидел их обе сразу.

– Пошли, – буднично напомнила белая девица и, не оглядываясь, повела Димку в его же квартиру. Дальше все развивалось своим чередом, но при том сам Димка все меньше вникал и следил за развитием событий; у него возникло угнетающее ощущение, что ход вещей, линия жизни, по которой он так бодро шагал, вдруг ушла с намеченного, выверенного судьбой ли, богом ли курса; он остался на этой линии жизни и вместе с ней улетает, беспощадно удаляется в тартарары, в неверность, в допущенную небесным чертежом погрешность, в черную дыру.

Он сумел доковылять до двери на четвертом этаже. Замешкался на входе; высокая и с ожогом ткнула его пальцем в сутулую спину. Палец был на ощупь очень твердый, как железный штырь, даже больно стало костяшкам в позвоночнике. Они вошли, скинули куртки, – девушки сунули свои одеяния ему в руки, и он, унизительно стараясь, сам нацепил куртки (его и высокой девки были без петличек на воротах) на пластмассовые крючки вешалки.

– У нас гости? – спросил Гаврила Степанович, выйдя из своей комнаты.

Он был в тех же кальсонах и в мокрой майке, но, как показалось Димке, он стал гораздо трезвее, чем во время Димкиного ухода. И мальчику подумалось, что лучше бы папе быть сейчас пьяным.

– Молчанка, разберись с червяком, – сказала высокая, направляясь к Гавриле Степановичу.

Меньшая вдруг вцепилась Димке в ухо (такие мерзкие повадки имела когда-то его воспитательница в детсаде), да так ловко и крепко, что в голове у него сильно захрустело, а глаза на несколько секунд перестали видеть.