Текст книги "Но тогда была война. Роман-воспоминание (хроника военного детства)"

Автор книги: Юрий Чичёв

СИ‑235

Это марка приемника. Высокий оклеенный синим дерматином ящик. С прорезями на передней стенке под динамик и кольцо, градуированное на диапазоны волн. Крутишь ручку, и вращается шкала–кольцо, подсвечиваемая изнутри маленькой лампочкой. В начале войны все приемники было приказано сдать. А после Победы их вернули, как ни странно, и наш СИ‑235 занял свое прежнее место на столе, рядом с книжной этажеркой.

Я воспитан радио, и моя любовь к нему, как говорится, до гроба. Я слушаю его и вижу! Вижу так, как подсказывает мое воображение, и никто не навязывает мне никакие картинки.

Магический океан эфира шумит и потрескивает. И вот сквозь фон до моего уха долетают слова ремарок передачи «Театр у микрофона»: «Входит товарищ Сталин…»

И далее разворачиваются сцены радиоспектакля, которые я вижу ясно и отчетливо. Я сделался радиоманом, воспитался и вырос на радиопередачах. А кино? – слышу вопрос. Да, и кино. Это две страсти–любви уживались во мне удивительно. Но тогда было другое кино, иной силы. В холодном, почти ледяном коробе «Гая» я смотрел «Молодую гвардию», не шелохнувшись, и лил слезы, веря каждому кадру, как верю и теперь. А на что сейчас смотреть? А слушаешь, и ничто не ограничивает фантазии. Все радиопьесы, литературные передачи, «Клуб знаменитых капитанов», эстрадные концерты – все мои. Время передачи последних я записывал и докладывал Зое, мы их слушали вместе, от чего в доме становилось весело и тепло.

Как хорошо дома! Даже в нашей тесноте. Все здесь, рядом, никто не ссорится, печка теплая, посередине комнаты горит керосинка, на ней греется чайник, я делаю уроки, одновременно слушаю радио и читаю взятую в новогиреевской библиотеке книгу – исторический роман «Московляне», умудряюсь слушать, о чем говорят в комнате и встревать в разговор, получая иногда подзатыльники. Ах, как здорово! В ногах у меня под столом лежит пес Уран и жует мою ногу, которую я засовываю ему в пасть; жует ласково, мне щекотно и я хихикаю. Это и есть счастье, честное слово.

Что грешить напрасно, счастливых, теплых мигов в жизни немало. Новогодний праздник. Или святки, когда с мороза вваливаются ряженые – Лида с подружками, – не страшные, а смешные, в вывернутых пальто с напяленными на голову шелковыми чулками: покричат, покуролесят и со смехом – в следующий дом…

Лебедь детства

 
На шестнадцати метрах от ЖЭКа
Проживало нас семь человек.
Сундучок нам был выделен с Женькой
Коротать на нем детский наш век.
В ноги ставили стул с табуреткой,
Мы локтями дрались за «метраж».
Иль, рифмуя экспромтом, нередко
Я впадал в поэтический раж
И в стихах пересказывал «кины»,
Добавляя чуток своего -
Партизанские стряпал картины…
Нет, не вспомнить сейчас ничего.
Только помню, как смолкнувший Женька
В щеку мне дышал горячо,
Обнимал, засыпая, за шею И шептал, подбодряя: «Еще!»
Спят мальчишки. Свят дух благоденствий.
Спят, свернувшись птенцами в гнезде.
Где ж ты, наш сундучок деревенский,
Где ж ты, брат, на какой ты звезде?
И еще об одном без умолку
Я могу вам рассказывать, как
Нам отец к Новогодию елку
Ставил в комнате – до потолка!
Что же там, в моей памяти пестрой,
За годами осталось вдали?
Вот со шкафа старшие сестры
Нам снимают коробку в пыли.
И реликвии прошлого детства
Довоенной счастливой поры -
Доставались со священнодейством
Красоты несравненной шары.
Первый – царский, блестящий, сверкальный -
Был в снежинках, второй – голубой,
Третий – желтый с каемкой зеркальной,
Бусы, лампочки, дождик волной…
Я на провод накручивал вату,
Форму лебедя ей придавал
И крахмалом ее комковатым
(Сам заваривал!) покрывал.
Женька тоже мастырил фигурку,
Что – припомнить сейчас не берусь.
«У тебя получается, Юрка, —
Он сказал мне. – Не лебедь, а гусь».
Мазанул его по носу клеем,
Он мне в лоб – своим ватным комком.
Что имеем, о том не жалеем,
О потерянном плачем потом…
С керосиновой лампой – как в келье -
Сушим с Женькой «гусей» на печи
И раскрашиваем акварелью,
И душа от восторга кричит!
А потом, заключая картину
Украшенья зеленой красы,
Мы пронзаем иглой мандарины
И поглядываем на часы…
Как мы бедно, но радостно жили!
Пусть еда не ахти – не беда.
Но на елке горит, на вершине,
Перламутровая звезда!
Время, время, как ты ни усердствуй,
Не получится выветрить прочь
Хвойный запах из праздника детства
В новогоднюю синюю ночь.
С той поры пролетело полвека.
Завитринный искуственный куст
В виде елки – пустая утеха
Для моих растревоженных чувств.
На губах моих сок горьковатый
Мандариновой кожуры…
Где ж ты, Женька, мой лебедь и брат мой?!
Где ж ты, лебедь мой белый из ваты,
Где волшебные детства шары?!
 

Телик

Первый телевизор появился в доме моей одноклассницы Ларисы по прозвищу Риса. Их дом стоял во втором переулке у самой поляны. И вечерами мы страдали под их окнами в надежде как–нибудь попасть внутрь. Преодолеть себя, заставить свою руку подняться и постучать в чужую дверь или окно – выше моих сил, и до сих пор кара смертная просить что–либо для себя. Но за мной стояла команда оборвышей и надеялась, и я в конце концов стучал.

Нам великодушно разрешали войти. Мы рассаживались на полу и глазели в ящик, пялились в маленький экран со шторкой ленинградского телевизора, смутно разбирая, что там происходит в этом настольном кино. Удивление было не в том, что мы могли смотреть, а в том, что кино шагнуло в дом и оно может сегодня–завтра оказаться и в твоем доме.

Родной дядька ребят Ивановских жил в Москве напротив Курского вокзала в доме, где до сих пор сохранилась булочная. Как раз в ней отец каждый день покупал по шесть батонов за рубль тридцать штука. Вот в этот дом мы и наладились ездить зимними вечерами. Удобно: смотал на электричке за двадцать минут до Курского, перешел через Садовое кольцо – и здравствуйте, мы приехали. Мы – это все племянники Ивановские, да я с ними, брат мой Женька и кто–нибудь еще, Толька Козлов например. Поднимемся по лестнице, поскребемся в дверь, нас впустят молча, без оговоров, терпят весь вечер, а мы, сидя на полу, смотрим подряд все происходящее на крохотном экране телевизора КВН‑1.

Домой возвращались поздно, тратя время дороги на обмен впечатлениями от просмотренного и обсуждение того, чем нас угощала родня Ивановских – бутербродами и чаем с печеньем.

Гудок

Вот «запел гудок заводской». Его голос трудно забыть, он и по сей день гудит во мне. А когда удается услышать (теперь – все реже) известную песню: «а мы не время с тем гудком, мы с ним судьбу свою сверяли…», я считаю, что она про меня, про нас. Да, «уж не сигналят поезда, и не гудят автомобили, и, между прочим, навсегда гудок фабричный отменили», но никто не в силах и не в праве отменить память о той далекой жизни, в которой день начинался с заводского гудка, привычно кричащего над округой. В деревне – петухи, у нас – завод и паровозы: эй, люди, вставайте, на работу пора!

Сладкий запах памяти

Моему сыну Ване было восемь месяцев, когда на него напал коклюш. Потом на нас перекинулся. И мы все дохали по очереди и сидели дома на карантине. Наконец, начали выходить на свежий воздух, на прогулки. Жили мы тогда на Краснобогатырской улице. Через соседний двор, за домами я проделывал путь до Яузского лесопарка, где под сенью Лосиного острова дышалось легче и кашель отступал.

Дальний угол того двора оказался частью старой улицы, напомнившей мне новогиреескую: клочок булыжной мостовой и старый почерневший столб на пасынках из обрезков рельсов. К столбу прибита железная табличка; на ней сохранилась надпись по трафарету: «Керосин продается по вторникам». Чем не строчка для стихов. И пахнуло детством. Вот как! сюда, значит, привозили цистерну с керосином, и народ сходился с бидончиками и выстраивался в очередь. А как же, разве можно представить ту жизнь без очередей?

А нам керосин не подвозили. Мы топали за ним в палатку возле станции «Кусково»

или за новогиреевский рынок. Стоишь, стоишь, ждешь, ждешь, мучаешься на морозе или на жаре. Подойдешь к палатке: дядь, дай покачаю. А из таких качальщиков у дяди отдельная очередь. Дождешься, схватишься за деревянный рычаг насоса, вдыхаешь благоуханный аромат керосина (кто же его не любил нюхать!) и качаешь, качаешь: бульк–бульк плещет керосин порциями в чан, из которого продавец разливает литровым ковшом топливо по бидонам. А потом скажет тебе: ладно, хорош, ты сунешь ему свой бидон, а рычаг уже в руках твоего товарища. Получишь керосин и домой, домой, бидоном по мослам колотишь.

А чаще бывало так: стоишь, стоишь, медленно движется очередь. Наконец дошло до тебя, протягиваешь бидон в окошко: пять ли… А мужик шторку сверху вниз грох – закрыто! На обед? Нет, керосин кончился. А когда привезут? А бог его знает!

Подумаешь, подумаешь и айда в Кусково или, наоборот, из Кускова в Новогиреево.

Вот и понюхали керосинчика.

Когда меня, случается, спрашивают, доволен ли я жизнью, счастливый ли я человек, я отвечаю: на мне в детстве керосин кончался. А спрашивающий в ответ: а на мне – лента в кассовом аппарате, а керосин – за одного человека до меня. Смеемся:

значит, мы самые счастливые люди на свете.

Суп из разных круп (этюд №8)

Котька и Лялькос Мухины наладились за грибами ездить. Ведрами привозили, а мы завидовали. Решили поехать с ними. Но это на электричке, значит, надо отпрашиваться дома. Табуном явились к нам на крыльцо. Мам, отпусти завтра с утра в лес за грибами. Какой лес? С ума сошли, вы еще маленькие, опасно! Теть Клав, да мы уже ездили, в Железнодорожную, не заблудимся, там просто и мы далеко заходить не будем, ягод привезем! Ну, глядите у меня!

Конечно без билетов. Но каждый должен прихватить из дому что сможет: кусок хлеба, соль, лавровый лист, пару сырых картофелин, горсть–другую крупы. И ложку – обязательно. Будем суп варить!

Выпросил у матери денег на проезд, помчался в магазин, купил стеклянную банку с наклейкой: «Соус восточный, острый». Это для супа, потому что поваром назначили меня. Умеешь варить? Умею. Ну и будешь.

С платформы – сразу в лес, по левую сторону. Тут же вдоль дороги в елках братья Мухины начали выковыривать темно–коричневые грибки: отломи трубчатую ножку, видишь, водичка – это мочушка, если молочко – молоканка. Этими мочушками да молоканками мы с Женькой, пока шли, полное ведро натолкали. Показали нам братья Мухины и как выглядят сыроежки. Благородные грибы тут не росли, их можно нарвать только в военной зоне, за колючей проволокой: вон торчат подберезовики и подосиновики. Но там часовые с автоматами. Дядь, дай грибы сорвать! Не положено!

Впереди шел Котька. Он обещал вывести нас в Салтыковку или Балашиху. Из лесной чащобы выбрались в светлую березовую рощу с короткой травкой. Ой, ягоды! Налетай!

И давай ползать на коленках да землянику уплетать; пакетов тогда не было, по совету братьев запаслись заранее алюминиевыми бидонами. Набрали мы с Женькой полбидона земляники и радовались, как привезем ее домой. Минька Кутинцев порукастей да попроворней оказался, полный бидон у него.

А когда привал, не пора? Под мощным дубом обнаружили родник, освободили ведро от грибов, начерпали воды. Разбежались за сушняком, приволокли, развели костер. Я расстелил рубашку, на нее высыпали все, что прихватили из дома: рис, горох, манку, гречку, пшено, макароны, соль, лаврушку, картошку. Чистим картошку. Вода уже закипает. Бросаю в кипяток весь припас, солю. Пробую – нормально. Густой супец в ведре томится, да не супец, а кулеш. Опять пробую – готово. Бухаю в него весь соус из банки. Острый аппетитный дух поплыл над поляной. Пацаны с ложками наготове сидят вокруг костра. Выкапываем под ведро ямку, ставим туда ведро, чтобы не опрокинулось. Садитесь, лопайте по очереди. Ложки согнули, черпаем, обжигаемся. Вкуснотища–то какая на голодный желудок! Ты, Юрец, у нас всегда будешь поваром. Не возражаю.

Вышли к платформе Кучино. Женька споткнулся на лестнице, и ягода вылетела из бидона на грязные доски. Давай собирать…

Отец глянул на грибную добычу, изменился в лице: что еще за поганки? Пап, не выбрасывай, это мочушки и молоканки, они съедобные! Котька и Лялькос едят, живые ведь! Я их сам посолю. Отварил под руководством соседки Елены Михайловны, бросил листья смородины, укроп, лавровый лист, чеснок раздобыл. Засолил, прикрыл марлей и на нее – тарелку верх дном, а на тарелку – банку с водой вместо гнета. Через неделю отец купил четвертинку, лег в саду под кустиком и навернул под водочку полную тарелку мочушек и молоканок. Вкусно, но в Карелях такие грибы не брали никогда.

Из земляники мама приготовила варенье, а один стакан ягод Елена Михайловна попросила оставить и научила делать мусс. Вот и сидел на крыльце и взбивал ложкой ягоды с яичным белком и сахаром, глядя, как красная земляника превращается в розово–голубой мусс. Через годы таким муссом угощал жену и тещу.

Юрка, поедем в Храпуново за грибами, на ночь, на паровике? Тут пришлось биться дома за право на ночную поездку. Сколько наставлений и предупреждений об осторожности, батюшки! Да, да, мам, мы аккуратно, только разреши. С нами Костя Ивановский едет! Пошла мама инструктировать Костю.

Гремя на ходу ведрами, вся переулочная команда топает по шпалам на станцию Кусково – в Новогирееве паровики не останавливаются. На Сукином сыне поедем, говорит Гам. Зеленый паровоз марки Су с огромными красными колесами подкатил состав к платформе, пухая паром. Сормовский усиленный, сукин сын, расшифровал Толька на бегу к вагону. Здесь проводники, без билетов не посадят, пришлось покупать заранее.

Сели – поехали в ночь. Вот и Храпуново. Идем колхозным полем. Что здесь растет?

Картошка! Выдергиваем кусты, обираем наощупь клубни, они глухо бьют в дно ведра.

Знаем, уже знаем, что за колхозное добро – тюрьма, но воруем.

Вот и лес. Черный, страшный. Куда идти, далеко ли – никто не ведает. Ломились, ломились – вода! Ага, болото. Вода нам нужна.

Набираем сушняк, разводим огонь, тащим воду – коричневая; ничего, прокипятим.

Все жмутся к костру, отходить далеко боязно, но надо – дровишки требуются.

Котька и Лялькос с топориком, вырубают колы для подвески ведра, перекладину.

Технология закладки та же: выгружаем на телогрейку все, что прихватили из дому, сортируем, чистим картошку. Лишнюю в костер, печеной на второе побалуемся. Новое:

банка сырка соевого в томате – хороша заправочка, и знакомый соус.

Сидят ребятки у костра, греются, рожицы малиновым светом огня облиты. Хорошо!

Светает. Тени в лесу отступают, выявляются стволы деревьев. Еще полчасика, и можно идти по грибы. Как раз супчику поедим. А он готов? – попробуй. Готов!

Глотаем слюнки.

Вдруг Лялькос хватает ведро и мчится с ним в чащу. Все толпой за ним; р–р–раз ему подножку, и он падает, нелепо пытаясь и суп спасти, и не ошпариться.

Полведра в луже. Ты куда побежал, зараза?! Я хотел в болоте остудить! – ноет Лялькос. Эх ты! Но поели все, что осталось, из костра горелой картошкой рожи попачкали, костер залили и пошли…

Встало солнце, загомонили птахи. Тепло. Вышли на просеку. Дед с бабкой на возу едут. На телеге две огромные корзины с лисичками. Ой, где собирали? Тама! – махнул дед рукой неопределенно. Где тама, кто его знает.

Набрели на малинник, накинулись на ягоды. В зарослях проходы, ветви малины сверху сомкнуты. Расползлись по этим тоннелям кто куда, аукаемся, ведра за собой подтаскиваем. Ух ты! – наткнулся на корзину, полную грибов. Кто–то потерял, малина увела. Чья! Эй, чья корзина? Ничья – будет моя. Ползу, ем малину, подтаскиваю ведро и корзину. Женька, ты где, ау! Лопал малину, лопал, оглянулся – нет корзины. Туда сюда на четвереньках по тоннелю – нет: как бы свое ведро не потерять. Эх, корзиночка ничья, вот досада! Малина увела.

Рассказал об этом случае Большому. Он помотал головой, подумал, помолчал. А потом изрек: от чужого ведра не будет добра. Вот так.

Страстишки

После Зои Кутинцевой мы прилепились к Большому. Я его раньше не знал. Стало быть, посадили его очень давно. Он вернулся из тюрьмы тихий, туберкулезный. Ходил наклоняясь вперед и переваливаясь с ноги на ногу, а головой как будто пытался держать прямую линию движения: так вдоль этой невидимой оси и ходил, покачиваясь, большой, сутулый, с рыхлыми ладонями и пухлыми пальцами, с землистым лицом. Как будто он дезертир, в подполе жил, подумал я. Он собрал нас, только мальчишек, вокруг себя, привлек тюремным фольклором: читал нам по памяти бестселлеры начала ХХ века о приключениях шайки Рокомболя. Балы, театры, автомобили, рестораны, свечи и «дамы в соболях, лакеи носят вина там, а воры носят фрак…» – картинки так и мелькали перед глазами. Жил он вместе с матерью в Минькином доме на первом этаже, потому кучковались мы всякий раз на крыльце или в подъезде на лестнице и, сидя на деревянных ступеньках, распускали свое воображение, представляя захватывающие эпизоды разбойной жизни. Пел он и песни: «А над отцовской могилой плакал молоденький вор…»

Большой следил за нашим поведением, запрещал выражаться, драться и озорничать.

Зачем он это делал? Может, готовил из нас смену или, раскаявшись, искал в детях душевную утеху?

Открыл он нам и страсть карточной игры, по копеечке выигрывая наши утильные денежки. Я однажды собрался с Зоей Дворниковой (а Руя у нас влюбился!) и ее подружкой на графский пруд покататься на лодке, раздобыл денег, но в ожидании свидания заигрался на лужайке за Минькиным домом, продулся в пух и прах в очко, проглядел девчонок и потом, чуть ли не плача, носился по парку в поисках дамы сердца, роняя на бегу слезы отчаяния и обиды на самого себя. Ах, мальчик, бедненький ухажерчик, как же тебя бросили несчастненького, одного, не поманили ручкой, прошли мимо. А не режься в карты, так тебе и надо. С той поры карточную страстишку как рукой сняло. Не играю на деньги ни в карты, ни во что другое, ни в азартные игры с государством.

Но это уже не из детства, а из начинавшейся юности, где сирень, стихи, любовь и слезы… А детство кончалось.

Детство кончилось

 
Мы выросли, мы вынесли войну!*
Прошли послевоенные мытарства,
И детство, незабвенную страну
На улице булыжной Пролетарской,
Я в памяти ревниво берегу,
Ироний и насмешек не прощаю.
На том оно осталось берегу.
Но я не расстаюсь с его вещами.
Давно я не живу в его стране,
Но память не скупа, мне память светит.
Рабочее начало есть во мне,
Хотя «из служащих» всю жизнь пишу в анкете.
Спасибо, улица, за то, что ты была
Наставницей для нас и педагогом,
Взрастила, научила, подняла,
Благословила каждого в дорогу.
И многих вразумила навсегда,
Дав крепкою рукою твердой встряску.
Я шлю тебе поклон через года:
Спасибо за рабочую закваску!
Когда–нибудь на шарике Земли
Мы будем жить, добро даря друг другу,
Так жить, чтоб если встать они смогли,
Погибшие в войне, то нам пожали б руку.
Но нет еще покоя для людей,
И тень вражды все над планетой кружит,
Находит почву для своих идей -
И снова пепел, кровь, и боль, и ужас…
И матери, баюкая детей,
Глядят с тревогой на телеэкраны,
Где каждый день из кадров новостей
Нам свежие показывают раны.
Я вспоминаю улицу свою,
Я думаю о будущем, о внуках
И в строй бойцов стихом своим встаю,
Чтоб внуки нам пожать хотели руку…
Когда ты слышишь чей–то злобный бас,
Когда ты видишь беззащитных тщетность,
Припомни всех равняющий фугас,
Тротила расточительную щедрость.
И если бьют в полградуса правей,
Стволы словес бесчестных целят в друга,
На трассу пуль бросай себя скорей,
Высчитывая отраженья угол.
И слава будет нам одна и честь.
Ты цели этой жизнь отдай и дар свой.
И, может быть, потомки скажут:
– Есть,
Есть доля с улицы булыжной Пролетарской!
 

Да, еще носится над землей микроб войны – заражает людей. Одни от него впадают в агрессию, жаждут огня и захвата, микроб гонит их в поход, обуревает страстью жечь и убивать и хватать чужое; другие пытаются убежать от него, но он достает человека в самом дальнем, глухом и тихом углу тыла и разрушает душу, растлевает ее. И может поразить не одно поколение. Его можно привести и с войны в себе, вернувшись победителем с фронта, где ты отчаянно, мужественно и честно, даже геройски сражался с ним. Синдром войны, раковая опухоль человечества. Поганые ее метастазы, как ядовитые змеи смерти, горя, разрухи и разложения, до сих пор не выползли из человеческих душ. Мы несем ее черный след по жизни, как роковое наследство, и нет на него алчущих претендентов. Такое не завещается. Война умирает вместе с ее свидетелями.

Последний кадр

Расцвела сирень, и поздно вечером я ломаю ее, «ворую» сам у себя, несу букет маме, 31 мая мы отмечаем ее день рождения, вернее именины. Мама, прости меня за все, что я не сделал для тебя по душевной своей слабости.

Прости, старый дом, в который я часто возвращаюсь в своих снах и боюсь, не упала бы крыша. Да, в кухне у нас рухнул потолок; мы с Женькой проводили отца до калитки, он уезжал в театр, побежали домой, влетели, толкаясь в комнату, грохнули дверью, и будто от этого удара последовал следующий, потрясший весь дом, – это упал на кухне потолок. Отец услышал, метнулся в дом, в сени, рванул на себя кухонную дверь, глянул на обвал и обломки, дико закричал, вбежал в комнату через коридор, увидел нас, замерших с вытаращенными глазами на диване, обнял, затрясся, начал целовать нас и причитать: детки мои, детки мои, слава тебе, Господи…

Прости, старый дом, и прощай. Мы уезжаем на постоянное жительство в Москву, в Девяткин переулок, дом четыре, пятый этаж без лифта, квартира семнадцать – коммунальная на десять семей, но с газом, с ванной и туалетом. Отдельную квартиру отцу не дали, хотя и стоял в очереди почти двадцать лет. Ее получил главный художник ГАБТа В. Ф. Рындин. Он освободил в этой коммуналке две комнаты – 27 и 19 метров. Большую дали Ивану Павловичу, на пятерых, взрослые дочери, совершеннолетние уже, оставались в старом доме, им площади не полагалось.

Прощай, улица Линейная, бывшая Пролетарская. Детство кончилось. А война – нет.

Она осталась в моей памяти. Она живет там и выталкивает, как земля через вулканы, через мое сердце красную лаву воспоминаний и черные пепел.

 
Нет дома под липой
И не постучаться в окно.
Калитку со скрипом
Сожгли под котлами давно.
Разрушил бульдозер
Мое родовое гнездо.
О прошлом лить слезы,
Признайся, ну просто смешно.
Ах, липа!
Ты кроной медовой
Из прошлого мне погуди
До всхлипа
В уставшей от песен груди.
Ах, липа!
Тропинки веселой
По старому саду стежок.
Калитка,
Калитка, ну скрипни разок.
Отцом была липа
Посажена возле крыльца.
На крышу я лихо
Взбирался: «Держи сорванца!
Куда, окаянный!» -
И дали манили с конька
В туманные страны
Чумазенького стригунка.
Ах, липа!..
Но в дальние страны
Судьба не торила дорог.
Какой–то я странный,
Не тянет меня за порог.
Безмерно пространство
У космоса детской души.
В нем вволю постранствуй
И песню свою напиши.
Ах, липа!
Ты кроной медовой
Из прошлого мне погуди
До всхлипа
В уставшей от песен груди.
Ах, липа!
Тропинки веселой
По старому саду стежок.
Калитка,
Калитка, ну скрипни разок…