Текст книги "Но тогда была война. Роман-воспоминание (хроника военного детства)"

Автор книги: Юрий Чичёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

«Артналет»

И стряслась вот какая беда теплым майским воскресеньем. «Путя» на линии были забиты эшелонами с армейскими частями, техникой и продовольствием, цистернами с горючим. Солдатики подголадывали, один и рискнул, в вагон за тушенкой полез.

Угость увидел, а у него был приказ стрелять без предупреждения, и выстрелил в воришку. Да промазал, пуля угодила в другой вагон, что–то в нем загорелось, затрещало, вспыхнул порох, начали рваться патроны. Какие они там были, те патроны, трассирующие, разрывные или для ракетниц? Как теперь узнаешь? Только пожар разгорался, патроны рвались, и огонь начал перекидываться на другие вагоны и составы. Запылали цистерны, вагоны со снарядами, снаряжением. А там и ахнул первый взрыв. Загугукали, как в сорок первом, паровозы, к ним присоединился химзаводский гудок. Тут линия горит и стреляет, бок о бок с ней химзавод с опасными всякими горючими жидкостями в громадных баках. И вся эта страсть – под окнами наших домов.

Из взрослых в доме был один дядя Леша. Отец с утра уехал в театр на репетицию, мама ушла на рынок. Сосед приоделся: в костюме, в белой рубахе с галстуком, куда–то собрался в Москву. Когда грянул первый взрыв, мы подумали – гроза, но потом началась канонада, и мы поняли, что это беда. – Закройте окна! – закричал из–за дощатой стенки дядя Леша. Будто стекла спасут. У нас была открыта одна форточка на террасу. Зоя ее захлопнула и накинула крючок. Отойдите от окон! Марш в сени!

– опять закричал сосед и кинулся в коридор к телефону. Але! Дайте милицию!

Милиция?! Химзавод немцы бомбят! – заорал он в трубку и выскочил в сени, где уже скопились мы, все четверо. Ахнул очередной взрыв. Ложитесь! – крикнул сосед, схватил от стены фанерный светомаскировочный щит, бросил его на пол и рухнул на щит сверху.

А мы поползли в свою комнату – очень хотелось посмотреть, что же делается на линии. Не подходите к окнам! – предостерег нас дядя Леша с фанерного листа. У себя мы, конечно, полезли не под кровать, а к окну. Ой, тихо проговорила Лида, форточка… Форточка была открыта. На линии полыхали вагоны. Один, объятый пламенем, оттаскивала маневровая «Щука». На дороге стояли пожарные машины, бегали солдаты, крики, ругань… Пожарные раскатывали рукав и пытались качать воду из канавы.

Слава Богу, что рвались, как потом выяснилось, не снаряды, а гильзы, начиненные палочками с порохом. До боеголовок огонь не добрался. Люди на путях одолели беду.

Все горящие вагоны удалось прицепить и оттащить. Их гасили как могли в стороне на путях. Невзрывоопасные оставили догорать.

Вспоминая с годами об этом случае, я всегда восхищаюсь ловкостью железнодорожников и пожарных: подать паровоз к «стреляющему» вагону, подцепить его и оттащить на двести метров, переведя на свободный путь, – требовались и смелость, и мужество. Дядя Леня Антонов потерял в этом «бою» два пальца на правой руке, потом его наградили медалью. Никто, к счастью, больше не был ранен, никто не погиб.

От огня остались гарь и дым. Кто–то во время происшествия бежал куда подальше.

Матери неслись с рынка и огородов к огню – к своим домам, к детям. Маму остановили, заставили пересидеть под деревом на задворках наших переулков. Она потом с нервным смехом рассказывала, как одна женщина с причитаниями – ой, детки мои! – бежала с пруда, накрывшись тазом, в котором полоскала белье. Да разве ж таз спасет от бомбы? Да не было никаких бомб, это гильзы. А что, гильза только по головке погладит? Гильзы падали в огородах, зарывались в землю, шлепались на булыжную мостовую, пробивали крыши домов. Наш дом не зацепило. Дядя Леша поднялся с фанеры, почистил ладонями костюм и уехал.

Солдаты под руководством офицеров раскладывали на откосе насыпи снарядные головки – рядами, один к одному, ящики с консервами. Пацанье высыпало на мостовую поглазеть. Оцепления не было никакого, только на путях стояли часовые.

Солдатики втихаря припрятывали под лопухи консервные банки. Их тут же «определяли голосом». Товарищ командир! А вон тот спрятал банку! Где? – спрашивал товарищ командир. Пацан наводил. Офицер матерился, грозил солдату кулаком, и банка с тушенкой летела через канаву к мальчишкам. Кто пошустрей, хватал ее на лету и, увертываясь от корешей – уйди, гад, отстань падла, убью! – мчался с добычей домой.

А уж потом, когда все стихло и было убрано, шкеты и пацаны постарше полезли на насыпь мародерствовать – собирать трофеи. Появились у многих патроны, порох и кое–что еще. Где уж мне–то, в пять лет, поживиться боевой находкой. Помню круглые палочки пороха – как зеленые макаронины, только без дырочек.

Опасные забавы

И начались опасные забавы: мастырили поджигные наганы из загнутых пистолетом трубок. Нижняя часть расплющивалась, становилась рукояткой, еще лучше – прикручивалась проволокой к деревяшке с желобком под ствол. В стволе ближе к месту изгиба пропиливалась щель, в ствол набивался порох, загонялась «пуля» – дробина или кусок гвоздя, шарик от подшипника. На щель стрелок клал кусочек пороха и подносил горящую спичку, направив наган в цель – дерево, пустую бутылку или консервную банку. Бах! И если целился метко, бутылка разлеталась вдребезги.

Жуткое дело. Трубка могла взорваться в руках. Я по малолетству такого оружия не имел. Когда подрос, наганы мы уже набивали серой от спичек, щелей не прорезали, а вставляли в ствол длинный изогнутый гвоздь на резинке. Оттянешь гвоздь, поставишь на излом, жмешь на резинку, как на курок, гвоздь срывается, бьет в серу – выстрел, гвоздь вылетает, резинка пружинит и гвоздь больно бьет по руке.

Наган стрелял не сразу, надо было повторить операцию несколько раз, пока сера от удара гвоздя не взорвется. Чтобы не пораниться, стреляли из рукава – техника безопасности. Находились умельцы мастерить мощные самопалы с огромным гвоздем и упругой противогазной резинкой. И бывало трубу разносило взрывом и гвоздь–боек под действием пружины рвал сухожилие между большим и указательным пальцем, уродуя руку на всю жизнь.

Другая забава – выкопать лунку под консервную банку, пробить гвоздем в ее днище дыру, заложить в лунку пороху, вбить банку в землю ногой, утрамбовать края, вставить в дырку макаронину пороха, поджечь на проволоке концы в тавоте, выкраденные на линии из вагонной буксы, поджечь порох и успеть отвалить подальше.

Взрыв! И банка летит вверх метров на тридцать. Примитивные военные игры. «Боевые патроны – вот игрушки мои…»

Кидали в костер тупорылые патроны с красными головками, отбегали, ложились на траву, зажимали уши ладонями и ждали взрыва. Бах–бах–бах! Здорово, как на войне!

* * *

Я катался на своем довоенном трехколесном велосипеде со стальным седлышком по тротуару вдоль «забора» Ивановских и надыбал в кусте сирени какую–то круглую железяку; остановился, подошел к находке. Непонятная штука, как колбаса с железным хвостиком. Поднял – тяжелая. Понес к велосипеду. Когда садился, уронил находку на землю. Поднял ее, водрузил на колени и поехал к дому. Колени вверх–вниз, вверх–вниз…Колбаса железная на коленках переваливается. Везу добычу, поддаю ее коленками, приловчился, рационализатор. Сворачиваю на дорожку к крыльцу. А на нем мама беседует с высоким немолодым солдатом. Его помню четко: лицо сухое, узкое, небритый, глаз один красный, прищуренный и слезится, словно в него соринка попала. Ма! Смотри, что я нашел! И стоп у крыльца. У солдата больной глаз расширился, лицо еще больше вытянулось. Он схватил мою «колбасу». Где взял?

Нашел, моя! Это тебе не игрушка. И суёт её в карман шинели. Где нашел, покажи.

Поехал, показал. Он пошарил под кустом, осмотрел другие и пошел через дорогу, перебрался через канаву и полез на насыпь к эшелону…

Вечером мама доложила отцу, что я нашел мину от миномета и таскался с ней по улице. Война подула в затылок смертельным ветерком…

«Артналет» не забывался долго. И с каждым разом этот жуткий случай, который слегка обозначил нам лицо войны, вспоминался исключительно в смешных картинках:

и форточка, и дядя Леша на фанере, и тётка с тазом, и звонок в милицию: «Немцы бомбят химзавод!..»

Яма

Между мостовой и канавой выкопали огромную противопожарную яму с холмами вынутой глины по краям и залили ее до верху водой – мало ли что еще может случиться на линии. Через несколько лет ее засыпали за ненадобностью. Как говорится, обжегшись на молоке… А яма стояла пока, обрастая пучками травы, поджидала меня…

Как–то в конце лета я играл в одиночестве над ямой на куче глины. Как играл?

Кидал в воду комки и камешки. Плюх–плюх. Потом стал пихать вниз глину ногой, другую поджав под себя. Яма, куча. И я на вершине. И никого вокруг. Ни в палисадниках, ни на улице, ни на линии. Даже паровоз не пыхтит. Ни звука. Пихал, пихал глину и незаметно сполз чуть–чуть. Испугался, встал на колени – очень наверх захотелось, и вместе с глиной поехал вниз. Я цеплялся руками за грунт, извивался, болтал ногами. Все больше помогая этим самым движению к краю ямы. И вот сандалетки коснулись воды, я заорал и в последний момент ухватился за пучок травы, выросшей из глины на краю ямы.

За кучами грунта меня не видно и не слышно. Но все–таки услышал и заметил бедолагу рыжий агент Валентин Петрович, вышедший с территории завода. Он успел подбежать, схватил Рую за руку и выдернул, как морковку. И отвел его домой, захлебывавшегося от рыданий. Там и получил любимый сыночек взбучку от отца, выслушал все поучения и назидания. Но в них уже не нуждался, я все понял и так, Руя–утопленник. Ангел мой хранитель дал мне этот пучочек травы, за который я ухватился. Сколько таких пучочков было потом по жизни. Ангел Христов! Спасибо тебе за спасение и прости меня за вся мои прегрешения, аще совершил я в жизни моей.

«Дупелю–купелю» за мое спасение и второе рождение было выпито потом немереное количество.

А на фронтах продолжалась битва, гигантская сшибка нашей и вражеской стали, русской и немецкой силы… На Пролетарской улице – свои страсти и битвы, действия жизни, вроде бы с той, главной битвой не связанные. Нет? Но в жизни все взаимосвязано, все предопределено.

Симка

Шестиметровую комнату заняли. У нас появилась новая соседка тетя Сима Гирш.

Полная в теле, большеротая, молодая, веселая и говорливая. Ко всем имела подход, быстро входила в доверие, советовала, гадала на картах, а для себя приглашала тетку–гадалку. Эта красивая тетенька, деловая и суетливая, вызывала у меня интерес, меня как магнитом тянуло к ее двери. И все хотелось выяснить, где же она работает? Нигде, ответила мне Зоя, шахер–махер. И не лезь туда.

Халат у тети Симы, или Симки, как ее все стали называть, был шикарный, черный шелковый в цветах – георгинах. Из немецких трофеев. Под ним – розовое, тоже немецкое шелковое белье. Она не стеснялась детей и взрослых, носила халат нараспашку, ходила к нам поболтать, садилась на стул, широко расставляла ляжки и та–та–та – как из пулемета – обо всем. Все знала, всему спешила научить первого встречного–поперечного.

Симка, ты бы закрылась, упрекала ее мама. А, Симка махала рукой, какая разница.

Так ведь дети же! – пыталась урезонить ее Клавдия Николаевна. Он еще ничего не петрит, махала Симка рукой в мою сторону.

Ой, как она ошибалась! Мы уже давно все «петрили», как себя помнили, так и петрили во всем, в чем нам петрить еще не полагалось, во всем, что вокруг нас происходило, куда глазенки и уши детские доставали, вплоть до того, чем и как делают детей. И свои будущие «орудия производства» тщательно исследовали и изучали по инициативе Славки Молочникова у нас под терраской в компании с соседскими девчонками. В свой час и Женька освоил эту исследовательскую лабораторию, в которой гладил девчонкам животы холодным утюгом, за что получил прозвище Доктор. Он и стал врачом, замечательным хирургом, незабвенный брат мой Женька.

«Петрил» я и по поводу шахера–махера. Им занимались и наша тетя Маня–Цыганка и Кутиниха. А вот тетя Лена Ивановская не занималась. И Анна Васильевна Хлебникова – нет. И я уже начал понимать и постигать азы экономики социализма и криминальной экономики. И почему тетя Сима ест копченую колбасу, а Ивановские – холодную картошку в мундире без масла. Обколупливают коготками кожуру и едят без соли, а Юрка Ивановский сидит с голой попкой на окне в драной рубашенции до пупка, лижет эту картофелину, и не только лицо в картошке, но и пиписка. Я видела разницу в жизни, и мне было стыдно и горько, и находились неожиданно злые слова, и тогда, и сейчас.

К Симке хаживал хахаль Ефим Абрамович, заведовавший где–то в Перово овощной палаткой или магазином. Хахалями в те времена называли любовников. По–нынешнему – это бой–френд. Скажи я тогда, что Ефим Абрамович бой–френд, дядя Леша принял бы меня за шпиона.

Встречались они открыто, не таясь: крадучись в наш дом бой–френд не пробирался.

Симка, конечно, все объяснила, у него, конечно, жена больная, а он, конечно, мужчина, он без этого не может… и т. д. Все согласно и понимающе кивали головами, делали вид, что сочувствуют Ефиму Абрамовичу, но принимали его равнодушно. Бой–френд был приветлив, общителен, небольшого роста (под размер палатки, сказала Лида), голосом обладал сиплым, за что я его прозвал Утесовым. И когда Ефим появлялся в доме, я ходил по коридору и пытался своим голосом сипеть под знаменитого певца: «Парень я молодой, а хожу я с бородой. Я не беспокоюса–а–а, пусть растет до пояса…»

Симка быстро прибрала к рукам обеих Марусек, стала крутить с ними дела и ездить в Моршанск. Спекулянтский бизнес процветал. Вот тогда, наверное, закладывались в рыхлую почву наших военных бед семена перестроечных времен, начальной капитализации… А может, и нет, они в почве жизни были всегда, только дожидались удобного часа, чтобы дать всходы. Вот и взошли.

* * *

Дело шло к зиме. Сообщения Информбюро из черной тарелки были торжественно–победными:

«Наши войска с боями освободили город…»

Тетя Маня и Кутиниха однажды заявились из Моршанска без товара и без Симки:

прогорели, а Симку с мануфактурой взяли в Ряжске… Милиция. Несколько раз прибегал Ефим Абрамович, охал, ахал, кряхтел и сопел, хватался за голову, в общем, выказывал страдания. Потом порылся в Симкиных вещах, что–то сунул в сумку и исчез. Дверь тети Симиной комнаты пугала молчанием. Я отчетливо ощущал пустоту за нею и печаль покинутого жилища. Б–р–р! Жутко. Дядя Леша молчал. У нас шла дискуссия шепотом – по поводу Симкиной судьбы. Уши я держал топориком, ловил каждое слово и понял, что, возможно, соседку отпустят, так как она была в интересном положении от Ефима Абрамовича.

Только стаял снег, по весне Симкину комнату обчистили. Утром Анна Васильевна вышла на крыльцо, глянула на наш дом и увидела черный провал вместо стекла в маленьком тетесимином окошке. Подошла к дому, а стекло на завалинке стоит. Она и давай нам стучать – у нас еще никто не выходил, все спали как сурки. Потом позвонили в милицию, явился участковый, опросил взрослое население, составил акт.

Шестиметровая комната была пуста, как и Симкины шкаф, и кровать, и стол. Барахло, одежда, шмотье – все исчезло: шуба, пальто, плащи, платья, постель, скатерти, занавески, знаменитый халат – все улетело через оконную створку. Тетю Симу обчистили полностью.

Как же вы не слышали, что жулики лезли? Так и не слышали, спали крепко. Грабили, наверное, на рассвете, самый сон. Жулики знают, когда грабить. Милиционер недоверчиво слушал и подозрительно поглядывал на жильцов. Проверил документы – дяди Леши, у отца и матери… Хорошо, что у нас никто в это время не гостил. А документы, удостоверения, должности и места работы мужчин слегка охолонули следовательский пыл участкового. Ну, обчистили, так обчистили… Примерно через месяц явилась Симка. С большим животом. Отпустили, пожалели как беременную. Иди, говорят, рожай да больше не попадайся. Открыла комнату, глянула – ноги подкосились, плюхнулась она на пустую кровать и заголосила, головой замотала.

Кричала, будто похоронку получила. Покричала, покричала, ни одной слезинки не выпустила, встала, начала прибираться. Мама ей помогала, полы вымыла – тяжелая ведь соседка, дело знакомое, жалко бедолагу. Вскоре и Ефим Абрамович обозначился.

Ничего, все наживем. Наживут, конечно. Как наживали – этого я не узнал, меня в Моршанск увезли.

Последняя зима

Увезли меня в конце лета, не сказав, что жить мне в Моршанске придется почти год, до мая сорок пятого. Это чтобы я не огорчался сразу и ногами по полу не молотил.

А когда оставляли у теток хворого (ухо заболело, покрылось болячками, золотуха, что ли?), приврали: вот тетя Настя тебя вылечит, и мы за тобой приедем. Я орал.

А Валентин будет тебе кино показывать. Слезы сразу высохли. Кино я любил. Тогда пусть показывает сейчас. Сейчас нету. Завтра, Руя. Будет тебе кино.

И остался я зимовать в Моршанске. Тетка Настя намазала мне ухо топленым гусиным жиром с тошнотным запахом, приложила капустный лист, примотала его к моей бедной кудрявой головушке белым платком и велела ходить, гулять по двору и спать с этой противной повязкой. Целительно, сказала Анастасия Николаевна, все как рукой сымет. И действительно, не сразу, но болячки прошли. А Валька каждый день говорил: ты, Руя, с раной.

А вот малиной со сливками тетка меня перекормила. И я переусердствовал: уплетал и уплетал – ешь не хочу, благо своя. Какой–то клапан открылся, и я не мог остановиться, уписывая эту вкуснятину, ну никакой культуры жранья. Я ем – вкусно, а она все подкладывает, а я все ем. Облопался до того, что ночью меня вывернуло наизнанку этой ягодой в постели. Настя прибежала на звуки, зажгла свет, увидела, что подушка моя облита чем–то красным, и закричала: Юрочка умирает! Сонный Валентин вскочил, глянул на меня сквозь очки и поставил диагноз: это Руины тошнутки от малины. А что тут ставить, если малиной воняло на весь дом. С того лета я малины не ел до 15 лет. На дух не выносил. А теперь – пожалуйста, ем да тетку Настю вспоминаю.

Пришлась мне по душе в Моршанске и каша пшенная с кислым молоком. И доныне нет–нет да закажу жене Галине эту кашу с ряженкой. Попробуйте, пальчики оближете. Каша должна быть постной и холодной.

Я там не бездельничал. Любил слушать разговоры взрослых и встревать. Или комментировать. О чем бы ни шла речь, Руя свое слово вставит. По всем вопросам.

За мои выступления «по правде», по справедливости Валька прозвал меня прокурором и дразнил: Руя, Руя, отгадай загадку: кругом вода, а в середине закон? Отстань, не знаю я! Это прокурор в проруби, эх ты, Руя, такая простая загадка, а ты не угадал. Что ж не угадал–то? Ты ведь у нас все знаешь. А знаешь, что черти по ночам прилетают, если их приманить?

Я со страхом смотрю, как брат рисует на тетрадном листке рогатых чертиков, вырезает их ножницами и слюнями приклеивает к оконному стеклу, повыше, чтобы я не достал с подоконника. Вот, ночью за тобой прилетят. И защекочут. Мне шел седьмой год, жених уже, а бояка, набитый суевериями.

С моей кровати из комнатушки–спаленки это окно видно замечательно. Я лежу ночью, вытаращившись на него, и пытаюсь что–нибудь увидеть при лунном свете. До окна далеко, рисованных чертей не разглядеть, но что это мельтешит и прыгает в глазах ни спинке железной кровати? Холодный пот. А потом мне становится жарко.

Чертенята! Я сжимался от страха и, в конце концов, не выдерживал. Аа–а–а! – разносилось по дому. Тетя Настя скатывалась на кухне с печи, прибегала и зажигала свет. Что ты, что ты, Юрочка? Черти, черти на окне! Да никого там нет.

Вот они, наклеены! Валька наклеил! Валька с Володькой давились от смеха в зале под одеялами, а потом их прорывало: га–га–га! гы–гы–гы! Тетка Настя хлестала по одеялу полотенцем, а из–под него: га–га–га, гы–гы–гы!

Все–таки мои ночные испуги принесли плоды: пальцы на руках покрылись прозрачными пузырьками с соленой жидкостью, если их прокусить. Экзема! Ой, как у Лерочки! И пошло лечение тем же способом: гусиный жир и капуста. Но не помогло. Это оказалось пожизненно. Как попсихуешь, нет–нет, да и вскочит пара–тройка пузырьков, напоминая о чертенячьих моршанских ночах. Да пусть их, лишь бы услышать сейчас Валентиново: «Гы, Руя…» Да нет уж…

Кто в детстве не становился воришкой хоть раз? Нет таких, наверное. Володька совершил тайный налет на школьную библиотеку и притащил улов домой. Случился скандал, потому как по наивности Володька скрыть этого не смог. Тетка Настя колотила его кулачками по спине, тыкала костяшками пальцев в голову и охаживала мокрым полотенцем. Валька пообещал брату повыдергать руки и ноги, если еще раз покусится на чужое. Угроза брата оказалась сильнее полотенца. Володьке было велено вернуть книги также втихаря, то есть забраться в библиотеку еще раз и уворованное положить на место. Но одну, в зеленом коленкоровом переплете с таинственным и вкусным типографским запахом книжку, подаренную мне Вовкой, я не отдал. Вцепился в нее и заявил, что я ее читаю.

Ну да? Беспредельное удивление. А ну–ка почитай, вот здесь. Книжка с хрустом открыта и положена на стол перед моим носом. Я забрался коленками на стул, наклонился над строчками и начал. Все заржали. Давай еще, Руя, давай! – подзадоривал Валентин. Я давал, и опять все хохотали. Это были стихи какой–то пьесы, кажется Гольдони. Вспомнить ее не в силах. А смеялись не над содержанием, а над тем, как я расставлял ударения: безо всякого понятия о правилах.

Дело в том, что Валентин, отмаливая свои чертенячьи грехи передо мной, быстро научил меня читать, разбирать слова по слогам и писать печатными буквами. Это не подвиг к семи годам, но все равно читать я начал до школы. А мог бы и раньше, возьмись кто–нибудь из взрослых за это.

Ты че читаешь–то, Руя? – спросил Валентин, вытирая слезы от смеха. Я отвернул обложку: Гольдони?. Смеха не последовало, потому что фамилия была незнакомая, не из школьной программы. Ну–ка, гольдони еще разок, попросил Володька. Я гольдонул, и братья снова схватились за животики (в 1945 году Валентину шел 18 год, Володьке – 13‑й).

И была зима, и военные–квартиранты, и лошади, и сани, и колхозники, и четверти с молоком и самогоном, тетьдунины рубленые котлеты и печенка жареная, и застолья теткиманиных гостей–офицеров с лапаньем баб под столом, и ревность со стрельбой по кирпичной кладке на школьной стене, и многие другие картинки тылового нашего бытия. Являлись Цыганка с Кутинихой из Москвы с товаром, привозили мне приветы от родителей и сестер, уезжали обратно с бараньими тушами; к теткам шныряли клиенты – кожевенных дел мастера: товар развешивался, заворачивался в тряпки и старые газеты; варилось мыло, пекся хлеб… И я читал стихи непонятного для меня сюжета из далеких времен, ничего не запоминал, но сам процесс чтения меня завораживал: это чудо, когда из неясного ряда букв одно за другим выплывают слова… И, замирая, смотрел диафильмы, вдыхая сладкий запах целлулоидной пленки…

А война продолжалась и уже переползла в Европу. Близилась весна сорок пятого…

Вот тогда я, наверное, наблюдал разрушение церкви. Там же, в Моршанске, но уже летом 1946 встретил пленных японцев. Японцев–коммунистов расконвоировали, они слонялись по городу с красными пятиконечными звездами на пилотках с козыречками, они стучались в калитки и заходили во дворы, предлагая обменять махорку на хлеб (им выдавали нашу знаменитую моршанскую махорку). Один симпатичный японец, не очень скуластый, с добрыми лучистыми глазами, смеялся и приговаривал: домой, домой, скоро домой. Я коммунист. Война капут, добавлял он по–немецки и показывал щербатый рот, улыбаясь.

* * *

Но вот и пришла пора проститься с моршанским домом. Не в жизни и памяти, а в этих записках. Разве можно его забыть! Все уголочки и досточки, кирпичики, вещи и запахи, предметы – все могу обрисовать подробно, до сучка в двери, до трещинки в стене – все со мной. Вот проводы. Тетка Дуня напекла пресных сдобных пышек (есть их лучше всего горячими, с молоком), нажарила рубленых котлет, завернула в тряпицу кусок рыночного сальца. О, Евдокия, самое время сказать о тебе!