Текст книги "Но тогда была война. Роман-воспоминание (хроника военного детства)"

Автор книги: Юрий Чичёв

Юрий Иванович Чичёв
Но тогда была война. Роман–воспоминание (хроника военного детства)
От автора

Идею написать книгу о военном и послевоенном детстве мне подсказал главный редактор журнала «Форум» Владимир Иванович Муссалитин. Как–то во время одной из наших встреч зашел разговор о пережитом в детские военные годы, и я высказал собственную формулировку понятия «участник войны» (о ней чуть ниже), поделился намерением написать о войне произведение, как говорится, крупной формы. В общем, роман. А он вдруг посоветовал: «А почему бы не документальную повесть? Что выдумывать и сочинять, попробуйте рассказать о войне без всякого художественного вымысла. Так будет крепче, и, поверьте, интереснее». Тогда, в середине 1993 года, я ничего не ответил. А сегодня, за полчаса до наступления 14 февраля 1994 года, приступаю к своим «воспоминаниям», да простят меня все, кого я в них назову.

Хотя большинства из тех, с кем я прожил начало своей жизни, уже нет на свете белом.

А теперь – о той формулировке, и пусть не осудят меня ветераны.

Я родился 5 января 1938 года: бомбовые удары, гул фашистских самолетов и тявканье наших зениток – весь этот «шум» войны разбудил в 1941‑м мое детское сознание, сделал его емким, способным фиксировать слышанное и виденное, цвета и запахи и все, что запоминается. Вот с тех пор и помню себя и мир, в котором живу.

Мое поколение – последнее, которое помнит войну «живьем», и мы своего слова о ней до конца не сказали. А имеем ли мы на это право?

Я считаю, что имеем, что мы – тоже участники войны, потому что нас постигла участь жить в ее огне. Детям оккупации, детям в прифронтовой полосе, в эвакуации, в неглубоком и глубоком тылах жилось по–разному, но, за редкими исключениями, которые подтверждают правила, жилось тяжело, по–военному тяжело. И ребенку, не считайте это сравнение кощунственным, порой приходилось не слаще, чем солдату на передовой. Вот почему я думаю, что даже малые дети войны – ее участники. Пусть не я, меня, может быть, можно отнести в каких–то гранях к исключениям, но все другие – участники! И детскими глазами мы видели, возможно, такое, на что взрослые не обращали внимания. Наши души поражало и обжигало то, что закаленных взрослых и не ранило вовсе.

Уж сколько лет прошло, а война не отпускает. Меня, пацана войны, не отпускает, каково же ее солдатам?

Надеясь, что рукопись станет когда–нибудь книгой, я заранее хочу испросить у издателя разрешения вплести в ткань повествования мои стихи о войне, написанные в разное время, примерно с 1965 года по нынешний, уже 2001 год. Да, легко сейчас вносить коррективы в этот текст после завершения труда, но был большой перерыв, затянувшаяся пауза авторского молчания. После смерти сестры Лиды 31 августа 1994 года перо как бы выпало из моих рук, потому что не стало главного моего читателя, для кого я писал эту книгу. Но вот я нашел в себе силы, сделал, что обещал себе, братьям и сестрам, и отдаю роман на читательский суд. И хотел бы еще в конце приложить скромную поэму – не для оригинальности, не для придания некой «художественности» прозаическим воспоминаниям, а для полного отчета о проделанной работе по военной теме (еще была опубликована в журнале «Мужество» N6 за 1992 год маленькая повесть «Женькина война»).

И последнее: не могу начать сразу с войны. Я должен поближе познакомить читателей со своими героями, чтобы ясно было, откуда они и как подошли по жизни своей к 1941 году. «Удар войны жизнь на трое рассек: на «до войны», саму войну и «после». Что было до – мне не вспомнить. Об этом придется рассказывать только со слов старших. Что упомнилось с детства, то и ляжет на страницы. Прошу разрешения и на описание жизни «после» – ведь война, окончившись враз, ушла от нас не вдруг.

Она откатывалась долго, да и сейчас еще не отступила вовсе, держит многих. Она уйдет только с нами. Пожалуйста, возражайте, если не согласны со мной. Но только после нас Великая Отечественная война будет принадлежать истории, если не случится что–нибудь.

Так вот же случилось и стряслось, совсем не такая, не глобальная вроде бы, не всенародная, но царапнула–то всех. И опять свежим ранам саднить десятилетия.

Наступит ли время, когда войну будут изучать не по свежей памяти, а по книгам, документам, кино? Может быть, тогда и востребуется мое сочинение. А сейчас я пишу для того, чтобы показать, что, на мой взгляд, сеет время на военной пашне и какой урожай снимает оно.

Почти шестьдесят лет – жизнь человеческая – отсчитало время от всенародной радости Победы. Чувство это с годами как–то сгладилось, растворилось, отступило, замерло в камне, дрожит в пламени вечного огня, вспыхивает по праздникам в песнях. А детей и внуков наших она уже как бы и не касается, как не касается нас ликование по поводу взятия Парижа в Отечественной войне 1812 года. И это естественно и понятно.

 
Живая память станет книжной
Кто пал на Куликовом поле,
О тех никто не плачет боле.
Из павших под Бородином
Скорбим хотя бы об одном?
И скоро те, кто брал Берлин
И бил на Волге супостата,
Гамзатовский продолжив клин,
Уйдут, как все ушли когда–то…
И мы уйдем в конце концов,
Оплакав дедов и отцов.
Живая память станет книжной.
Никто не будет тем унижен.
И время, словно суховей,
Иссушит слезы матерей
И вдов бойцов недавних смут…
И пусть потомки принесут
Цветы к фигурам из металла,
Венки к надгробьям и камням.
А время, что грозило нам,
Для них чтоб строчкой в книге стало.
Дай Бог, чтоб не было у них
Ни битв таких, ни слез таких…
 

Но если рвется из души наружу голос войны далекой, дай ему волю. Скажи. И пусть твое слово отзовется в чьей–то душе. Хотя бы в одной. И если такое случится, значит, трудился не напрасно.

Часть первая. Тамбовские корни

Голубевы

С печалью и болью приступаю я к рассказу о тебе, мама. И с покаянием: поздно, поздно, уже седым, понял я, какую неподъемную жизнь возложила на тебя судьба.

Потому и недолго пронесла ты эту тяжесть, она тебя раздавила. Одна утеха – мне не нужно «превращать» твой родной образ в литературный, давать другие имена тебе и отцу, что–то недоговаривать. Я теперь свободен, не то чтобы до конца, остатки опасений сидят еще во мне, но я загоняю их поглубже. Хватит бояться. Да и нечего скрывать. Свои тайны вы унесли с собой. Прости, мама, «…вся вольныя моя грехи и невольныя…».

* * *

В конце ХIХ века в большом селе Васильеве, что в Пичаевском уезде Тамбовской губернии, жил многодетный деревенский портной Николай Голубев. А вот отчества его я, к стыду своему, так и не удосужился выяснить за долгую жизнь, а ведь было у кого спросить, было. Но что каяться, что каяться – ведь не только имен прадедов своих не знают иные из нас. Не ведаем и многого из того, о чем ведать обязаны. Скостит ли нам Господь этот грех за то хотя бы, что силимся вспомнить?

Трех дочек родила Николаю жена его Анна до нового веку; двоим из них только, теткам моим Евдокии и Анастасии, суждено было и ХХ столетие встретить, и жизнь долгую в нем прожить. А за рубежом–то старого века еще троих Бог послал, в том числе и Клавдию, маму мою.

Родилась Клаша в 1913 году, в мае. Когда точно – никто не помнит из сестер, метрики в пожаре спалились, а церковные книги с записями тоже сгинули то ли в огне, то ли в пламени революции. Так что день рождения мамы мы всегда справляли 31 мая. Только недавно заглянул в церковный календарь и понял, почему: именины у мамы в этот день: мц. Клавдия.

О прадеде, отце деда Николая, сведения вообще скупы. Мой двоюродный брат Валентин, старший сын тетки Насти, кое–что выведал по родне, ему близкой, про нашего прадеда. А служил он чуть ли не управляющим в Тамбовском имении графов Шереметевых. Откуда он, как разрасталось его семейное древо, что за судьба – мне, к сожалению, да и наверное, к стыду, не ведомо. Но как узнать, если ни один дед с бабкой не дожили до моего рождения?

А народ деревенский генеалогии не научен. Слышал я только, что прадед был нрава буйного, свободолюбивого и чуть ли не революционного, ну и пивал крепко. Как напьется, крамольные речи произносит и народ на бунт подбивает против «сатрапов».

Сын его, мой дед Николай, отец мамы, только запои от него унаследовал.

Жили Анна и Николай Голубевы странно: вроде бы сельские люди, на земле обитают, но хозяйства никакого, ни пашни, ни скотины: игла, наперсток, сантиметр да ножницы – вот и весь рабочий инвентарь деда Николая. Чем за работу заплатят, тем семья и сыта. С утра до вечера сидел дед у окна, головы от шитва не поднимал. А раз в году все бросал и исчезал из дома – в запой. А потом возвращался, тихий и смиренный, садился за стол лицом к окну, спиной к двери и снова брался за иглу…

И так год за годом. А между тем рождались и росли дети: Дуня да Настя, Марфа да Мария, Павлуша да Клавдюша. Красавицей–невестой умерла Марфуша, младенцем прибрал Господь мальчика…

Анна скончалась в 1916 году, когда Клаше три годочка было всего–то… А как исполнилось тринадцать, не стало у нее отца. Умер мой дед Николай, оставив дочерям только хату развалившуюся да отчество…

Дуня

Дуня с Настей еще в позапрошлом веке родились. Только когда, не знали, все по тем же пожарным причинам. Одним словом, когда сестрам выправляли паспорта при советской власти, медицинская комиссия им на слово не верила, а возраст молодым женщинам врачи определяли на глазок, визуальным способом, заглядывая в рот, как лошадям. И определили с «занижением», как говаривала тетка Дуня, в пользу государства.

Евдокия Николаевна в молодости была статна и красива, как героиня пьес А. Н.

Островского. И влюбился в нее женатый немолодой купец. Законная–то супруга его пребывала в вечной болезни и с постели не поднималась. А он находился еще в самой мужской силе, вот и приглядел себе Евдокию и уговорил ее жить с ним без венчания. И та согласилась. Видать, бедность была невмоготу. И жена купеческая не возражала, вошла в понимание. И даже полюбила Дуню. И жила у них в доме Дуня – и любовницей, и экономкой, и кухаркой, и сиделкой для законной жены. А от детей–то купцовых ох и натерпелась же она… Жизнь ее достойна пера романиста, а не журналистской скорописи. Но я вернусь еще к образу тетушки своей.

Родила Евдокия своему Куприяну Ивановичу двух девочек замечательных… НЭП нагуливал экономические жиры на исхудавшее в войне и революции хилое тело страны, да вдруг перед самой коллективизацией супруг ее невенчанный скоропостижно скончался. А дифтерийный мор и дочек у нее унес. Взрослые законные дети покойного выгнали Евдокию из дому, не выделив ей никакой доли. Вот на этом пока остановлюсь.

Настя

Тетка Настя знаменита тем была, что живого царя Николая II в Тамбове видела – когда ее в 14 лет служанкой в город определили, пристроили, слава Богу! Помню, как уже старенькая, незадолго до смерти, она мне про свою жизнь рассказывала:

почему–то садилась на корточки передо мной, маленькая, сверху – крошечная, смотрит на меня снизу, головку седую задерет и рассказывает, рассказывает… А я стою над ней, опустив голову, и слушаю, слушаю. А садилась она, как потом выяснилось, потому что боли в таком положении отпускали…

Но я лихо лет через семьдесят махнул. Надо бы в Тамбов вернуться, где Насте не сладко жилось, хотя и одевалась чистенько, и передничек в оборочках, беленький да накрахмаленный. Приставал к Насте хозяин, слишком выразительно ухаживал…

Было там что, не было – теперь и спросить не у кого, не дознаться.

Но когда Настя вернулась в Васильево, то вслед за ней кто–то и «мнение» привез, и трудно ей было поначалу жить с этим «мнением», замуж не брали. По меркам того времени, да и по нынешним, замуж она вышла поздно: первенца–то, брата моего двоюродного Валентина родила в 27‑м году, когда самой уже было за тридцать…

Нашелся Сенька Желтов, наплевавший на все «мнения», и не ошибся – Настя доброй женой была, хоть и недолго.

Семен Желтов жил обувной торговлей: скупал товар у сельских сапожников да в город вез. «Челнок» по–нынешнему, только сегодняшние челноки по турциям свой товар закупают, а Семен брал его у отечественного производителя, развивал мелкий и средний бизнес на селе. Ну и записали его в кулаки. И выслали в Бузулук. Там родился у них младший Володя. Там и схоронила Настя мужа – сгорел он от простого перитонита, случившегося после операции на аппендицит. И приехала вдова назад, на тамбовскую землю, в Моршанск, где жили Желтовы до высылки. Встретились сестры, а Дуня Настю знакомит с мужем своим новым законным – счетоводом тихим и незаметным чахоточным Александром Филипповичем Солдатовым. Жили поначалу на Рабочей улице, снимали квартиру. А потом на частично утаенные от реквизиции капиталы купили на улице Карла Маркса дом N55. В этом доме и войну встретили…

Клаша

Мама моя очень учиться хотела. Да кто сироте поспособствует? Ходила она в школу всего год. Доберется до нее по морозу, сядет в углу у круглой печи, ботиночки скинет, отогреет ножки. Учитель не ругался, жалел. Знал, что у Клаши Голубевой валенок нет. На второй год учиться не пришлось. Взяла ее Дуня из дому к себе – думала, лучше Клаше будет. Определили маму в няньки: Дуниных дочек качать. Жизнь у сестры в доме сытная, да Клаше постылая, жуткая. Ночью качает девчонок, накипая к ним ненавистью, а потом спит в чуланчике.

Ни забав, ни развлекух, ходи на цыпочках и ничего не моги… Никто сироте руки доброй на голову не положит, материнской лаской не одарит, разве что подзатыльник отвесит… Чужим был этот дом, да и видела она, понимала, как Дуне тут несладко. Но больше всего Клашу донимали крысы. Однажды она девчонок укачала, а уйти не могла: явились подпольные ночные хозяева. Клаша забралась на стол и простояла на нем до утра, боясь шелохнуться…

Приехал из родного Васильева сосед дядька Егор, что–то привез хозяевам. Увидала его Клаша, обрадовалась, как родному, расплакалась, запросилась: возьми с собой, не хочу тут жить! А то, сказал дядька, поехали! Кинулась Клаша к нему в телегу.

Прощай, сестра, прощай, дом постылый. К Васильеву подкатили уже под ночь, в самую темень. Дорога шла петлей, поля да пастбища огибая. Не выдержала Клаша, спрыгнула с телеги и к дому напрямки. Пустой, холодный, осиротевший, а все родной. Стала она там жить с Марусей да на портниху учиться… А вскоре вернулась Дуня, очерневшая лицом после всех событий…

О Гражданской войне мама почти ничего не помнила и на слово об этом времени охотницей не была. Тетка Настя – та вспоминала, как–то нервно, взахлеб, даже через годы пугаясь событий кровавых лет: а эти наскачут, всех, кто за тех был, да попрятался, выволокут, разденут да шашками порубят. А потом те наскачут, этих давай рубить… Сколько же народу–то погубили, и все молодых. Нашего дядю Гриню тоже вывели по ошибке и поставили в одном исподнем, а он ни к каким приписан–то не был. Славу Богу, живым оставили, антихристы…

Да, были дела кровавые. Ворвутся антоновцы в Моршанск да молодых антихристов со звездами на буденовках на берегу реки у суконной фабрики под ветлами шашками покрошат. А потом красные прилетят, молодых восемнадцатилетних антоновцев повыловят по щелям дворовым да у тех же ветел, тем же способом порешат.

Валентин мне показывал это место. Удалось разглядеть широкие черные осклизлые пни от тех ветел, затопленные водой, поднятой плотиной гидростанции. Словно колоды на лобном месте…

На одной из улиц, выходящих к реке, сохранился старый дом с мемориальной доской, на которой указано, что здесь размещался в то лихое время штаб Аркадия Гайдара…

Мог бы я, конечно, набрать в архиве местного музея материалов на целый роман о той эпохе, но это был бы уже другой жанр, и только в нетленном архиве души я могу отыскать клочочки памяти о жизни родителей до моего рождения. Я пишу только о том, что слышал в детстве от старших и помню сам – не по книгам и архивам, а по жизни. О многом я теперь не узнаю, ушли почти все: и отец, и мать, и тетки, Настины сыновья Валентин и Владимир, брат Евгений, единственный в нашей семье доктор и уроженец города Моршанска, и Лида, сестра родная; она и Валя мне многое уточнили из того, что память удерживала нечетко. Брат Александр родился в 1950‑м, ему нечего мне рассказать о войне, старшая сестра Зоя о ней вспоминать не любит и не хочет…

Не к месту, может быть, я об этом заговорил, но есть на мне вина за то, что раньше не спохватился, не записал, не перепроверил – молод был, все казалось – успею, все на потом откладывал… Но вот это " потом» наступило. Огляделся, а рядом уже и нет никого почти. Только некоторые из десяти детей деда моего троюродного по маминой линии, дядьки ее Грини Бекасова, живы – дядья и тетка мои, милые и добрейшие родственники. Но жизнь моя с их жизнями пересекалась так редко…

Да и пересечется ли еще когда. Урок это мне, урок запоздалый. Так пусть он хоть кому–то будет к сроку. Только о Марусе Бекасовой расскажу попозже; она достойна быть персонажем моего повествовательного полотна, которое я начал ткать с таким напряжением.

Маруся-цыганка

Из всех Голубевых Маруся была, наверное, самой красивой. Да что я написал, самой–самой была, конечно, мама моя, но ее красота была мягкая, пастельная. А тетку Марусю природа наделила красотой резкой, контрастной, вызывающей. Да, Маруська – самая красивая. И самая добрая. И самая несчастная. Вышла замуж за сапожника Филиппа Филатова. В памяти нашей он выступает уже как Филипп Иванович. Любил он тетю Маню, ревновал и поколачивал, а честнее сказать – бил нещадно, когда выпивал. А выпивал регулярно. Уходила она от него. Тогда падал он перед ней на колени, вымаливал прощение. Прощала. Дак он сызнова. Ушла совсем, развелись. Пришел к жене бывший муж Филипп Иванович, рухнул, как бывало, на колени; слово дал:

прости, Матрена, пить брошу. Бросил. Сошлись опять, жить стали хорошо. Уехали в Ворошиловград (Луганск), работал там Филипп Иванович в сапожной артели.

Зарабатывал неплохо. Но жизнь продолжалась по–старому: сходятся – расходятся. А был Филипп Иванович мужик талантливый, работящий, веселый, и изобретательный.

Даже в питье. Вот один пример. Дал слово – не пьет. Зима. Печь топят опилками привозными. Луганск – не Моршанск, лесов дровяных нету. Сходит Филя в сарай, принесет ведро опилок, сыпанет в печь. Как прогорит, он опять за ведро и в сарай.

Смотрит Маруся: что такое? Муж после каждого захода в сарай веселей да розовей, да разговорчивей становится. Вот и на песню потянуло. Вот уж и за папиросой полез, слова как–то странно выговаривает. Неужто опять? Где ж достал? В доме – ни грамма, все вылила, выкинула. Ах ты, Господи, Твоя воля! Где пил? Матрена, все в ажуре! Не стучи подметками! Побежала Маруся–Матрена в сарай, руками в опилках пошарила – а в них полно четвертинок понатыкано. Целый склад зелья!

Как война ударила, Филипп Иванович протрезвел – и в военкомат. Но до этого еще прожить–то надо было.

* * *

Живут сестры Клаша, Маруся и Дуня вместе. Настя – с мужем Семеном Ивановичем.

Маме семнадцатый год пошел, невестится. Мишка Благодарский, красавец и гармонист местный, в Клашу влюблен. И она на него с любопытством поглядывает. А жизнь советская и на селе проявляется: клуб открылся, комсомол завелся, «театры»

устраивают, кулаков «протаскивают». Мама в клуб ходит, кино первый раз увидела – вместе с подружками с лавочки шарахнулась: с экрана на них тройка мчалась все ближе и ближе. Ах ты, Господи! Задавит! Исторический эффект кинематографа.

А Дуня для Клаши другого жениха приглядела: вдового дьякона молодого, двадцатичетырехлетнего. И вот привела она его с Клашей познакомиться. Мама глянула: мужик бородатый, с длинными, как у бабы, волосами, так и ахнула. Это был мой отец Чичёв Иван, Павлов сын…

Чичёвы-Викины

Почему село под Моршанском, где родился отец, называется Карели? Что означает это слово? И как перевести на русский язык нашу фамилию? Каждая русская фамилия ясна и понятна: Кузнецов от кузнеца, Кобыляков – от кобылы, Печкин – от печки…

А Чичёв – вроде русская фамилия, а без перевода не понять. И с какого переводить?

Давным давно в какой–то книге встретилась фамилия югославского кинооператора Чичева.

А по болгарски «чич» означает «брат отца», то есть дядя.

В «Кратком энциклопедическом словаре» Карели – поселок городского типа в Грузии.

В Ахалцихе, знаю, живут Чичёвы, русские, но черные, как грузины, и говорят с акцентом. Отец утверждал, что наша фамилия – мордовская и слово означает жеребенок. Значит, у нас лошадиная фамилия, сострил я, как у Чехова. Мама улыбнулась, как всегда, моим шуткам, а Женька спросил: а разве у Че… Жеребцовы мы, сказал я, и все заржали. Как жеребцы, сказала Лида.

Может быть, может быть. Тамбовские и мордовские земли – соседи. В Адыгее есть целый аул Чи? чевых. Об этом я узнал случайно, от русской женщины Нины Чичевой на «Мосфильме» в засушливом 1972 году. Приехали мы туда на встречу с Михаилом Ульяновым, чтобы взять у него интервью для телевидения о хлебе, а он был занят на съемке своего первого режиссерского фильма. В ожидании артиста я слонялся по коридорам студии и набрел на дверь с табличкой «Н. Чичева»; радостно распахнул ее, надеясь встретиться с дальней родственницей. Оказалось, хозяйка кабинета была замужем за инженером Эдуардом Хаджимусовичем Чичевым. Вот она–то мне и поведала, что их там, Чичевых в Адыгее целый аул… Все это говорю, досадуя на самого себя за то, что до сих пор так и не проверил ни одну генеалогическую версию до конца. А вот что сообщил мне фотокорреспондент Алексей Жигайлов в конце 70‑х: работая в Краснодаре, он вычитал в местных хрониках о том, что наиболее непокорных кавказцев в XIX веке высылали на поселение в южные области России… Тогда же, в 70‑х, у моей сестры Лиды произошла в поезде знаменательная встреча. Возвращаясь после отпуска из Моршанска домой, в столицу, разговорилась она с одним старичком–попутчиком. Он оказался карельским, и когда сестра спросила у него, знает ли он что–либо о Чичевых, старичок заполыхал революционно и заявил, что про этих эксплуататоров Чичевых специальную книгу составляет и всю жизнь материал собирает против этих богатеев (где же те богатства–то наши?!), ибо они эксплуататоры, сапожную мастерскую держали и даже нанимали рабочих–сапожников…

У них только один Ванька был чудак, не как все. Уйдет в луга и поет. И никакие богатства его не интересовали. А дом у них, мироедов, был каменный и амбар каменный и две лошади и т. д. А богатыми стали потому, как еще в прошлом веке двое каких–то Чичей (может, прапрадед там мой был?) грабанули на постоялом дворе у почтовых ямщиков сундук с казной… Я когда об этом услышал от сестры, выразил радостное мнение, что, мол, очень замечательный и интересный факт; сестра объявила меня дураком: нечего в прошлое соваться, еще из партии загремишь. И ведь правда, свободно бы мог загреметь.

Точку в моих ненаучных этимологических изысканиях поставила сестра Зоя, которую я «достал» поиском перевода нашей фамилии на русский язык. Она оказалась в гостях у Ахеджакова, отчима актрисы Лии Ахеджаковой. И он объяснил, что Чичёв – это обрусевшее от адыгейской фамилии Чичава, где чич – земля, целина, ава – работник. Значит все правильно, все по судьбе – быть Чичавам земледельцами и стать русскими Чичёвыми. И по фамилии, и по имени, и по образованию я – земледелец. И по работе своей в издательском доме «Сельская Новь» к труду крестьянскому причастен. Вот ведь как!

А про детство свое отец рассказывал очень скупо.