Текст книги "Но тогда была война. Роман-воспоминание (хроника военного детства)"

Автор книги: Юрий Чичёв

Другу – как себе

Весной прибыло из деревни великое семейство Гусевых, они соорудили пристройку к аносовскому дому и поселились в ней. Иван Гусев записался в нашу семилетку, попал в мой класс и как эстафету принял мою дружбу с Шуркой. Мы стали с ним такими неразлучными, что задание по физике – построить электромоторчики – решили выполнить сообща. И договорились, что сначала – мне. Работа закипела. Ванька ловко резал жестяные заготовки из консервной банки, распрямлял их молотком, я размечал, он кроил, вырезал, загибал края и плющил детали ротора и статора, обматывая их медной проволокой, доверив мне тонкую работу по изготовлению контактов якоря из кусочков жести и изоленты. Я умолил отца купить в Москве плоскую батарейку, и вот она присоединена к моторчику.

Чудо! Он заработал, зажужжал, подрагивая на деревянной дощечке. Есть изделие!

Есть досрочный пуск!

Наутро моторчик был доставлен на урок физики и продемонстрирован Михаил Родионовичу, директору, который вел у нас этот предмет. В дневнике у меня красовалась пятерка.

Теперь давай делать мой моторчик, предложил Иван. Давай, согласился я не очень живо, только завтра, после школы. Как же мне не хотелось клепать второй движок!

Я всячески отлынивал. Иван даже заплакал. Я работал нехотя, спустя рукава, не совпадали размеры. В итоге моторчик вышел крупнее первого, аляповатый, неизящный.

Не то что мой, образцовый! Во какой получился! – фальшиво–радостным голосом сказал я Ивану. Повышенной мощности! Подключили батарейку. Якорь задрожал и начал медленно вращаться, постепенно ускоряясь. Опорная дощечка дрожала и перемещалась по столу. Как трахтор, сказал Иван. Но взял его домой. И тоже все–таки получил пятерку.

Честно говоря, через столько лет мне было трудно набрасывать на бумагу этот эпизод, засевший в памяти как заноза. Потому что стыдновато.

Дерись по совести

Как только теплело и снег становился липким, мы раздетыми вылетали на школьный двор на большой перемене и закипал бой. Получить в лоб снежком – это геройство.

Не так уж и больно. Больнее, когда в нос или щеку. Кто поздоровее да позлее, норовили схватить льдышку. Поэтому в классы являлись в крови, с синяками и ссадинами. Михаил Родионович все понимал, объяснял, что кидаться льдышками подло, что снежком до крови ранить невозможно и что он нас не выпустит в следующий раз во двор. Но…

Но в следующий раз директор ждал нас во дворе. Он прочертил две линии – границы, за которые запрещалось заступать бойцам, разбил нас на две команды и разрешил открыть огонь. Пораженных снежком он выводил из игры и отправлял в «госпиталь» – в класс. Так учил нас мудрый педагог простым правилам жизни: за нее надо бороться, не калеча ближнего и не нанося ему вреда.

Фрицы-Гансы

По утрам к заводским воротам подъезжали трехтонки с пленными немцами. В каждом кузове – по конвоиру. Немцы выгружались, строились в колонну и расходились по заводу. Они готовили площадки под новое строительство, ремонтировали старые корпуса, булыжную мостовую. Потом начали возводить постройки. Некоторые их начальники, наверное расконвоированные, свободно перемещались по территории, останавливались и заговаривали с работниками завода. Всех немцев мы называли Фрицами или Гансами. Гансов привезли! – кричал кто–нибудь из мальчишек, и мы высыпали на улицу поглазеть. Поначалу. А потом уж и не обращали на них никакого внимания. Пленных я не любил и особого интереса они у меня не вызвали, эти братцы–арийцы, хотя я еще не мог знать, что у славян и немцев одни предки – арии.

Ветви, наверное, разные. Одни – простодушные простофили, как мы, другие – вероломные и воинственные. Выглядели бывшие вояки опущенно. Идут по булыжной Пролетарской и шаркают. Камнями в них не кидались, но многим хотелось. Ведь из–за них стал наш переулок сиротским. Я наблюдал за пленными из палисадника, слушал их речь, резкую, как клацанье затвора, и обрывистую, как гавканье овчарок. И собак этих я не люблю. И язык. Знаю, что это язык великих Гете и Гейне, но чьим языком отдавались команды детям шагать в печь крематория? И что перевесит? Этот протест зародился во мне тогда, более полувека назад, может быть, не без влияния фильма «Она защищает Родину», «Молодая гвардия» и других картин и не рассосался с годами, не смягчился ни песнями Эрнста Буша, ни драмами Бертольда Брехта.

Никогда ни на какую встречу с дойчами не ходил и не пойду. Преодолеть идиосинкразию на немецкое нет сил. Это не кокетство за столом перед двухсотой страницей рукописи своего повествования. Это образовалось и пришло из тех давнишних лет, когда детский разум, еще всего не понимая и не осмысливая, уже кричал вместе с сердцем: будь проклята война, вой бомбовозов, лай овчарок, топот немецких сапог, фашистская речь!..

Я наблюдал, как они, радуясь, уезжали домой, в Германию. Вернее, не уезжали, а их отправляли. И я понимал разницу. Как сейчас вижу тот эшелон на путях, пучеглазый рыжий немец, что–то напевая под звуки губной гармоники, льющейся из вагона за его спиной, рубит на дощатом столе кочаны капусты для походной кухни (научились варить щи по–нашему), а я стою внизу на насыпи и пялюсь на этого Ганса, а он подмигивает мне и пытается угостить кочерыжкой. Сцена так въелась мне в память, что не отпускала многие годы, пока я не разрешился поэмой «Камень и осколок», нафантазированной по этим воспоминаниям. И многое еще живет и зреет в душе, ожидая разрешения от бремени памяти…

Время собирать камни

Немцы строили цех, а нам нужно было переложить печь к холодам. Добыча кирпича возлагалась на меня. Я бродил по незакрытой еще заводской территории, заглядывал в углы и закоулки. И как надыбаешь кирпич, быстренько запихиваешь его в коричневую клеенчатую сумку. Два кирпича – груз для меня предостаточный. А надо их много. И набрел я на полуразрушенную печь со вмазанным в нее котлом для варки асфальта. Но много за раз не унесешь. Три кирпича в сумке – и ты уже в три погибели согнулся. А вдруг кто заподозрит недоброе? Я сказал о находке отцу, и в свободный вечер, когда в Большом шел балет, он заглянул в закуток на кухне, куда я складывал кирпичный запас, хмыкнул: маловато, сынок. И сказал: пойдем, покажешь, где брал.

Он прихватил мешок, и мы отправились. Сначала шли под фонарями, потом я увел его вправо, в темень. Спотыкаясь, добрались до печи: вот она. Иван Павлович, покряхтывая, стал хватать кирпичи и пихать их в мешок. Потом – о–о–па! – кинул его за спину, мешок затрещал. Я успел сунуть в сумку пару кирпичей, один схватить под мышку, и мы тронулись обратно. Мне было холодно от страха. Мимо проходной… Тише, подсказал я, и мы прошмыгнули как мышки. А вот и наш палисадник, сени, кухня – все! Зажигайте свет, принесли! Выгружай! С грохотом высыпали добычу на пол: половина облита варом. Это тебе на завтра работенка, сынок. На другой день я выносил по кирпичу к крыльцу и где сапожным молотком, где напильником, где отверткой отколупывал вар, очищая стройматериал для печки.

А потом пришел сосед – печник, разобрал печь, рассортировал кирпич, замесил глину в цинковом корыте и из старых и новых красных брусков сложил нам новую печурку с плитой. Доброй зимовки, Чичи–кирпичи!

Цыплоко (этюд №6)

Однажды весной отец вошел в дом, держа в руках шляпу как корзину. А потом осторожно вытряхнул из нее на стол два желтых комочка – цыплят. Стали мы всей семьей их выхаживать, от кошки оберегать.

Лето кончалось. Цыплята подросли, мы переселили их в дровяной сарай. Желтый пушок у них давно на белые перышки сменился. Гребешки красненькие начали прорезаться. Гуляют вокруг дома цыплята свободно, по–хозяйски осваивают территорию. От ласки не отказываются, вроде понимают ее: гладишь цыпленка по головке и по шейке, а он словно как мурлычет в ответ от удовольствия, будто кошка, вернее, курлычет…

В конце лета один цыпленок пропал. Все облазили, нет нашего дружка крылатого нигде. Только у соседей в саду, в кустах сирени нашли несколько белых перышек – и все.

Приятель пропавшего цыпленка словно осиротел, бродил по саду, печальные звуки издавал: «Клек–клек…» А потом вдруг длинно: «О–к–о-о–о–о!» За это дали мы ему кличку Цыплоко.

Начались занятия в школе. Приближались холода. Переселили мы Цыплоко в дом. С кошкой они подружились. Картина такая запомнилась: посреди комнатухи нашей стоит керосинка с чайником. Через слюдяное окошко и из–под корпуса свет от фитилей падает желтый, теплый. Возле кошка лежит на боку, дремлет. Тут же Цыплоко прилег, точнее – присел, а голову на кошку положил, шейку вытянул и глаза закрыл.

Интересно, что ему снится?..

А бывало и так. Делаю уроки, а Цыплоко вспорхнет на стол и прохаживается вдоль тетрадки, потом остановится, глянет боком: что это за червяк из–под моего перышка на бумагу выполз. Клюнет буковку – пропало домашнее задание. Я в рев – туго было после войны с тетрадками, и оберточную бумагу приходилось линовать…

В понедельник отец дома – у него выходной. Приходим из школы – Лида, я и Женя.

Где наш Цыплоко? Нигде не видать. Зовем: «Цыпа–цыпа–цыпа…» Зоя, она уже взрослая, смеется: улетела ваша цыпа! Куда? В лапшу! Она снимает крышку с кастрюли, что стоит на горячей печи. По дому расходится аромат куриной лапши, от которой нам становится дурно. Из кастрюли торчат две цыплячьи культи…

Мы не плакали. Мы рыдали. Мы вопили, орали. Обедать? Ни за что! У мамы на глазах слезы. Так и сели за стол только двое – отец и Зоя, хоть и голодное было время… а на другой день сдался я: похлебал бульону; ел и плакал, ел и плакал…

Уран (этюд №7)

Я его за пять рублей купил в старых деньгах. В заводских бараках Найда ощенилась.

Красивая она была: серая, в черных яблоках, уши обвислые, черные – почти настоящая охотничья собака. Мне пацаны одного ее щенка показали – как антрацит весь, только на груди белое пятнышко и кончики лапок, как в снегу. Я в него так и вцепился. А пацаны говорят: или пятерку таранишь, или мы его топим.

А весна была уже в разгаре. Помчался я домой задами, чтобы покороче. Бегу, в снегу проваливаюсь до воды, промок весь. Мам, дай пять рублей! Я им дам, а то утопят… Передохни, сынок, на вот, кисельку попей. И объясни толком, кого утопят? Щенка! Какого щенка? Найдиного, за пять рублей…

Мы жили тогда без собачки, но, главное, добрая была мама. И вот уже бегу обратно, хлюпаю промокшими ботинками, в руке синеют пять рублей. Так вот за пятерку и выкупил я жизнь своему новому другу. Принес его домой. А Зоя уже приехала с работы. Глянула на щенка и говорит: у, рано ты его от матери оторвал. Он еще слепой и есть не может. У рано, у рано, заворчал я, пристраивая щенка в углу. А давай, говорит сестра, мы его так и назовем. Как? Уран. Смотри, какой он черный.

И планета есть такая. Только все равно не выживет.

Я молча пошел на кухню, взял молока, налил в блюдце и подставил его к мордочке Урана. Какое там! Он скулил, широко расставил лапы и дрожал мелко–мелко. Нет, сказала Зоя, наверняка не выживет.

Я полез в комод, набрал старых чулок, сделал гнездо и сунул в него Урана отогреваться, потом выпросил у мамы мелочи и помчался в аптеку. Мысль у меня одна созрела, но для ее осуществления нужна была соска.

Я с трудом открыл тяжеленную дверь, робко подшаркнул к прилавку. Ну, что тебе? – строго спросила аптекарша. Дайте, пожалуйста, соску, попросил я и протянул ладонь с деньгами. Я тебе такую соску дам! Ишь, всю аптеку растащили! Снег еще не сошел, а они уже запасаются! Людям на дело понадобится, так не сыщешь! – загремела женщина в белом халате. Дело в том, что у нас была в моде такая игра:

поливать друг друга из сосок – наберешь под колонкой, соска раздуется как груша, в ней добрый литр воды. Мне щенка кормить! Какого еще щенка? Слепого. Он из блюдца не пьет. А не врешь? Честное пионерское!

Примчался домой с соской. Согрел молока, налил в бутылочку, в соске ножницами дырочку проделал. Сую Урану соску, а он никакого понятия не имеет об искусственном кормлении. Только скулит, но уже тише, ослабел.

Что делать? Заметался я по дому. Придумал! Надо, чтобы все было почти по–настоящему!

Как будто его и не отнимали от матери. Вспомнил я, что в шкафу лежат спорки – полоски меха от старого зоиного пальто. Достал их, замаскировал в куче чулок бутылочку, обмотал все мехом, выставил наружу соску. Подтащил Урана, открыл ему пасть, сунул в нее соску и нажал так, чтобы молоко брызнуло. Уран вздрогнул, словно проснулся, зачмокал, зачмокал и лапами в «кормилицу» уперся, уткнулся носом в мех, заурчал. Ура! Выживет!

Он вырос, белое пятнышко на груди превратилось в букву «Д». Я его динамовцем прозвал. Уран был не крупной собакой, среднего собачьего роста, но сильный, с широкой грудью. Когда он клал мне лапы на плечи, то свободно лизал меня в нос.

Уши у него вставали торчком только тогда, когда он к чему–то очень прислушивался, а обычно слегка обмякали, кончики загибались. Жил он у нас свободно и привольно, хотя к ошейнику был приучен, летом ночевал под крыльцом, зимой – в холодной кухне за печкой, которая с войны не топилась.

Я приходил из школы и первым делом спускал его с цепи. До утра он был свободным, часто ночевал с нами, спал только возле топчанчика, на котором стелили нам с Женей. Летом дети переселялись в мансарду. По утрам Уран взлетал по лестнице, отжимал носом тонкую дверь и в два прыжка оказывался на моей постели. Тут же вытягивался рядом со мной, как человек, и дремал, обняв меня лапой. Если мама заставала нас, попадало обоим: пса – веником, сына – за вихор…

Зима. Я и Женя больше всего любили гулять с Ураном вечером, когда снег в палисаднике искрился от света уличных фонарей и прожекторов с железной дороги.

Мы затевали борьбу в снегу, его свежий запах, смешанный с холодным запахом чистой собачьей шерсти я помню до сих пор. Потом мы впрягали Урана в санки и катались по очереди…

В мае Уран пропал. Случилось это так. Мама поехала в Кучино навестить родственников. Уран крался за ней до платформы, охранял, наверное. Но тайком – мама его не видела. Не заметила она, и как он шмыгнул в вагон. Обнаружила она Урана только перед самым выходом. Ахнула, схватила за холку (пес без ошейника был), вывела в Кучино на платформу. Прошла несколько шагов, отпустила Урана. В это время машинист подал гудок, электричка тронулась, и наш четвероногий в два прыжка оказался в тамбуре – двери в ту пору были обычными. Мама снова ахнула, а Уран, сидя в дверном проеме и помахивая хвостом – поехали, мол, хозяйка, домой, – проплыл мимо. Бедный пес не знал, что поезд увозит его от дома.

Мама так расстроилась, что забыла, куда и зачем собралась. Следующая станция была конечной. Мама доехала туда и до вечера кружила вокруг станции, ходила по поселку, искала, звала, окликала. Уран исчез…

Не стану рассказывать, как приняли мы горькую весть. Как одиноко стало всем нам, членам большой и шумной семьи…

Прошло несколько месяцев. Как–то поздним ноябрьским вечером, когда все уже были в своих постелях, я услышал странный глухой стук в наружную дверь. Или показалось? Нет, кто–то топтался на крыльце и неловко стучал в дверь. В потемках через сени я вообще боялся ходить, но тут вдруг какая–то радостная сила подняла меня с топчана, я сбросил одеяло и босиком по холодным доскам через кухню вылетел в сени, щелкнул выключателем. За дверью было тихо.

Уран! – глухо крикнул я, не понимая, как это и почему у меня получилось. И тут же за дверью кто–то забился, завизжал и дверь заходила ходуном.

Я мигом откинул громадный кованый крюк, толкнул тяжелую дверь, и черная молния кинулась на меня, обдав жарким собачьим дыханием. Это был он! Наш пес! Уран облизал меня и бросился в дом. Он ворвался в комнату, пролетел по всем спальным местам, целуясь с каждым, и даже умудрился дотянуться лапой через прутья качалки до годовалого Саши. Уран вернулся, наш бродяга, любитель катания на электричках!

Утром мы заметили, что у него поврежден правый глаз – затянут наполовину мутной пленкой. Знать, хлебнул пес лиха. А я еще взял в руки игрушечное ружье да и прицелился в Урана. Забыв, кто перед ним, он в один прыжок долетел до жестяного ствола и смял его клыками. И тут же отскочил, глухо зарычав, и спрятался за печку. А когда я решил проверить свою догадку и прицелился еще раз, он снова прыгнул в мою сторону, оскалив пасть, припал на передние лапы и тяпнул меня за ботинок.

Так вот, значит, что было с тобой, бедняга, друг мой лохматый! Вот отчего ты глаз потерял и ожесточился…

Больше я его не дразнил. Но понял тогда, что от злых людей и собаке добра не видать…

Кадры памяти (продолжение)

Не сулите зря

Когда изнываешь от ожидания, хочется повиснуть на чем–нибудь и дергаться, дергаться, дергаться, пока не отвалится…

Над лужей торчит угол секции забора, сваренного из отштампованных стальных полос – отходов из–под пресса. Не все пошло на переплавку, из части полос сварили секции для забора. Сколько их, таких заборов, выросло по Руси вокруг огородов и участков. А эта секция оказалась, наверное, лишней, трактором ее вдавили в грунт, а один конец торчит над лужей. Если на него наступить, он пружинит. Значит, можно на этой штуке покататься. Ра–раз–раз, и еще, и еще… Качаемся по очереди весь день. Ждем не дождемся. Чего же мы ждем? Пирожки с повидлом, по пятьдесят копеек штука. Позавчера в школе велели принести деньги желающим полакомиться пирожками. Наскребли, выклянчили, высыпали из копилок, нашарили по карманам родительской одежды, принесли, сдали и вот… Ну и где они, наши пирожки, пекари–обманщики, куда вы их девали, кому продали? У школы – детский муравейник. Виснем на деревьях и заборах, прыгаем через канавы, играем в отмерного, в расшибалку и в «опристенок», проигрываем и умножаем пирожковую валюту. Нам сказали идти домой, объяснили, что пирожки будут завтра. Но мы не расходимся, мы продолжаем кишеть и тараканиться у школьных стен до сумерек. И только темнота разгоняет нас по домам.

Нет, все, не хочу никаких пирожков. Мам, испеки пирожков с «павидлой»? Пекут в печи, а у нас духовки нет. Можно только нажарить на сковородке. Вот и нажарь, жалко что ли? А давайте нажарим и будем продавать возле школы по рублю? Ага, ты, что ли, Руя, будешь продавать? И тебя посадят. И мы будем тебе передачи носить.

Пирожки с рисом в платочке. Я не люблю с рисом, они воняют. Сам ты пукалка.

Скоро майские праздники, мама и нажарит целую кастрюлю.

Ах, домашние пироги, пусть даже с рисом, проголодаешься, сунешь руку в здоровенную кастрюлю, схватишь пирожок и на улицу. Хвать–похвать, все в нее лазят, глядишь – к вечеру посудина пустая. Да что ж вы на завтра ничего не оставили?! А ты жарь побольше. Куда ж больше–то? Вот семейка, семеро по лавкам…

В предвкушении скорого праздника я и уснул, так и не отведав в этот раз школьных пирожков.

Их привезли на другой день. В больших алюминиевых баках, холодные, невкусные, с сиротской капелькой начинки. Полное разочарование. Я получил свои четыре темные и холодные, как земля, комка из горелого теста, пахнущие подсолнечным маслом.

Раскусил один и где–то сбоку среди клеклой сердцевины обнаружил стыдливый мазок повидла. Хлопнул щеками пару раз – и готово, одного пирожка нет. И пока шел домой, сожрал в знак протеста и три остальные. Угощать этим кого–нибудь просто стыдно, успокаивал я себя.

Вечером Лида спросила: ну что, Руя, все пирожки сожрал? Отстаньте от меня! – заорал я и ушел в другую часть жилища спать.

Апельсин

Сын расхворался. Болел тяжело и долго. И попросил отца привезти из Москвы чего–нибудь вкусненького. У нас в буфете апельсины, привезу. Утром он уехал на работу, а сын весь день ждал отца и мысленно не один раз счищал с апельсина золотистую пахучую шкурку и дольку за долькой уминал экзотический фрукт. Снег за окном начал синеть сумерками, а отец все не ехал. Надежда угасла вместе с дневным светом, появилась тревога: а почему его так долго нет? Сын засыпал и просыпался, вздрагивая от каждого стука.

Он постучал с крыльца в дверь сеней во втором часу ночи, нетрезво переступил через порог комнаты. Его кожаное пальто было расстегнуто, пахло морозом и вином.

Апельсин? – слабо спросил сын. Небритое лицо отца исказила слезливая гримаса, он сунул руки в карманы, вытащил их наружу, растопырив пальцы, и сказал, чуть не плача и заикаясь: за–забы–ыл! И наклонился к сыну, чтобы поцеловать его: де–де–ты? чка моя! А–а–а, закричал сын, врун, врун, обманщик! Вцепился пальцами в колючее лицо и оттолкнул его от себя. Отец чмокнул два раза воздух, выпрямился, криво и конфузливо улыбнулся: мать, забыл, как же это я … Ты много чего забыл, сказала старшая дочь, иди, раздевайся и садись есть.

Он сидел за столом, хлебал борщ. Сын смотрел, смотрел на него из угла с дивана, потом тихо сказал: сам ты детычка. Повернулся на бок, уронил на подушку слезу–обиду и сладко заснул.

А сестры стали называть и отца, и сына детычками. О, детычка идет, шесть батонов и тридцать котлет везет. Руя, детычка, ты когда сядешь за уроки?

Возвращение в детство

 
Годы катят чередой, никуда не деться.
Как мне хочется порой
возвратиться в детство.
По дороге малышом
я бы вновь протопал, в деревянный дом вошел по ступеням теплым.
Я принес свою беду,
одолев ступени.
Тихо голову кладу
маме на колени.
И беда мне не беда -
отлетели беды…
Как вернуться мне туда?
Детство, слышишь, где ты?
Помню я еще про то,
как отец для сына прятал в кожаном пальто солнце апельсина.
Я тянусь к нему рукой,
мне не дотянуться…
Годы катят чередой,
в детство не вернуться.
Не вернуться никогда,
Заросла дорожка.
Можно обмануть года
Разве понарошку.
Эту песню напишу.
Запою порою -
Помогаю малышу,
Моему герою.
Приношу свою беду,
Одолев ступени.
Тихо голову кладу
Маме на колени.
И беда мне не беда -
Отлетели беды…
Не вернуться никогда.
Детство, слышишь, где ты?