Текст книги "Рядом с зоопарком"

Автор книги: Юрий Бриль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава одиннадцатая,

в которой Федя и Гриня приходят на помощь товарищу, чего, может быть, и не надо было делать.

На этот раз Гриня оказался дома.

– Ловко же нас с тобой провели! – с порога заявил Федя и принялся рассказывать другу о Славике, о репетиции и о том, что Загнилен вовсе не животного, а растительного, точнее сказать, овощного происхождения.

Гриня слушал-слушал, потом сказал:

– Не нас провели, а тебя. Я-то сразу обо всем догадался.

Такой Гриня человек: сначала молчит, а потом – «Я так и знал».

Обидно оставаться в дураках, вдвойне обидно не вдвоем, а одному. Десять минут Федя вообще не разговаривал с Гриней, но потом сыграли в шахматы, Федя дважды выиграл, и настроение у него значительно улучшилось. Зато у Грини оно стало никудышным. Начал воспитывать Юльку. Раз мать во вторую смену – значит, воспитание на нем, на Грине. Кукольную посуду разбросала по всему паласу, библиотечную книжку заляпала вареньем.

– Опять пилишь, – сказала Юлька, – давай лучше в математику играть.

– Слушай задачу, – сказал Федя. – Мальчик Гриша дал мальчику Славе десять подзатыльников. Мальчик Слава не растерялся и дал сдачи мальчику Грише в количестве трех подзатыльников. Спрашивается, сколько всего подзатыльников получил мальчик Слава?

Юлька пыхтела-пыхтела, а потом сказала:

– Нисколько, он убежал.

– А теперь реши мою задачу, – сказал Гриня. – У Загнилена было три головы. Богатырь Федя размахнулся мечом, срубил три. Тогда змей чиркнул огненным пальцем – и наросло три новых головы. Спрашивается, сколько всего голов у Загнилена?

– Три, – не думая ответила Юлька.

– Почему?

– Сева говорил.

– На этот раз Сева прав, – задумался Гриня. – Только Софьи Ковалевской из тебя не получится. – И принялся чистить картошку, чтобы пожарить ее на ужин.

Раздался требовательный звонок в дверь. На пороге стояла мама Славика.

– Гришенька, деточка, у тебя нет случайно Славика? Боже мой! Ищу, с ног сбилась.

– А что искать? – сказал Гриня. – Время еще детское, сам придет.

Мама Славика ушла, Гриня закрыл за ней, вздохнул по-стариковски рассудительно:

– Уж эти мне родители!

Молчали, слушали, как потрескивает на сковородке картошка, и тут Федя хлоп себя по лбу:

– Я, кажется, знаю, где Славик.

– Ну и где?

– В подвале, конечно.

– Ну в подвале, ну и что?

– У меня этот тип в ботах из головы не выходит – подозрительный. Связан, скорее всего, с преступными элементами.

– С Гопом, думаешь?

– Гоп – ерунда. Выше бери.

– Ну, а Славик, зачем он им? Подумаешь, отличник. Да их в каждой школе полно.

– Зачем он им, я не знаю. Но то, что он в подвале, – факт.

– На здоровье.

– А заблудится?

– Мне-то…

– Ну как… жалко все-таки.

– Будет знать, как жадничать.

– Вот мы тут препираемся, – взорвался Федя, – а Славик в этот момент, может быть, тонет в подвальном озере!.. Кругом трубы, а руку подать некому!

– Одним жадиной меньше, – подытожил Гриня.

– Как ты можешь?! Человек погибает!

– Картошки охота. Да и ребенка не с кем оставить.

– Юль, посидишь одна? – попросил Федя.

– А вдруг, пока вы ходите, Загнилен меня похитит?

– Больно много о себе думаешь, – осадил ее Гриня. – Маленькая еще, чтобы похищать!.. И вообще, Загниленов не бывает!

– Бывает!

– Не бывает.

– Вот до чего дело дошло, уже дети боятся.

– А Сева сказал…

– Перестань мне про своего Севу! – рассвирепел Гриня. – Я тебе старший брат или он?.. И учти, Загнилен – чучело. Я сам видел. И передай Севе, что завтра он сможет убедиться, что нет Загнилена. То есть если даже и был, то не будет. Не настоящий он. А этих, не настоящих, мы рраз – и как не было!

И они ушли, поручив Юльке картошку.

В актовом зале горел свет, и прежде чем спуститься в подвал, они завернули туда. Пусто, никого. Гриня сел и дальше ни с места.

– Есть охота, – забормотал он, – а там картошка, тоже мне, друг называется, все куда-то тащит, поесть не даст. Форму уделал с этим подвалом, мамка придет, ругаться будет. Все из-за тебя.

– Ну ладно, ешь давай, только по-быстрому, – Федя разломал на две части лежавший на столе батон, разлил по стаканам бутылку кефира.

Подвальная дверь была распахнута настежь. Прежде чем спуститься по широкой подвальной лестнице, они прокричали в темноту:

– Сла-вик! Сла-вик!

Никто не отозвался.

Сто раз уже были в подвале, кажется, знают каждый вентиль, каждый патрубок. Все равно неприятно лезть. Темно, по стенам струится вода. Тут и там скапывает, шипит, квакает.

Из Маленькой подвальной комнаты сочился свет, падал на свободное от труб пространство.

Глава двенадцатая,

в которой Петр Никанорович и Елена Ивановна подозревают, что произошло самое плохое из того, что не могло произойти.

Никаких следов Славика Петру Никаноровичу и Елене Ивановне обнаружить не удалось.

– Происходит что-то непостижимое, – говорил Петр Никанорович, открывая дверь актового зала и вежливо пропуская Елену Ивановну вперед. – Вероятнее всего было бы предположить, что Сла… – посмотрев на стол, он осекся на полуслове. – А где же батон?

– И кефир?

Оба почему-то посмотрели в сторону Загнилена, прикрытого куском темной материи.

– Странное дело.

– Должно быть, мы с вами были так голодны, что и не заметили, как съели второй батон и выпили вторую бутылку.

– Возможно, хотя и маловероятно. Я так думаю.

Елена Ивановна подошла к Загнилену, приподняла край покрывавшей его материи.

– Маловероятно… но возможно.

– Вы что-то сказали?

– Нет-нет, ничего… Я только подумала, что было бы совершенно немыслимым предположить, что Славик исчез таким же образом, что и батон с кефиром.

– Ну тогда и не предполагайте. – Петр Никанорович почему-то начинал нервничать.

– Я и не предполагаю, – тоже начала нервничать Елена Ивановна.

– Булка с кефиром это одно, а Славик – совсем другое, – авторитетно сказал Петр Никанорович. – Я так думаю.

– В милицию позвонить – и баста! – уцепилась за идею Елена Ивановна. – Там живо разберутся, кто ест… есть кто.

– Хватит с нас милиции, – поднял вверх руки Петр Никанорович. – Надо хоть немного позаботиться о репутации школы!.. Хотя вдвоем, видимо, нам не под силу. Иголку в стогу сена легче найти, чем Славика. Выведем из резерва Геннадия Николаевича и Антонину Сергеевну. Мы с Антониной Сергеевной держим курс на северо-запад, в сторону кафе «Серебряное копытце», вы же с Геннадием Николаевичем в противоположную сторону, беря ориентир на строящееся здание…

– Давайте наоборот, – вдруг возмутилась Елена Ивановна, мы – в кафе, вы – на строящееся здание.

– Не возражаю, пусть так, – грустно качнул головой Петр Никанорович и пошел к дверям.

Глава тринадцатая,

в которой рассказывается о пользе рыбьего жира, о том, что в отличие от Агриппины Петровны гопкомпания не дремлет.

К вечеру Тюлень пришел уже в себя, то есть в свою первоначальную форму. На весь рубль он купил рыбьего жира и пил через час по чайной ложечке. Как видно. Большой Гоп оказался прав, говоря о пользе рыбьего жира. Вечером же на своем экстренном совещании гопкомпания решила украсть Загнилена.

С приготовленными на всякий случай большим мешком и веревками, опасливо озираясь по сторонам, она отправилась к школе. Шла и ругалась, как обычно.

– Чтой-то не хочется снова в подвал, устал я чтой-то, – говорил Силыч.

– Все из-за тебя, Силыч, – напомнил ему Большой Гоп. – Если бы не ты, мы бы давно украли Загнилена, и теперь бы уж весь город дрожал от страха, а мы бы делали что хотели.

– Сантехников Загнилен, сантехников, – ворчал Тюлень.

– Я, может, пошутил, – оправдывался Силыч.

– Чтой-то ты в последнее время сильно веселый, дай ему, Гопа, чтобы он погрустнел малость…

Большой Гоп замахнулся, чтобы «дать» Силычу, но сделал вид, что почесал затылок. Из подвала вышли трое мальчишек. Один даже поздоровался:

– Здравствуйте, дяденьки!

Это озадачило гопкомпанию, но не настолько, чтобы изменить свои планы. Мальчишки скрылись за поворотом, она же растворилась в густой подвальной темноте.

Федя и Гриня нашли Славика в Маленькой подвальной комнате. Сидел на полу и уплетал за обе щеки конфеты. Достает из горшка – и в рот, достает – и в рот. Когда они зашли, он запихивал как раз последнюю. У Гриньки были все основания сказать:

– Я так и знал, не надо было спасать эту жадобину!

– Спасители нашлись. Без вас бы дорогу нашел.

– Вот она, благодарность человека, которого спасли от верной гибели… По шее дать, что ли?!

– Дай, Гринь!

Толкая впереди себя Славика, как пленного, они вошли в школу – им навстречу по коридору хлынули взрослые. Среди них и мама Славика, и Петр Никанорович, и Елена Ивановна. Давай тискать, обнимать и целовать Славика.

– Славик, деточка!

Как же ты нас напугал!

– Как же мы переволновались!

– Понятно, где тебя надо было искать, – сказал Петр Никанорович, осмотрев Славика.

– Там у двери вертятся самые настоящие уголовные бандиты, – вылез Гриня.

– Ну, это вы преувеличиваете, – сказал Петр Никанорович.

– Может, не настоящие, – смягчил Федя, – но и не члены родительского комитета. Я их знаю…

Тут раздался сварливый голос Агриппины Петровны:

– Петр Никанорыч! Еленван-на! Школу пора закрывать!

– Вы бы лучше потрудились закрыть подвальную дверь! Да как следует! – крикнул Петр Никанорович, причем с металлической, по-настоящему директорской ноткой в голосе. Потом тихонько добавил: – Вдруг и правда бандиты? Теперь уж ничему удивляться не приходится… Украдут какой-нибудь патрубок, потом где я его возьму?!

Глава четырнадцатая,

в которой лучшие выпускники школы занимают место в президиуме, а Большой Гоп делится с присутствующими своим педагогическим опытом.

Может быть, за всю свою историю школа не собирала столько народа. Взрослые группками и поодиночке ходили по школе, собирались в кружки, рассматривали пожелтевшие и довольно свежие фотографии, оживленно толковали. Тут же и школьники, все, с первого по десятый. В зал не пробьешься. Ребята гроздьями висели на шведских стенках, лепились на спортивных «козлах» и «конях». Маленький Гоп раскачивался на канате, норовя свалиться кому-нибудь на голову. Это уже, конечно, было слишком. Елена Ивановна тотчас шуганула его оттуда.

Сцена была еще пуста, справа только президиумный стол, слева – покрытый темным материалом, потому невидимый, Загнилен. Но вот заиграла труба, на сцену вышел Петр Никанорович. Был он в хорошо отутюженном сером костюме, модном сером галстуке. Тон его одежды деликатно оттенял праздничную улыбку на его несколько осунувшемся в последние дни лице. Прежде всего он пригласил президиум занять свои места. Папа и мама Феди Елкина, Диана Владимировна, передовик, директор, заведующая сели за стол, и от их праздничных улыбок стало как будто светлее в зале.

– Дорогие друзья! – сказал Петр Никанорович, и рука его привычно потянулась к узлу галстука, чтобы его поправить, хотя, конечно, нужды в том не было. – Я очень рад видеть вас в нашей прекрасной средней школе, в этом зале, в этот знаменательный день. Разрешите выразить… что вы, не посчитавшись…

Из-за кулис выглянул старик в ботах. На нем майка спортивного судьи, жутко фирменные штаны, вообще весь пестрел иностранными наклейками. Одна из наклеек была даже на его допотопном боте.

– А Славика нет, – сказал он вполголоса и исчез.

По залу покатился шепоток. «Славика нет, представления не будет, мероприятие срывается!»

Через весь зал уже пробивалась Елена Ивановна, спрашивая каждого:

– А вы Славика не видели? – пробившись к первому ряду, нагнулась к Феде. – Федя, ты Славика не видел?

– Так мы его вчера! – возмутился Федя. – С рук на руки!

– Беги к нему, может, дома. – Елена Ивановна взошла на сцену, на цыпочках прошла к Петру Никаноровичу, тихонько шепнула ему что-то на ухо.

– У нас в программе… – продолжал свою речь Петр Никанорович. – Программа, м-мм… у нас большая, в двух отделениях. А сейчас мы предоставим слово…

Федин папа начал медленно приподниматься, потому что знал, что первым выступать ему…

Бум! бум! бум! – услышали все глухие, точно из подземелья, удары. И слабый, чуть слышный голос.

– Что такое? – заволновались в зале.

– Ничего особенного, – попробовал успокоить всех Петр Никанорович. – Это, вероятно, в подвале. Славик, видимо, Смирнов. Забрел случайно. Детская шалость, не более. Сейчас, товарищи, я его приведу. – И он шагнул в глубину сцены, где была дверь в коридор.

Поднялся шум, крики: какой-то подвал, дети, которых там запирают… Во что, спрашивается, превратили школу?!

Петр Никанорович вернулся на сцену не один – впереди, оставляя мокрые следы, шлепала гопкомпания.

– Форменное безобразие! – заругался Силыч, снял шляпку – с нее пролилась вода, принялся рукавом чистить ее. – Во что превратилась моя резиновая шляпка?! А мой плащ?! Мой новый, мой гуммированный плащ! А мой ревматизм?! А моя любимая подагра?! Заперли на всю ночь в подвале больного человека, мож-скать, лучшего выпускника гимназии!…

– Я в милицию буду жаловаться! – заявил Большой Гоп, отряхиваясь и поднимая отчаянную пыль.

– Шуточки! – сказал Тюлень.

Кто в зале смеялся, а кто и сочувственно роптал.

– Товарищи, проходите в зал, – сказала гопкомпании Елена Ивановна, – здесь у нас президиум.

– Покорно благодарим, не беспокойтесь, – сказал Силыч, – мы здесь останемся.

– Да, но тут и стульев для вас нет, – замешкался Петр Никанорович.

– Кто-нибудь! – скомандовал старик в ботах. – Стулья! – И передаваемые из рук в руки два стула поплыли над рядами, скоро они были поставлены рядом с Загниленом, тщательно покрытым темной материей. На один сел Большой Гоп, на другой – Силыч.

– А мне два стула? – сказал Тюлень. Стульев больше не было. – Ах, так! – обиделся Тюлень и принялся надувать свой резиновый матрас. Надул и сел на него.

– Дорогие друзья, – снова начал Петр Никанорович. – Я тем не менее очень рад видеть вас, собравшихся в нашей прекрасной средней школе на встречу…

– Надобно все-таки уточнить, прекрасной или средней?

В зале возникло какое-то движение. Это пробирался к сцене Федя.

– Нет Славика, – сообщил он. – Нигде нет.

– Я должен извиниться за некоторую неорганизованность, – сказал Петр Никанорович, – нет главного участника представления, поэтому приходится на ходу перестраивать сценарий…

Гопкомпания загудела, загудел кое-кто и в зале.

– А может, он здесь, мальчонка-то? – сказал Силыч и сбросил с Загнилена покрывало.

Все так и ахнули.

Стало темнее, бившее в окна солнце вобрало лучи, ушло в тучу.

– Музыку! Почему не включают музыку?! – раздался усиленный мегафоном голос Елены Ивановны.

Включилась музыка, но, видимо, не на те обороты, замедленная, страшная. Тут же и выключилась, а вместо нее – бодренький спортивный марш.

– Это, если так можно выразиться, сюрприз! – сказал Петр Никанорович.

– Ужас-то какой, господи! – воскликнула Диана Владимировна.

– Привет, дракоша! – сказал Большой Гоп и чмокнул Загнилена в одну из его тыкв. – Здорово мы от тебя драпанули! Это Силыч пошутил, сантехников, говорит, ты, сантехников… Но ты ведь наш? Наш.

Разглядывавшие Загнилена взрослые и дети действительно отмечали между тем, что он здорово похож на гопкомпанию. Одна голова походила на голову Большого Гопа, другая – на голову Силыча, третья – на голову Тюленя.

– Товарищ! – сказала в мегафон Елена Ивановна. – Перестаньте жеваться, вы все-таки в президиуме.

– Эт вы мне? – переспросил Тюлень.

– А кому же?

– Понял, – скромно сказал Тюлень и действительно перестал жеваться. Но тут же повалился на свой резиновый матрас и захрапел.

– Отлично, – сказал Петр Никанорович, потирая виски. Конечно, мероприятие складывалось далеко не лучшим образом, и любой другой на его месте растерялся бы, но то другой – не Петр Никанорович. – А теперь перед нами выступит… – как ни в чем не бывало сказал он…

Папа Феди Елкина начал привставать, впрочем, довольно нерешительно.

– Нет-нет, – остановил его Петр Никанорович.

Тогда встала со своего стула Диана Владимировна.

– Дело в том, – остановил он и ее, – что некоторым тут не терпелось сказать о себе несколько слов. Что ж, мы готовы выслушать. Выслушать и сделать свои выводы. – И он выразительно посмотрел на Силыча.

– И скажу, – Силыч снял свою резиновую шляпку, набросил ее на одну из голов Загнилена, более всего походящую на его собственную, поплевал на ладонь, пригладил жиденькие, напоминающие паклю волосы, закинул ногу на ногу. – Скажу, мне сподручно. Приходилось, мож-скать, в ЖЭКе при небывалом стечении народа. Значит, так: раньше жизнь была трудная. Никакого тебе газа – писчу готовили на кострах, о водопроводе и канализации только мечтали. Вопче, жили в пещерах. Помню, бывало, пойдем на мамонта…

– Слышали! Сто раз слышали! – закричали из зала.

– Лучше скажите, когда кончатся перебои! – сказала Елена Ивановна. – Мы вас спрашиваем.

– Скажет, – засмеялся Большой Гоп, – ему не первый раз отвечать.

– Скажите прямо, когда кончатся перебои! – требовали из зала.

– С какого числа? С понедельника или со вторника?

– Отвечайте, что вы мямлите?! – сказала Елена Ивановна.

– Чтобы все слышали, – сказал Петр Никанорович. – Что, язык проглотили? – теряла терпение Елена Ивановна. – Отвечайте!… Обещаю, что… Ну…

– Тюлень, – подтолкнул ногой Силыч спящего Тюленя. – Отвечай, тебя спрашивают.

Тюлень приоткрыл один глаз, достал из-за пазухи горох.

– Что тебе?

– Тебя просят рассказать, за что наградили медалью.

– Какой еще медалью?

– Медной, какой исчо, не резиновой… за отвагу на пожаре.

– Такого-то лентяя наградили? – возмутилась Диана Владимировна.

– Вы думаете, так просто тушить пожары? – спросил у всего зала Тюлень.

– Нет, мы не думаем, – ответил за весь зал Петр Никанорович.

– Тогда и не говорите.

– А вот мы сейчас сами убедились, какой вы пожарник, – сказал Петр Никанорович. – Вы или спите, или трескаете горох, третьего состояния у вас, наверно, не бывает.

– Напраслину возводит, – сказал Силыч.

– Вас бы туда, в самое пекло, – сказал Тюлень.

– Вот, ребята, – грустно сказал Петр Никанорович, – смотрите и делайте выводы. – Он достал платок, вытер вспотевший лоб и переносицу. – Ну а товарищ Гоп не желает ли выступить? – Большой Гоп никакого желания выступать не проявлял, он сидел на корточках около Загнилена, гладил его по голове и науськивал: «Ату их, Загнилеша, ату!» – Тогда я сам про него скажу. Так вот, товарищи, – обращаясь прежде всего к ребятам, продолжал Петр Никанорович. – Некий Гоп Николай Петрович, точно так же, как и двое его дружков, является антипримером и только как антипример представляет для нас интерес. Штука вот в чем: если кто хочет стать хорошим человеком – пусть делает все не так, как он, а совершенно противоположным образом… Еще в раннем детстве Коля Гоп обижал маленьких и досаждал большим. Когда же он пошел учиться, то отлынивал от уроков, а потом, сдав документы в ПТУ, ленился работать. Позднее, вместо того чтобы идти на завод, он каждый день приходил в подворотню и там просил у честных граждан «закурить». В конце концов он тут же, в подворотне, обучился редкой антиобщественной профессии грабителя… Для чего я так подробно рассказываю биографию этого недостойного человека? А для того, чтобы вы поняли, что подражать такому и слушаться такого ни в коем случае нельзя. В нашей школе учится сын пресловутого товарища Гопа – Вася. Мне становится иногда больно и грустно за него… Да, а не получится ли вот такая нехорошая преемственность в выборе профессии и своего места в жизни, вот такая НЕрабочая династия?!

– Васю воспитывать надо! – с болью в голосе воскликнула Елена Ивановна. – А он целыми днями без присмотра…

– Это я-то не воспитываю Ваську?! – хлопнул себя в грудь Большой Гоп. – Васька, подь сюда! Маленький Васька Гоп подошел к рампе.

– Ну чо надо? Чо?

Не успел никто и глазом моргнуть, как Большой Гоп схватил сына за шиворот, поднял на сцену, зажал между колен, в руке у него появился гимназический «хлыстик» – и он им давай воспитывать.

– Ты где сегодня был??!! Почему я тя не видел в подворотне??!! Опять по библиотекам шатался??!! Я те покажу библиотеки! Сколько раз говорил: не веди себя хорошо! Плохо веди!

– Что он делает! – в страхе закричала Елена Ивановна.

– Прекратите сейчас же!.. – побледнел Петр Никанорович.

Но Большой Гоп распалялся еще больше. Маленький Гоп Васька верещал:

– Ой, папочка! Миленький, прости! Я пойду, пойду в подворотню, вот только уро… уроки выучу!

– Ах, уроки! Я те покажу уроки!

– Не буду уро… буду плохим, а не хоро!..

– Остановите! Остановите его! – бегала вокруг Большого Гопа Елена Ивановна, заламывая руки.

Но все были в каком-то шоке, все смотрели и не могли пошевелиться. Только Силыч хихикал:

– Эт я понимаю, эт по-нашенски, по-гимназически…

Наконец Петр Никанорович сумел оторвать страшно отяжелевшие ноги от пола, шагнул на выручку своему ученику. Тогда и все (на сцене и в зале), словно по команде, хлынули к Гопам. Крик, свалка, неразбериха. Старик в ботах натужно свистел в судейский свисток, но никто на это не обращал внимания. Самая настоящая потасовка. Первым пришел в себя Тюлень. Выполз на четвереньках из свалки, вытянул свой спущенный матрас, посмотрел на часы и сказал:

– Мне пора, начальник сказал, чтоб в пять как штык, в пять – пожар намечается.