Текст книги "Рядом с зоопарком"

Автор книги: Юрий Бриль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава пятая,

в которой Большой Гоп вынужден подняться на пожарную каланчу. Эта глава содержит также страницу биографии великого пожирателя гороха – Тюленя.

– Эх, сынку, – вздохнул Большой Гоп, поглаживая весь в шишках и ссадинах затылок Маленького. – Скорей бы уж ты подрос! Вот станешь большим, буду брать тебя с собой на дело.

Бедный Большой Гоп. Как его мучила бессонница! За неделю он смог уснуть только два раза. В первый раз ему приснился клад, во второй – склад. Целыми днями он околачивался во дворе, надеясь встретить Подготовительного Севу, но, наказанный мамой, тот не выказывал на улицу носа. Отчаявшись, Большой Гоп решил посвятить в дело своих друзей.

Сказав жене, что пошел устраиваться на работу, он направился в пожарную часть, где работал его друг Тюлень. Это совсем рядом, если напрямик – через пролом в заборе.

Пожарники тоже были одеты в фуфайки военного цвета, и Большой Гоп легко бы сошел за своего, если бы у него были еще усы. Дело в том, что начальник этой пожарной части был очень строгим: каждому подчиненному вменялось в обязанность носить по форме замечательные пожарные усы.

Благодаря различным противопожарным мероприятиям пожаров в городе не наблюдалось. В ожидании его часть пожарной части играла в футбол. Среди футболистов Тюленя не было. Ни за какие коврижки не согласился бы он носиться по полю за мячом. На воротах, правда, он, случалось, стаивал. И, надо отдать ему должное, пропускал не так уж много голов. Мяч частенько попадал в него и отскакивал, как от стенки. Дело в том, что он занимал довольно много места в воротах. Худощавым Тюленя никак нельзя было назвать. В магазине «Богатырь», когда он туда заглядывал, чтобы выбрать себе что-нибудь из одежды, продавцы безнадежно разводили руками. Огорченному Тюленю приходилось пользоваться услугами специального пожарного ателье. Закройщики всегда ворчали:

– Вылетим мы с этим пожарником в трубу! Это ж надо, на рубашку идет столько материала, сколько на один полнометражный десантный парашют.

Другая часть пожарной части играла в конный бой.

Раньше было популярным забивать козла, но строгий начальник запретил эту игру, так как от сотрясения отваливалась штукатурка и приходилось ремонтировать здание каждый месяц. Конный бой на поверку оказался куда интереснее, чем домино. Сущее удовольствие было смотреть на больших и сильных, в блестящих пожарных касках, усатых «лошадей». И «всадники» были не хуже, ведь и они были все как один в касках и при усах. Кроме того, у каждого в руках – багор. Ох и ловко они этими баграми орудовали, ссаживая друг друга!

Тюленя не было и здесь. Не такой уж Тюлень дурак, чтобы быть «лошадью». Ну а посадить его на плечи никто бы при всем желании не смог. Разве что целой пожарной команде было под силу оторвать Тюленя от земли.

Большой Гоп заглянул также в курилку, поаукал в дыму, но больше так, для блезиру. Тюлень вряд ли мог быть здесь. Он знал: курить – здоровью вредить.

Таким образом, оставалось одно место, где мог быть Тюлень, – на посту. Приглядевшись, Большой Гоп узнал в постовом своего приятеля.

– Эй, на посту! – крикнул Большой Гоп. – Слазь сюда!

Постовой не отреагировал.

Большой Гоп, выбрав палец почище, небрежно сунул его в рот и свистнул.

Постовой не пошевелился.

Тогда Большой Гоп сунул два пальца в рот и свистнул громче.

Снова с тем же успехом.

Большой Гоп делал различные комбинации из пальцев, совал их в рот по три и по четыре… все десять сразу. Случись здесь Соловей-разбойник, он бы, наверно, умер от зависти, но постовой был непробиваем.

Делать нечего, Большой Гоп полез на каланчу сам. Каждую ступеньку скользкой железной лестницы он обильно посыпал проклятьями. И то сказать, до смотровой площадки он добирался не менее чем четверть часа.

– Ну ты… Тюлень… поганка, – едва переводя дух, сказал Большой Гоп и ткнул постового кулаком в спину.

Постовой вдруг поехал набок, неловко, плашмя упал на пол. Большой Гоп в страхе отскочил, но тут же, придя в себя, засмеялся: постовым был не Тюлень и даже не какой-нибудь другой пожарник – на полу, раскинув ватные ноги, лежало чучело. Впрочем, это чучело чем-то здорово напоминало Тюленя.

Пожарная каланча – не телебашня в Останкино, тем не менее небольшая комнатка, где постовой мог погреться чаем, была предусмотрена. Большой Гоп спустился на этаж ниже и вошел в эту комнатку. Там на надувном матрасе храпел Тюлень.

Большой Гоп сел на корточки перед Тюленем, закурил сигарету «Кент». Ему страшно захотелось проучить приятеля. Как назло, ничего стоящего на ум не приходило. Искурив сигарету до фильтра, так ничего стоящего не придумав, Большой Гоп попросту сунул окурок в замечательные усы Тюленя.

– Пожар, что ли? – принюхался и пожевал губами Тюлень. Он запустил руку за пазуху, где у него всегда хранился небольшой запасец гороха, достал пару стручков, сунул в рот, потом, еще не открывая глаз, потянулся к красной пожарной кнопке, чтобы сыграть на всякий случай тревогу.

– Шуток не понимаешь? – ударил его по руке Большой Гоп.

Разумеется, понять такого рода шутки дано не каждому. Но Тюлень не обладал каким-то особенным чувством юмора, к тому же он не был очень обидчивым. Вообще же про него надо сказать, что больше всего на свете он любил поспать и потрескать гороха. И занимался преимущественно либо тем, либо другим. Тушит, например, пожар – в одной руке брандспойт, в другой – горсть гороха. Служебным рвением Тюлень не отличался. В самое пекло не лез, объясняя это тем, что нет противогаза. Противогазов в пожарной части было сколько угодно. Другое дело – ни один, даже самого последнего размера, не подходил ему. Все, наверно, потому, что Тюлень слишком много ел гороха. Доброй, даже слишком доброй была у него мама. Специально, чтобы выращивать для своего сыночка горох, она купила участок в коллективном саду. После работы она спешила на этот участок обрабатывать каменистую землю. Сыночек же ей никогда не помогал, он даже не знал, в какой стороне сад, и вообще думал, что горох делают на фабрике, как конфеты. Чем старше становился сыночек, тем больше требовалось ему гороха. Мама с годами постарела, и сил, чтобы обрабатывать каменистую землю, почти не осталось. Но сыночек и не думал ее пожалеть, такой это был человек – Тюлень.

– Пошли, – сказал Большой Гоп, – дело есть.

Тюлень выпустил воздух из надувного матраса, принялся скатывать его.

– Не потребуется, – попробовал остановить его Большой Гоп, – а вот пожарная лопатка – может быть.

Но Тюлень все равно прихватил с собой свою очень удобную переносную постель. Установив как следует постового, повесив ему на грудь для пущей важности бинокль, Тюлень нажал на маленькую кнопку.

– Между прочем, у нас есть лифт, – сказал он Большому Гопу, намеревавшемуся спуститься пешком по лестнице.

Глава шестая,

в которой гопкомпания выходит на рекогносцировку. Впервые подает голос то, которое в подвале, а некоторое время спустя Тюлень кричит «мамочка».

Большой Гоп и Тюлень без стука вошли в дверь, на которой висела табличка:

Управдом

Силыч Ст. Гриб

Они гордились, что могут вот так запросто, без стука, не вытирая ног, не снимая шапок, с пожарной лопаткой под мышкой и даже с надувным матрасом войти к начальству. Дело в том, что Силыч был их другом.

– Грустно и обидно, – вместо приветствия сказал Силыч.

– Ты прямо зеленый от грусти и обиды, – сказал Большой Гоп, – зеленее крокодила Гены.

– А что случилось?

– Полвека на посту, незаменимейший человек, а что получается? Получается, что уважения и почета я не заслужил. Все выпускники школы получили приглашения, а про меня, вы думаете, кто-нибудь вспомнил?

– Нашел из-за чего расстраиваться, – сказал Тюлень. – Мы получили, да не пойдем.

– Я бы тоже не пошел, внимание дорого. Забыли, а у меня, между прочим, заслуги. В семнадцатом, когда вас и в помине не было, я учился в гимназии. Вы думаете, так просто учиться в гимназии?.. Трудное было время. Не раз за высказывание свободолюбивых идей царские сатрапы пороли меня розгами, но я…

Если бы вдруг случайно с Силычем оказался кто-нибудь из однокашников, он бы напомнил ему, что его свободолюбивые идеи заключались в том, что он сбегал с уроков и подбивал к тому своих товарищей. Но поскольку своих однокашников он давно не встречал, то и плел всякие небылицы про свои заслуги и про старую жизнь.

– Сейчас скажу такое, что ты мигом забудешь о своей обиде и грусти, – сказал Большой Гоп и посвятил Силыча в дело.

Силыч не был таким наивным, как Тюлень, чтобы поверить всему безоговорочно, и только из уважения к дружбе согласился пойти в подвал на рекогносцировку (так он выразился) местности. Он облачился в старый гуммированный плащ, обмотал шею шарфом, надел на голову солидную резиновую шляпку. Закрыв свой кабинетик, повесил на дверь табличку:

Ушел

на прогревание

Большой Гоп подвел Тюленя и Силыча к школе, как раз к тому месту, где была первая дырка, и сказал:

– Ныряйте по одному, пока никого нет.

– Я постою на шухере, – попробовал увильнуть Тюлень.

– Тебе помощь требуется, да?

– Несолидно как-то, – поправил шляпку Силыч. – Да и зачем лезть в дырку, когда можно через дверь. Она всегда открыта.

– Ты, Силыч, у нас голова.

Дверь и в самом деле была открыта.

– То-то же, в гимназии, между прочим, я был, можно сказать, круглым отличником, разве что по закону божьему выделялся скромностью, потому как рос отчаянным атеистом.

Оказавшись в темноте, гопкомпания начала спускаться по широкой подвальной лестнице, придерживаясь за стены. И вдруг:

«Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

– Ой, у меня шнурок развязался, – остановился Силыч, запамятовав, что обут в резиновые сапоги.

– Эй ты, Кабася, – сказал Тюленю Большой Гоп, – двигай первым! В случае чего закроешь нас своей широкой, хы-хы, грудью, – и ткнул его черенком пожарной лопатки, как дулом боевой винтовки.

Тюлень двинулся первым. По ржавым трубам струилась вода, тут и там скапывало, шипело, квакало. Тюленю показалось, что они попали в желудок страшного чудовища, кровь стыла от этих утробных звуков могучего пищеварения, Тюлень даже на некоторое время забыл лущить горох. Он то и дело останавливался, но, чувствуя спиной «дуло», делал маленький шажок вперед.

– Где-то были выключатель и лампочка.

– По-моему, в маленькой комнате.

– Сворачивай направо.

Свернули направо, вошли в Маленькую подвальную комнату, принялись шарить по стенам, ища подвальный выключатель. Наконец Тюленю удалось нащупать маленькую шишечку выключателя… Он повернул ее – на мгновение вспыхнул свет.

– Ой, мамочка! – заорал Тюлень.

Глава седьмая,

в которой Геннадий Николаевич нагоняет страху, Федя Елкин анализирует события последних дней и приходит к неутешительным выводам, Тюлень кричит «мамочка» во второй раз. В этой главе проливается немного света на то, которое в подвале.

Весь класс дрожал от страха. Дрожали коленки, столы, в которые упирались эти коленки, дрожал пол, на котором стояли столы, дрожали шкафы, которые стояли на этом полу, дрожали колбы и реторты в шкафах, дрожали и мелодично позвенькивали. Вообще Геннадий Николаевич умел нагонять страху. А только и сделал, что, легонько постукивая мелком, написал на доске два слова:

КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА

Все просто онемели от страха, а тут еще – «Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

– Не отвлекайтесь, – сухо отреагировал Геннадий Николаевич. – У вас не так много времени, как вам кажется. – И, подумав, добавил: – Это, должно быть, трубы отопительной системы.

Федя не стал даже переписывать условия задач. Никакой надежды на то, что с ними справится, не было. Но сказать по правде, это его не особенно огорчало. Был уверен, что двойки получат многие. А ведь когда чувствуешь поддержку товарищей, никакая беда не страшна. Федя заглянул в тетрадку Грине – никаких сдвигов, но Гриня был оптимистом, не терял надежды у кого-нибудь слизать.

И тут сдавленный из глубины крик:

«Ой, мамочка!»

Класс вопросительно посмотрел на Геннадия Николаевича: что, и это – система? «Ну как?» – толкнул локтем Федя Гриню. Другой на месте Геннадия Николаевича отменил бы контрольную, но то другой – не Геннадий Николаевич.

В тот день утром Федя и Гриня провожали Гринину сестренку в садик. Когда они проходили мимо школы, Юлька спросила:

– А правда, в школьном подвале дракон живет?

– Драконы живут в сказках, – объяснил Гриня.

– А Подготовительный Сева говорит, и в школьном подвале тоже. Страхххный. Каждый день съедает по одному отличнику. А тебя не съест?

– За него не волнуйся, – сказал Федя, – у нас в школе много отличников. Отличников съест, потом примется за ударников. Ну а до нас, твердых троечников, очередь не скоро дойдет.

Утром ребята просто посмеялись над Юлькой. Но теперь было не до смеха.

– В подвале кто-то есть, – сказал на перемене Федя.

– Ну не дракон же, – сказал Гриня.

– Какой-нибудь хищник.

– Откуда?

– Зоопарк рядом – соображаешь? Залез через дырку и живет себе там припеваючи, питается кошками и собаками… Этих-то меньших собратьев там предостаточно.

– Я знаю, что делать, – сказал Гриня. – Надо позвонить в зоопарк директору и спросить: скажите, пожалуйста, у вас хищник из клетки не убегал? Директор ответит: убегал. Приедет укротитель, пистоль в одной руке, кнут в другой. Спустится в подвал, выгонит оттуда хищника, запрет его в клетку. А нам, за то что сообщили, подарят по транзистору или по электронным часам. На линейке, представляешь?

– А мопед в придачу не хочешь?.. Держи карман шире! Позвонить – не штука! Вот если бы сами привели, – сказал Федя.

– Скоро перемена кончится, не успеем, – засомневался Гриня. – Ты же знаешь, сколько с ними мороки, с хищниками… Пока намордник найдем, пока веревками окрутим…

– Еще проглотит ненароком.

– Думаешь, я боюсь?

– Разве нет?

Такие вопросы – все равно что удар ниже пояса: пришлось идти.

Между тем с гопкомпанией происходило следующее.

Когда Тюлень закричал «мамочка», гопкомпания ломанулась назад, набивая шишаки, синяки и ссадины об углы и змеящиеся слишком низко трубы, запинаясь о разбросанные тут и там кирпичи и патрубки; кубарем выкатилась за широкую подвальную дверь, чуть не унеся эту дверь за собой. Но охладившись на воздухе, она набралась мужества, чтобы вновь спуститься в подвал.

Впереди всех опять шел Тюлень. Большой Гоп подталкивал его «дулом» лопатки в спину.

– Если, тебе снова что-нибудь померещится, честное слово, лопаты не пожалею, – предупредил он Тюленя.

– Конечно, не твоя лопата, что жалеть. А я, между прочим, за нее расписывался, с меня начальник спросит, куда лопату дел.

– Послушай, Гопик, послушай меня как старшего по возрасту человека, – сказал Силыч, – давай не пойдем туда, ну что мы там забыли?!

– Отсталый ты, Силыч, человек, – вздохнул с сожалением Большой Гоп. – Живешь сегодняшним днем. А ты пошевели извилиной, о перспективах подумай! Если наше дело выгорит, ты сможешь себе купить автомобиль, дачу с мансардой и даже новые резиновые сапоги.

– Так-то оно так, я ведь и сам, будучи еще мальчонкой, сопливым гимназистиком, слышал, что кто-то зачем-то когда-то почему-то… но со здоровьишком перебои, ревматизм, поди, ступить не могу…

– Тише вы, – сказал Тюлень. – Там кто-то есть. Слышите – дышит?

Гопкомпания подошла к двери Маленькой подвальной комнаты и повернула выключатель.

Спустившись в подвал, Федя и Гриня увидели, что из щелей Маленькой подвальной комнаты сочится свет. Попробовали заглянуть в них, но видели только Тюленя – он заслонял собой все. Зато каждый звук был слышен отчетливо.

– Ты его не бойся, Тюлень, – говорил Большой Гоп, – подойди, погладь по голове, вон по той, самой большой – она, наверно, начальница над другими.

– А укусит? – очевидно, Тюлень боялся, не подходил.

– Хех-хе, – сказал Силыч, – сдается мне, оно не настоящее, бутафория, мож-скать.

– Подойди, сунь палец, если бутафория.

– Просто-напросто его надо чем-нито угостить. Ежли настоящее – съест, а ежли бутафория – не тронет.

– Силыч – голова! Кумекает. Тюлень, дай пару стручков.

– Э, самому мало!

– Ну один хотя бы…

– У, жадюга! Самый маленький выбрал.

Проскрипели шаги.

– Ну и дураки же вы все! – авторитетно заявил Большой Гоп. – Это – чучело. Всего-навсего. Бяша, бяша… Ой!… Оно меня укусило! Смотрите, кровь!

– Вот тебе и чучело!

– Вот тебе и бутафория!

Дух захватывало от любопытства. Федя тихонечко приоткрыл дверь Маленькой подвальной комнаты пошире. Подвальная лампочка под толстым слоем пыли светила тускло, видны были только силуэты гопкомпании, да в глубине комнаты что-то едва заметно вспыхивало и мерцало разноцветными огнями. Давно прозвенел звонок на урок, но ребята пропустили его мимо ушей. До уроков ли, когда такое творится!

– Ох уж эти мне юные техники! – вздохнул Силыч. – Это ж надо такое измыслить!

– А за палец меня кто схватил? – посасывал пораненный палец Большой Гоп. – Тоже скажешь, юный техник? Там у него горшок, глиняный, с едой, наверно. Тюлень правильно говорит, настоящий. – И он снова шагнул в глубину комнаты. Разноцветные огоньки заиграли ярче. – Что же ты, дракоша, корешей своих обижаешь? Не надо. Нехорошо.

– Нашел кореша, – заныл Тюлень. – Съест – и косточек не оставит. Айда лучше отседа, пока целы.

– Постойте, на нем, кажись, буквы, – сказал Большой Гоп.

– Лампочка больно тусклая, экономят, антихристы.

– «Ле-ен-нь… тю-ле…лень».

– Видели? – он мне подмигнул! – закричал Тюлень.

– «Жад-ад-дн-кость»… Нет, мне! – заспорил Большой Гоп.

– Грамотеи! Прочитать не можете, – упрекнул Силыч.

– Сам прочитай. Кажется, ты у нас был отличником. Круглым, а может, квадратным? – нервно засмеялся Большой Гоп.

– Я очки не прихватил, – сказал Силыч, снял очки и спрятал их в карман.

– «Нива»… что это? «Нива… спи… упи… танность»… – продолжал разбирать буквы Тюлень. – Ага, вас понял: «ниваспитанность».

– «Заз…зазна-й-ство», – прочитал Большой Гоп.

– Оно буквами так разговаривает, – подытожил Силыч.

– Все зависит от того, с какой стороны посмотришь… слова получаются разные. «Загн…гн…лен. За-гни-лен». Братцы, это имя! Его зовут Загнилен!.. А я… Большой Гоп.

– Для своих я просто Силыч, – приподнял резиновую шляпку Силыч. – Прошу, так-скать, любить и жаловать.

– А я что? Я – Тюлень. Тюля.

– Хотите знать, лично я на него не в обиде за палец, – сказал Большой Гоп. – Оно пошутило. Дало понять, что палец ему в рот не клади. Ведь правда, Бяша? То есть как тебя?.. Загнилеша… Этим оно, Силыч, похоже на тебя.

– И на тебя, – сказал Силыч.

– На всех нас, – обобщил Большой Гоп, – поэтому мы должны с ним подружиться… Это было бы не хуже, чем в «Трех мушкетерах». Мы бы купили тебе, Загнилеша, поводок с ошейниками для каждой головы отдельно и рассекали бы вечером по проспекту Металлургов, освещенному огнями реклам. Пусть бы кто-нибудь попробовал на нас полезть. Все бы нас боялись, даже милиция.

– А я бы научил его пожары тушить, – размечтался Тюлень. – Дело в том, что я очень устаю на пожарах… Пожары, Загнилеша, – потрясающее зрелище. Закачаешься, когда увидишь.

– Я, вопче, тоже не против, – спохватился Силыч. – Не все ли равно в конечном итоге, юные ли техники тебя изладили или ты роженое, поэтому беру свои слова обратно. Мне тебя, Загнилешенька, всю жизнь не хватало, поэтому я для тебя ничего не пожалею. Я посажу тебя на цепь возле кабинетика, и ты будешь пропускать ко мне только тех, кто с подарочком. Как ты на это смотришь?.. Дело в том, что народ избаловался. Мало того, что приходят без подарочков, так еще ругаются. Все чего-то требуют. То им горячую воду, то – холодную, то – жалобную книгу. Некогда чаю с лимоном попить. Раньше такого не было. Уважали, потому что боялись. Боялись, потому что уважали.

Прозвенел звонок на перемену, а потом – снова на урок. Федя и Гриня не слышали этих звонков. Было совершенно ясно, что в подвальной комнате сидит компания, по которой давно плачет милиция. Но что касается Загнилена, никакой ясности быть не могло. Не потрогав своими руками, нельзя было судить о нем со всей определенностью.

– Силыч правильно говорит, – сказал Большой Гоп. – Уважения нам всем недостает. Особенно мне. Штука в том, что у меня много заслуг.

– Еще бы!

– Я рос ужасно одаренным мальчиком. Особенно мне легко давался русский язык. Я мог придумать прозвище любому человеку. Даже Петьке Слонимерову, который директором сейчас, придумал прозвище я, а не кто-нибудь. Это с моей легкой руки все его стали звать Слоном. Но он сказал мне спасибо? Хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь сказал?..

– Не сказал, – подтвердил Тюлень.

– Так-то, Загнилеша.

На минуту Феде Елкину стало жаль Большого Гопа. Как это? – за всю жизнь не услышать ни одного «спасибо». Но потом Федя подумал, что виноват в этом сам Большой Гоп. Видимо, за всю жизнь он не сделал людям ни одного доброго дела. Гордится тем, что давал людям прозвища. Подумаешь, щедрость какая!

– Слон все еще на него из-за мыла дуется, – сказал Тюлень.

– Еще бы. Вот скажи, Силыч, когда ты был маленьким, ты знал выражение – «мыла наелся»?

– Так ведь время какое было! – запричитал Силыч. – Щелоком все больше мылись, золой, стал-быть. При карасинке, бывало… Да исчо царские сатрапы, они ведь за малейшее проявление…

– Не надо, не гони картину. Сам же говорил, что батя у тебя служил каптенармусом и мыла у вас было навалом, на барахолке торговали…

– Не надо, Силыч, тут все свои.

– Прикидывается образованным, а выражение не знает. Оно у каждого школьника на языке. Слушай, дракоша, я тебе поясню, откуда оно взялось… Стою я однажды в подворотне и пускаю пузыри. Не мыльные, заметь, мыльные – любой дурак может. Меня еще дедушка Гоп научил другому, очень хитрому способу. Отпилишь кругляш от катушки, сунешь его в рот и дуешь потихоньку. Так вот, пускаю я пузыри – и тут идет Слон из музыкалки. Когда он был школьником, он всю дорогу таскался с трубой в черном футляре. Остановился, интересуется, как это у меня получается. Я ему говорю, дело нехитрое, надо только съесть кусок хозяйственного мыла. Спрашивает: а можно земляничного? Нет, отвечаю, только хозяйственного по 19 коп. И съел ведь. Намазывал на хлеб и ел, ел… ел. Он ведь настырный… Уж чего захочет, того добьется… С тех пор и повелось: сделает кто-нибудь каку-нибудь глупость, ему говорят: ты что – мыла наелся? – Гопкомпания засмеялась, а Большой Гоп заключил: – Не уважают, Силыч прав, потому что не боятся.

– Вопче, при его способностях он мог быть замминистром всех банно-прачечных дел, – посыпал немного соли на рану Большому Гопу Силыч.

– А министром кто? Уж не ты ли, плесень?

– Не расстраивайся, – попробовал успокоить Большого Гопа Тюлень, – ты все-таки личность известная… В милиции, по крайней мере.

– Но там меня не боятся и не уважают.

– Надо что-нибудь придумать. Может, ты, Загнилеша, порекомендуешь что?.. Послушай, что ты все время молчишь да молчишь?..

– Дремлет. Утомил ты его своим рассказом.

– Придумай, Загниленчик, шевельни извилиной.

– Я придумал, – сказал Силыч, – перекрою вентиль – пущай померзнут. Сегодня минус пять – холодно. – И он наглухо завернул вентиль системы отопления.

– Силыч молодец.

– Сообразительный, – Тюлень принялся надувать матрас, чтобы прилечь немного отдохнуть.

– Голова!

– Другой раз сидишь в кабинетике, как назло, система в порядке, краны и канализация не текут. Никто не приходит, поругаться не с кем, чаю с лимоном уже попил. Так и саднит чегой-то на сердце… Стал-быть, и перекроешь вентилечек какой-нито… Эхе-хе!

– Что-то холодно больно, уснуть не могу, – пожаловался Тюлень.

– Терпи, Тюля, им наверху исчо холоднее.

И гопкомпания снова принялась вспоминать свое счастливое детство.

– А однажды, Загнилеша, слушай, ну умора, – заговорил после небольшой паузы Большой Гоп. – Однажды я натер доску подсолнечным маслом, и Генаша, физик наш, никак не мог записать условия задач для контролки. Перепробовал все мелки – толку никакого! Потом догадался, почему доска скользкая, спрашивает, кто сделал? Все молчат… Тюлень уже тогда отличался. Умел спать сидя и с открытыми глазами. Так вот, сидит он, как чучело, глаза выпучил. Я толкаю его в бок, он просыпается. Я ему на ухо: тебя к доске. Он встал, дурак, и вышел к доске. Ну умора!..

Все засмеялись, Тюлень тоже. Он не был злопамятным, этот Тюлень.

Потом гопкомпания начала мечтать о том, как она весело заживет вчетвером, с Загниленом. У Феди и Грини создавалось впечатление, будто Загнилен не возражает, во всем с ними соглашается.

Хлопнула подвальная дверь. Послышался чей-то ворчливый голос… шаги по лестнице, тяжелые, скрипучие.

– Эт-то он! – проблеял Тюлень.

– Кто?

– Хозяин зверюги.

– Шухер! – шепотом закричал Большой Гоп и первым ринулся вон из Маленькой подвальной комнаты. Федя Елкин с Гриней едва успели нырнуть в узенький подвальный коридорчик. Быстро-быстро перебирая руками и коленками, поползли по трубам, туда, где светила в темноте дырка. За ними, чуть ли не наступая руками на их пятки, ползли Большой Гоп, Силыч и самым последним – Тюлень. Кто-то сказал довольно грубо:

– Интересное дело, вентиль системы отопления закрыт и причем наглухо, а подвальная дверь открыта и причем настежь.

– Сантехник это, – сдавленным шепотом сказал Силыч.

Федя и Гриня тоже узнали голос сантехника Бори.

– Скажи ему пару ласковых, – посоветовал Большой Гоп Силычу. – Управдом ты или нет?

– Не ровен час, науськает свою бутафорию! Да и не мой он, этот сантехник, не подведомственный.

Зажурчала в трубах вода, они быстро стали нагреваться.

– Ты, Силыч, виноват, – сказал Тюлень, – не надо было вентиль трогать.

– Голова! Мало тебя царские сатрапы розгами пороли. Старый гриб!

– Я, конечно, извиняюсь, – начал оправдываться Силыч, – но кто втравил нас в эту историю? Кто обещал склад или – на худой конец – клад?.. Сидел бы я сейчас в своем уютном кабинетике и пил чай с лимоном.

– Не надо, Силыч.

– Он хочет, чтобы мы его скормили Загнилену. Ишь, долгожитель нашелся!..

Так они бессовестно ругались, а Феде и Грине ничего не оставалось делать, как только слушать. Но вот наконец ребята подползли к дырке… В дырке стояли ноги. В древних, забрызганных грязью ботах и клетчатых брюках. Они постукивали друг о дружку, как будто стояли давно и порядком успели замерзнуть. Федя и Гриня погнали дальше, до самой стенки коридорного тупичка.

– Там кто-то ходит, – подползая к дырке, сказал Большой Гоп.

– Милиция?

– Не похоже.

– Следователь?

– Тсс.

– Переждем на всякий случай.

– Трубы жгутся!

– Ты, Силыч, сам напросился на прогревание, но мы-то за что страдаем?

– Ой, братцы, беда, – простонал Тюлень.

– Что такое?

– Горох кончился.

– С вами не соскучишься.

– Кажется, ног уже нет, – сказал Тюлень. И сунулся было в дырку. – Ой, мама! – заорал он.

«МЕУУУ!!!»

«Блюмп-блямп-блюмп», – забулькало под трубами.

Вцепившись когтями в ногу Тюленя, вылезала из воды кошка. В дырку заглядывала любопытно забиячливая морда собаки Муськи. Тюлень схватил кошку за загривок, вышвырнул вон из подвала. Некоторое время слышался еще скандальный Муськин лай и азартное кошачье шипенье. Потом прямо у Феди над ухом во всю мочь подвального нутра раздалось:

«Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

Федя чуть с трубы не свалился. Большой Гоп метнулся в дырку, в одно мгновение он уже был под лестницей. Следом, ловко оттолкнув Тюленя, полез Силыч.

Большой Гоп, пробежав школьный двор, стриганул ножницами над забором и исчез в ближайшей подворотне.

Силыч бежал уже не так быстро, он вообще замедлил бег до делового шага, когда увидел идущего навстречу Петра Никаноровича.

– Кх-м, – интеллигентно покашлял Силыч и любезно приподнял резиновую шляпку, с полей которой пролилась рыжеватая вода. – Проверяя отопительную систему, и некоторые вентили в частности, я, кх-м, я пришел к выводу, что шляпу все-тки надобно отдать в чистку… Извиняюсь, спешу, мож-скать, на совещание по вопросам пользования патрубков.

«Какой странный и на редкость рыжий гражданин», – подумал про него Петр Никанорович.

Вслед за Силычем в дырку сунулся Тюлень. Конечно, он поступил опрометчиво. Дело в том, что Тюлень проходил далеко не во всякую дверь, а если и проходил, то с небольшого разбега и бочком. Бедный Тюлень, он застрял в дырке еще надежнее, чем Винни Пух, побывавший в гостях у Кролика. Он даже не мог набрать в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь. Раздавался только сдавленный стон. Федя колотил Тюленя по спине, по ногам, по чему попало. Ему казалось, что Загнилен ползет по трубам, вот-вот схватит его и проглотит. Тюлень же, чувствуя Федины удары и не видя его, полагал, что чудовище уже пробует его на зуб. Только Гриня не очень поддавался панике, может, потому, что страшным голосом на этот раз кричал он сам.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы мимо дырки не проходила школьная баскетбольная команда во главе с физруком Владимиром Константиновичем. Сдавленный стон Тюленя был услышан.

Владимир Константинович ухватил Тюленя за руки, уперся ногами в стену. Самый высокий из баскетболистов капитан команды Фитилев обхватил его за пояс, уперся ногами в землю. За Фитилева взялся Драник. И так далее. Последним был Петька Коротких – самый низенький из команды. Его рост едва дотягивал до метра девяносто.

– Раз-два-взяли! Еще-взяли! – командовал Владимир Константинович, и команда тянула Тюленя что есть силы.

Случившийся тут Подготовительный Сева уцепился за Петьку. Толку, конечно, от него было мало, только резинку у Петькиного спортивного трико растягивал.

– Раз-два-взяли! Раз-два-взяли!

Мало-помалу Тюлень вылезал из дырки.

– Раз-два-взяли! Раз-два-взя… – Тюлень щучкой вынырнул на поверхность. Команда сделала дружный кувырок назад и встала на ноги. Поднялся, встал на ноги, хотя и очень медленно, Тюлень. Посмотрел сверху вниз на Фитилева. Пройдя сквозь дырку, Тюлень здорово видоизменился. Он стал нисколько не ниже телеграфного столба, но зато таким же и тонким, как телеграфный столб.

– Игдая с огдем, фаблюдайте пдавила подарной бедобдазности, – сказал Тюлень высоким, тонким, каким-то столбо-телеграфным голосом и пошел, пошатываясь, через школьный двор. У забора он остановился, почесал колено. Для этого ему даже не пришлось нагнуться – вот такие у него стали руки. Потом он спокойненько перешагнул через забор – вот такие у него стали ноги.

В подворотне Тюленя ждал Большой Гоп.

– Тюлень? Кабася? Ты, что ли?

– Кабазя, – укоризненно проблеял Тюлень, – издебаезя, да?

– На, Тюлень, рубль, сходи в аптеку, купи себе рыбьего жира. Я слышал, это хорошее средство от любого недуга.

Быть может, впервые за многие годы дружбы Большой Гоп пожалел Тюленя.

Проводив взглядом рыжего, в рыжей же форме, пожарника, физрук хлопнул себя по лбу. Ему пришла замечательная идея: а что, если перед соревнованиями всю команду продергивать через специальное калибровочное отверстие?! Несомненно, она получит немалое преимущество в росте.