Текст книги "Рядом с зоопарком"

Автор книги: Юрий Бриль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава семнадцатая
ВАДИМ ПЕТРОВИЧ

В среду Валерик не был в студии, готовился к контрольной, но воскресенье – законный студийный день – пропускать уж никак нельзя.

Торкнулись с Димом Мраком и Рафаилом в дверь – закрыто. Рановато пришли, встали у окна в вестибюле на третьем этаже.

Валерику хотелось спросить про Лильку, была ли она в среду, но он не отважился, боясь обнаружить какое-то особое к ней отношение.

Внизу, по площадке, колобком прокатился Слава Кузовлев, за ним крупными шагами прошествовал Аркаша.

– Что стоите? – спросил Слава.

– Закрыто.

– Как это? – Слава не поверил, пошел сам убедился. И Аркаша вслед за ним подергал дверную ручку.

Некоторое время площадь была пустынна, одиноко реял над ней каменный Пушкин.

– Парни, – сказал Аркаша, – а цветок где?

– Только увидел? – сказал Слава, – Его еще вчера убрали.

– Кто убрал?

– Фотограф распорядился.

– Какой еще фотограф?

– Который альбом делает к юбилею города. Хотел Дворец снять, а у него никак не кадрируется – с какой стороны ни зайдет, всюду цветок торчит. Как фига.

На площади появился директор ДК Николай Васильевич в бобровой шапке, при портфеле. Просеменил к центральному подъезду. Не прошло и минуты, а он уже здесь, на третьем этаже.

– Ребята, тут у нас такая петрушка получается… Сегодня занятий не будет… В следующий раз, очевидно, тоже. Недельку-другую придется потерпеть, пока не подыщем нового руководителя. – И он побежал к лестнице, остановился. – Да, Вадим Петрович передал вам, чтобы вы насчет выставки не беспокоились. Участвовать в ней будут все. Мы составили опись, отправили работы в Пльзень… Ну, мне пора, у меня конференция. – И он исчез, оставив ребят в полнейшем недоумении.

– Наверно, Вадим Петрович заболел, – сказал первоклассник Сережа.

– Новый руководитель – тебе же объяснили.

– Сдался мне новый.

– Я не буду к новому ходить.

– А кто будет?

– Так и скажем директору: пусть вернет Вадима – или не будем…

Подошла Лилька, щеки горят, запыхалась.

– Вот что, мальчики, уезжает от нас Вадим Петрович.

– А ты откуда знаешь?

– Какая разница? Мама сказала…

– Выкладывай!

– Жена от него ушла, ну эта, фифочка…

– Куда?

– Ты что, Дима, как маленький?.. К другому, к Малкину.

– Ну и что, понимаю. А уезжать зачем?

– Так всегда бывает. Когда люди расходятся, они и разъезжаются.

– Чепуха, – сказал Рафаил, – они, может, и разошлись-то не насовсем. Чаще так бывает: разойдутся – и снова сойдутся. Зачем тогда уезжать? – Поскреб свой шишковатый затылок, надвинул на него шапку. – Пойду к Вадиму, узнаю.

И пошел.

За ним, подхватив этюдник, пошел Дима. За Димой – Валерик. Вся студия, подхватив свои рулончики, картонки и этюдники, хлынула вниз по лестнице. Рафаил рванул рысцой – и вся студия тоже рванула рысцой. Через площадь к Пушкину, застывшему в воинственной позе, громадному, мощному. Дальше, на улицу Маяковского, немного по ней, потом в арку, чтобы скостить путь, дворами – и на Тихвинскую.

На пересечении Тихвинской и Яблоневой студия встретилась с компанией Лимона и Алика. В этой компании был и Али-Баба с тремя акселератами из своей кодлы. Компания куда-то торопилась, судя по виду, была здорово озабочена. Мигал воспаленным глазом светофор. Компания повернула головы в сторону студии. Студия повернула головы в сторону компании. Рафаил набычился, словно бодаться приготовился, Слава Кузовлев сжал кулаки, ухмыльнулся: подходи по одному, кому жить надоело. И Дима тоже был готов сорваться с крючка, то есть «распсиховаться». Лилька грустно взглянула на Алика, тот смотрел на нее выжидательно и чуть насмешливо… Никаких осложнений не произошло. Компания просквозила мимо, и студия побежала дальше своей дорогой.

Вот и дом Вадима Петровича. Топая по деревянным ступеням, живо поднялись по лестнице. От сотрясения упал висевший в коридоре таз, поскакал вниз. Дима поймал его, водворил на место.

Студия позвонила, но никто не вышел на звонок, нажала на дверь – и та отворилась. Вадим Петрович лежал на раскладушке лицом вниз, никак не реагируя на вторжение студии. Кроме этой раскладушки, никакой мебели в комнате не было. Косо висел на стене портрет Жанны Эбютерн, сиротливой стопкой лежали на полке чьи-то рисунки.

– Насовсем ушла, – констатировал Рафаил. – Когда мачеха насовсем уходила, она всю мебель с собой увезла.

Вадим Петрович поднял голову, посмотрел на ребят долгим непонимающим взглядом, потом приподнялся, спустил на пол ноги, пружины раскладушки тоскливо скрипнули.

– Вы не расстраивайтесь, – сказала Лилька. – Не стоит она этого.

– Типичная мещанка, – сказал Аркаша.

– Не надо так о ней… Сам виноват, – глухо сказал Вадим Петрович, – только все равно неожиданно. Не привык еще… Это как незапланированная комета, вынырнула из другой галактики, и никто не знает, откуда и почему. – Он пошевелил пальцами ноги – из дырочки в носке выглянул желтый ноготь. – Так вот, появилась комета – и что-то нарушилось в равновесии…

– Знаем, какая комета, – сказала Лилька. – Уезжать собрались. Только ничего из этого не выйдет. Не отпустим.

– Нет, конечно.

– Какой разговор!

– Наведем порядок – будет чисто и уютно, – сказала Лилька. Она подошла к портрету Жанны Эбютерн, поправила, чтобы висел ровно.

Валерику опять бросилось в глаза сходство Лильки и жены Модильяни.

Наводить порядок было не в чем, нечего двигать, не с чего стирать пыль. Лилька вместе с Рафаилом и Славой Кузовлевым пошли на кухню. Послышалось позвякивание пустых бутылок, составляемых в шеренгу.

– Когда мачеха ушла, – делился своим опытом Рафаил, – папашка здорово запивал, но потом ничего, потом как обычно.

Аркаша поставил чайник на газ, Дима побежал за «дунькиной радостью». Не грех было и печь затопить, видно по всему, давненько она не топилась. Валерик и Рафаил сунулись в дровяник – ни полешка.

– Эх и шляпа же я! – задумался Рафаил. – Это ж мне Вадим свои дрова-то привез.

– Выходит, – подтвердил Валерик. – Но ты не переживай, – тотчас успокоил он друга, – давай к магазину, там уж мы точно разживемся ящиками.

Принесли ящиков, быстрехонько обратили их в дрова.

И вот уже заполыхал огонь в печи, вместе с легкой занавесью дыма распространялось тепло. В комнату вошли ребята с чайником и конфетами. Вадим Петрович поднял голову, глаза его были печальны, но в уголках губ затеплилась улыбка.

– Спасибо, ребята… пришли.

НА ГРАНИ
Очерковая повесть

Глава первая

Город все не кончался, держал велосипедистов в плену своих бессчетных каменных коробок. Дорога прерывалась светофорами, где велосипедисты попадали в столпотворение машин, в густой чад выхлопов, тягуче однообразно шла по прямой, выматывая силы. Делая размашистый вираж, взлетала на дамбу. Взблескивало прятавшееся за городьбой унылых заборов зеркало заводского пруда. И снова – дома, дома.

Наконец навстречу вынырнула табличка с названием города, круто перечеркнутая красной полосой. Вольно распахнулось поле, рванул ветер, насыщенный запахом сырой земли, сладковатым и терпким от весеннего брожения.

Ехавший впереди Андрей Старков свернул к кювету, не без лихости, пронеся ногу над рулем, спешился.

– Привал, парни! – хрипло скомандовал он подкатившим Васе Воропаеву и Лене Тищенко. Спустил с плеч рюкзак – ярко-желтая его ветровка вздулась пузырем, снял шапочку, украшенную веселым помпоном, каким-то чудом державшуюся на самой макушке, вытер ею вспотевшую шею.

Подъехали Леша и Саша Кузин, через какое-то время Вовик Коростелев, Оля Молчанова, последним уже – Антон. Расположились на склоне кювета.

– Ой, что это? – пискнула Молчанова. – Смотрите сколько!

По всему кювету росли невзрачные на тонких суставчатых ножках цветы.

– Мать-мачеха, – солидно сказал Антон. – А у нас в лесопарке появились подснежники и медунки.

– Пойдем, Молчанка, поищем подснежников, – сказала Лена Тищенко. И девочки побрели через поле к росшему неподалеку леску.

– Слишком не расползайтесь! – крикнул им вдогонку Андрей. – Ждать не будем!

Обновленно, свежо зеленел по опушкам сосновый подрост. Осины только-только начали распускаться – будто воздушные платьица на деревьях, гладкая кора обрела молочно-зеленый оттенок. Березы – нарядные, как школьницы перед последним звонком.

Молчанова сорвала старушечий, в горошек, платок, ветер подхватил жидкие прядки ее волос, заиграл ими. Парусила взятая напрокат у Антона штормовка.

– Держись за меня, чтоб не удуло, – разрешила более мощная ее подруга.

А тут, в кювете, затишок, приятно греться на солнце, приятно разогнуть ноющую от усталости поясницу, навалиться на рюкзак, вытянуть гудящие ноги. Где-то невидимый стрекотал в поле трактор, в чистом небе проводил неряшливую борозду реактивный самолет.

– Балдеж! – вздохнул Вася Воропаев.

– Угу, – согласился Вовик Коростелев, – хлебца бы еще.

Все засмеялись – уж больно жалобно у Вовика получилось: «хле-ебца».

– Печенье есть, – напомнил Кузин. – У меня в мешке.

– Обед в два, – вскинул руку с часами Антон.

– Народ хлеба хочет! – с пафосом сказал Вася.

– Я с народом, – заявил Андрей, компанейски обнимая сидящих рядом Вовика и Васю. – Выдай, Кузя, по две штуки.

– Народ заслужил, – смеялся Кузин, развязывая рюкзак. Узел не поддавался, он пробовал распутать его зубами.

– Морским затянул, наверно, – приподнялся Андрей. – Антош, покажи ему, как надо.

– Показывал, без толку. Туповастенький он у нас, Кузя.

Кузин смеялся, словно бы соглашаясь: ага, туповастенький, ну и что?

– И по конфетке.

– Давай, давай, не жилься!

Сидели, покусывали печенье, пошла гулять по рукам фляжка. Хохотали, давились, прыскали чаем. Мигом выветрились школьные заботы, неудачи. Вырвались. Вот она – свобода!

Однако пора ехать дальше.

– Ты бы сбавил чуток обороты, – подошел к Андрею Антон.

– Что, уже сник? Не ожидал.

– Не все же такие тренированные, как ты. – Антон поправил заднее крыло, ширкающее о колесо, снова поехал замыкающим.

Глава вторая

Сергей Юрьевич потянулся к телефону, чтобы набрать номер детского сада, торжественно сообщить заведующей, что школа выполнила свои обязательства по соцпедкомплексу: семьдесят пять мягких игрушек, всякие там зайцы, крокодилы, чебурашки, сделанные на уроках труда самими ребятами, можно прямо сейчас забирать… Но телефон перехватил инициативу – ворохнулся под рукой.

– Мама Вовы Коростелева беспокоит… Ну, как они?

– Ну как… – потер лоб Сергей Юрьевич. – Уехали, проводили их. Что еще?.. Будем ждать сообщений.

– Когда с ними Валерий Федорович, я спокойна.

– Валерий Федорович да, хм, конечно… Он ведь всю Сибирь, Дальний Восток пешком исходил… Только он не поехал.

– Как не поехал?

– Он и не собирался.

– С кем же  н а ш и  дети?

– Андрей руководителем, Андрей Старков.

– Я спрашиваю, из взрослых кто?

– Андрей, я сказал.

– С ума сошли! – охнула трубка. – Тот самый, который ломал ключицу?

– Ключицу?.. Насчет ключицы, простите, не знаю, – сознался Сергей Юрьевич.

– Не знаете?! – Интонация была довольно едкой: директор школы – и не знает, а она вот знает.

– Вчера, между прочим, было собрание, специально для родителей, – нашелся Сергей Юрьевич, – надо было прийти – тогда бы никаких вопросов не возникало.

– Какое еще собрание? – Гнев мамаши Коростелевой перекинулся на сына. – Скрыл ведь, паразит! Знал, что без взрослых не отпущу! – В конце разговора, как бы извиняясь за резкость тона, сказала: – Я что беспокоюсь: прогноз обещали, вы слышали?..

Тихий голос Сергея Юрьевича обрел обычную, действующую, как гипноз, мягкость.

– Никакой причины, я думаю, для беспокойства нет. Маршрут выбрали несложный, как раз для новичков, едут налегке. К тому же есть договоренность насчет ночлега. Ждут их в Выселках и в Рудном. Прогулка, по существу, а не поход.

Тотчас он направился в мастерскую к Валерию Федоровичу. Интересно, что еще за история с ключицей? Почему он ничего не знал? Н-да, хлопот с этим турклубом!.. И Коростелева… Зачем же так? Будто специально, чтобы испортить настроение. Пусть, однако, не обольщается, не удалось. Настроение у него еще со вчерашнего дня безнадежно испорчено.

Вчера, часов около двух, был звонок из райкома.

– Не ожидал, ха-ха, вот не ожидал! – смеялся в трубку Лесько.

Сергей Юрьевич сразу почувствовал какой-то подвох. Сказал не без раздражения:

– Ну, говори, не тяни кота за хвост. Что, выговор?..

– Я звоню, если только выговор? – обиделся Лесько.

– Но не с праздником же поздравить…

Сергей Юрьевич получал известие об очередном выговоре с улыбкой. Вечная его улыбочка. Слушает, кивает. Вроде непробиваемый. Это с годами выработалась такая защита. А в первое время выговоры выбивали из колеи. Пришел однажды в облоно с наивным удивлением.

– За что выговор?

– В вашей школе умер ребенок.

– Да, хм, так… У него был врожденный порок, но выговор все-таки… Какая связь?

– Да вы что, не понимаете?!

И он понял – никогда больше не задавал подобных вопросов. Как-то был урожайный день: получил разом благодарность, строгий выговор и Грамоту ЦК ВЛКСМ.

– Жалоба на тебя, – сказал Лесько, уняв наконец приступ смеха. – Что же ты с сыном справиться не можешь?

– Что он натворил?

– Дерется… Да слушай, я прочитаю.

И прочитал. Письмо было написано человеком темным и обозленным на весь мир. Директор, дескать, педагог, а сын дерется. Письмо било в ту же самую больную профессиональную точку.

– Сколько твоему сыну? – спросил Лесько.

– В первом классе.

– Пускай тогда дерется.

Лесько, конечно, не принял жалобу всерьез, но каково же ему-то было?!

Пришел домой – Юру сразу в оборот.

– Дерешься?

Юра смотрел невинными голубыми глазами и молчал. Заперся. Известно наперед: будет стоять вот так, шмыгать носом, хоть ори, хоть бей его – толку не добьешься. Нет, тут надо гибко, исподволь.

– Пусть не дразнится! – добился все-таки.

– Кто?

– Борисов.

– А как он тебя дразнит?

– Жиро-Мясо.

А жена, Галина Михайловна, за свое: взял бы Юру к себе в школу – был бы ребенок под присмотром. Но он-то знает, каково быть директорским сыном и учиться в отцовской школе, сам прошел через это. До десятого класса был под колпаком, как Штирлиц. Что он, враг собственному ребенку?

В мастерской было сине от дыма. Около десятка любителей повыжигать корпели над фанерками. У кого замысловатый орнамент, у кого иллюстрация к сказке, а вот даже портрет бравого военного в маршальском кителе со множеством орденов и медалей.

Валерий Федорович, присев на краешек стола, налаживал выжигатель.

– Началось, – подошел к нему Сергей Юрьевич.

– Не понял, – вскинул голову Валерий Федорович. Отложил выжигатель, обтер руки о выцветший от частых стирок халат. – Пойдем.

Они прошли в закуток мастерской, служивший инструментальной и турклубом одновременно. Стены здесь до потолка были застроены полками. На полках ящики со сверлами, резцами, напильниками. Тут же и палатки, спальники, кипы географических карт, велосипедные колеса, цепи. На столе грудой навалены альбомы с фотографиями и отчетами из походов.

– Мамаша Коростелева звонила.

– Надо было на собрание приходить, – буркнул Валерий Федорович.

– Я так и сказал.

– Ну, тогда о чем разговор? – И, беспечно насвистывая «Трех танкистов», мотивчик старый, но боевой и напористый, принялся наводить на столе порядок.

– Постой, я про Андрея хотел спросить. Он в самом деле ломал ключицу? Что за история?

– Ломал. – Валерию Федоровичу вдруг стало весело. – Года два назад. Нет, вру, – три. До тебя. На трешку ходили, ну, третья, значит, категория. Перед девочками хотел пофорсить – и упал с горы на велосипеде.

– Таак, – подытожил Сергей Юрьевич, – а сейчас ему не стукнет в голову – пофорсить?

– Он же за руководителя.

– Тем более…

Увидев, как скорбно поджались у Сергея Юрьевича губы, Валерий Федорович поспешил успокоить.

– Да нет, он здорово изменился. После того случая мы его год ни в какие походы не брали. У нас ведь самоуправление: ребята решат – и точка. Потом взяли – ну, он хорошо себя показал. Теперь вот в инструкторы произвели, новичков повел.

– Первый раз все-таки, может, стоило подстраховать?

– А уж это мы любим, – насмешливо посмотрел Валерий Федорович. – Надо или нет, подстраховываем. Только вот какая штука: сегодня подстрахуем, завтра… А послезавтра, глядишь, в армию пойдет. Там отделение дадут, командовать придется. Ну о чем ты говоришь?

– Верно мыслишь… в принципе. Только скажи, почему решил, что именно сегодня ему можно доверить, я не завтра?

– Или, спроси, не вчера. Думаю, лучше раньше, чем позже.

– Ну, раз думаешь.

– А как же!

– Да я бы ничего, – присаживаясь тоже с краешку на стол, сказал Сергей Юрьевич, – прогноз, говорят, еще неважный. А впрочем, что после драки кулаками…

Денисов? Неужто он, злодей? Бороду отрастил. Видно, для солидности. Идет, ничего не скажешь. Денисов шагнул к нему.

– Ты просто неуловимый Джо, старик! Какой день звоню! – принялся он его мять и тискать.

Сергей Юрьевич беспомощно обернулся к девочкам, своим любимицам из восьмого «Б», которые какой уже день тормошили его по случаю предстоящего вечера поэзии Цветаевой. Девочки понимающе улыбались. Разговор с ними пришлось отложить.

– Второго собираемся у меня, – объяснил Денисов цель визита. – Попробуй не приди, во! – и он сжал свой кулак, дурную силу которого знали в былые времена не только его соперники на ринге. Расхаживая по кабинету, скрипел тесным для него кожаным пиджаком, оглядывал пустоватое для директорского кабинета помещение. Обнаружил в книжном шкафу Толстого. – Почему не Макаренко? Не Сухомлинский?..

– В Толстом для педагога больше, если хочешь, – хитро прищурился Сергей Юрьевич.

А потом разговор пошел по привычному в таких случаях руслу: что кому известно об однокашниках. Миша Коробов работал в райкоме, Галиулин выбился в собкоры центральной газеты, у Пашки вышла книжка, Пашка метил в Союз писателей. Коровин, по слухам, спился. А ведь талантливый был мужик, надежды подавал. Полянская преподавала в трамвайном училище, Алексеева в госстрахе деньгу зашибала. Стали перебирать тех, кто в школе, – насчитали семерых и сбились со счета.

– Ну а ты стихи не бросил писать? – спросил в лоб Денисов.

– Я?..

В дверь кабинета просунулась кудлатая голова, ломким баском сообщила:

– Воду прорвало, Сергей Юрьевич.

– Очень хорошо, Тетерин. Где прорвало?

– В туалете на первом этаже… Кран не закручивается.

– Уроки кончились, Тетерин?

– Ага.

– А что домой не идешь?

– А я – пост бережливых, – дурашливо сказала голова и исчезла.

Сергей Юрьевич выдвинул ящик стола, достал газовый ключ, полязгал им, сунул в карман еще какую-то медную штуковину.

– А ты говоришь, стихи.

– Слесаря разве у тебя нет?

– Есть на полставки.

– Ну так…

– Вода-то течет.

Они вышли в коридор, и тут Сергея Юрьевича цепко схватила за локоток румяная старушка в легкомысленной шляпке с цветком, строго сказала:

– Я к вам, Сергей Юрьевич. Мне надо цифры по соцпедкомплексу для отчета.

– Да вот, – защитился Сергей Юрьевич газовым ключом, – воду прорвало. Вы идите в кабинет, Наталья Михайловна, я сейчас… – И они скорым шагом последовали к туалету. – Гороно, – загнанно улыбнулся он. – Слушай, Денис, – приостановился он, улыбка заиграла озорством. – А что, удерем от них от всех? Возьмем такси – и к Коле. Два года его не видел, а живем в одном городе.

– Да нет, я ведь к тебе на минутку – лекция у меня четвертой парой.

– Ну конечно, что ты еще мог сказать… Слушай, пока я налаживаю, посмотри выставку, тут, в коридоре. Ох и рисуют ребята! Такие таланты!

– Пошли лучше кран налаживать – течет ведь.

– Течет.

Глава третья

Солнце скрылось – небо тусклое, непроглядное. День потух, сумерки. Лес, прерывисто тянувшийся обочиной дороги, казался осенним: серо, тускло, куда ни посмотри. Со злой силой рванул ветер, сыпанули, заскакали по асфальту ледяные дробинки, жглись, попадая на лицо и руки. Дорога скоро покрылась слякотью, которая настырно летела из-под колес, забрызгивая одежду. Велосипедистов обгоняли тяжелые грузовики, смердили соляркой, прижимали к краю дороги, где натасканной с полей грязи было больше. Спрятаться от непогоды негде, оставалось одно – крутить. Но вот показался коробок автобусной остановки.

Андрей подъехал к нему, подождал, когда подтянутся остальные, прислонил свой «Турист» к обшарпанной стене, вошел в неприютную, обдуваемую ветерком нишу, сел на узкую, изрезанную чьей-то нетерпеливой рукой лавку.

– Приехали, ребятки. Проходите, располагайтесь. Отдыхайте. Душ приняли, теперь – горячий кофе и в постель, – не унывал Вася Воропаев.

Андрей между тем достал из рюкзака карту, потер переносицу, размазывая каплю грязи.

– Дорога, сами видите… Здесь еще ничего, асфальт все-таки, а дальше, если двинем на Выселки, – грунтовка. Можно спрямить, конечно. Если не сворачивать, дуть по тракту, к вечеру будем в Рудном.

– А в Рудном сядем на поезд и ту-ту до самого дома, – подсказал Леша.

– Вообще-то можно прямо сейчас повернуть назад, Леша вот уже домой просится. Соскучился по мамке, сынок? – Андрей потянулся погладить Лешу по голове.

– Ладно те, Андрюха, уж и пошутить нельзя, – отбил его руку Леша.

– Хлебца бы. Вовик хле-ее-бца хочет, – проблеял Вася.

– Андрюха, дай хлеба краюху, – срифмовала Молчанова.

– А не то получишь в ухо, – добавила в своем духе Лена Тищенко.

– Лады, поедим. Я разве против? Доставай, Леха, консервы. А нож у кого?..

– У меня, – сказал Вася, подступая с топором к выложенным на лавку консервам. Воткнул в банку острие, ловко, в несколько взмахов вскрыл ее, взялся за следующую.

– Ай да Вася! Ну, циркач!

А Вася уже полосовал топором хлеб. Куски ровные, один к одному.

– Молодчина, с тобой не пропадешь!

Лена Тищенко уже подсовывала Васе кусок сыра, и он, ко всеобщему восторгу, резал его на тонкие, прямо-таки просвечивающие пластики. Правда, некоторые получались из-под топора помеченные ржавчиной, но на это обращала внимание, может быть, только Молчанова, которая жевала без особого аппетита.

– На десерт – сгущенку! – распорядился Андрей. И все заорали, приветствуя этот истинно царский жест. – Кузя, иди сюда с мешком.

– Иди сам. – Кузин ел бутерброд, сидя на лавке. Рюкзак так и не снял, привалил только к стене, чтоб не давил на плечи.

Андрей подошел к Кузину, поднял рюкзак вместе с ним, намереваясь вытрясти строптивого Кузина, но он держался в лямках крепко, как парашютист, вместо него выпала картошина.

– Что за дела? – удивился Андрей. – Дырка, что ли? А я смотрю, рюкзак маленький…

– Я-то при чем?.. Да и это… печенье ели.

– Утекла картошечка, – поджала губы Молчанова.

– Эта – последняя, – подтвердила Лена Тищенко, делая в кузинском рюкзаке ревизию.

– Мешок не мой – школьный, – оправдался Кузин, – откуда я знал?!.. Нагрузились, как ишаки…

– Не нашивал ты еще настоящего рюкзака, – сказал Антон.

– Я сам взвешивал, – сказал Андрей, – у всех одинаково.

– Шибздик! – уничтожающе сверху вниз посмотрела на Кузина Лена Тищенко. – Давай твой узелок – сама повезу, а то еще надорвешься.

– Не сам же я эту дыру провертел, – промямлил Кузин.

– Еще бы сам! Но картошка падала, видел, наверно? – сказал Антон.

Сняв очки, Кузин дышал на них, протирал полой новенькой, купленной как раз к походу штормовки, надев обратно, глядел на злополучную дырку в рюкзаке и, кажется, никак не мог ее разглядеть.

– Попробовали бы в очках, а потом говорили, – выдавил из себя Кузин. – Запотевают, вообще ничего не видно.

– Значит, не видел?

– Один раз, – сознался Кузин, – скакнула. Не останавливаться же! Отстать можно.

– За такого обормота брать на себя ответственность! – Андрей поддел носком кроссовки комок грязи, послав его на середину дороги. – Да в гробу я видел! Хватит, попутешествовали – и домой!

– Позорно как-то, – сказала Молчанова. – Нас провожали, а мы… Скажут, испугались трудностей.

Не дожидаясь команды Андрея, Лена Тищенко оседлала свою «Каму», съехала с асфальта на грунтовую дорогу, за ней, на ходу дожевывая, остальные.

Андрей ехал теперь замыкающим. Туристы, снисходительно думал он о ребятах, наблюдая, как кто крутит, на ком как сидит рюкзак. Лена Тищенко в трико с белыми лампасами и в кроссовках, но вид все равно не спортивный. Нажимает на педали пятками – и коленки смешно, механически как-то, ходят в стороны. И «Кама» под ней с поднятым до верхнего предела седлом кажется совсем игрушечной. Но крутит она легко, рулит с толком. Держится самого края дороги, где корни трав и деревьев скрепляют грунт. Иногда, объезжая грязь, круто берет в сторону, виляет меж сосенок, выбегающих к самой проезжей части.

Молчанова катит за Леной след в след. Она – тем более не спортивна. Вместо шапочки – платок, из-под которого то и дело выбивается на глаза жиденькая прядка волос. Оглядывается. Рот приоткрыла, дыхания не хватает, зубки поблескивают, маленькие, остренькие, передние два чуть длиннее остальных. В штормовке она – как в плаще, руки торчат спичками. Но крутит, от других не отстает. Физические данные – не главное в походе, думает Андрей, нужна воля. У Молчановой она есть.

Земля чавкала под колесами, на шины налипала грязь, но вильнешь на траву, разбрызнешь чистую лесную лужицу – ошметками отлетит грязь, крутить как будто становится легче. Но ненадолго, конечно. Вот Молчанова остановилась, подняла ветку, принялась очищать колеса. Вовик и Кузин последовали ее примеру. Андрей проехал мимо них, догнал Антона, который уже тащил велосипед на себе.

– Не добраться нам к ночи до Выселок, – сказал Андрей, спешиваясь и утопая по щиколотки в слякоти.

– Черепашьи темпы, надо бы поднажать.

– Дошло наконец, а я тебе что говорил?

Снежная крупка сыпала злее, гуще, пар шел изо рта, но спины все равно мокрые. Волокли велосипеды молча. Каждый замкнулся на своем. Кузин заходил вперед, останавливался, у всех на виду протирал вспотевшие очки.

Дорога пошла в гору, грязи стало поменьше. Забрались, отдышались, помчали вниз. А внизу лужа. Не лужа, а море разливанное. Кто удачно затормозил, кто успел свернуть, только Вовик сплоховал – валежина под колеса. Вовик полетел рюкзаком вперед, не выпуская руля. Так с рулем в руках и приземлился. Велосипед в одной стороне, а он с рулем в другой.

– Больно? – подошла к нему Молчанова.

– Чуть не упал, – сказал Вовик, глядя на лужу. До нее был один шаг, так что было основание полагать, что ему еще здорово повезло.

Ребята ощупывали его, оглядывали: цел? как ноги? голова?..

– А что у тебя с лицом? – вдруг сказала Молчанова. – Набекрень как-то.

– Это? – потрогал щеку Вовик. – Ах, это! – засмеялся он. – Это – припухлость. От зуба, наверно. Зуб у меня побаливает.

– Флюс, что ли?

– Ага, флюс.

Повертели Вовика и так и эдак: действительно, как ни верти – припухлость.

– А куда же мамка твоя смотрела? Не видела, что ли, припухлость? – сказал Леша.

– Не, не видела, я ей не больно на глаза показывался.

– Намаемся мы с тобой, – сказала Молчанова.

– Самое главное, ноги целы, – заключил Андрей, отнимая у Вовика руль, который он почему-то никак не хотел выпускать из рук. – Башка – фиг с ней. Придерживай, знай, на ухабах, чтоб в штаны не упала, вот и все дела.

Почему-то это скорее грустное, чем смешное, приключение подняло настроение. Закрепили как следует на Вовкином велосипеде руль, свернули с дороги на обходную тропку. Пока она шла в гору, катили велосипеды, но чуть стало ровнее – поехали. Петляли вместе с тропкой меж деревьев, задевая колючие лапы сосенок, которые щедро одаривали холодной дождевой влагой. Шины неслышно подминали прошлогоднюю мягкую хвою и коричневый палый лист, крутить было довольно легко – ни грязи, ни колдобин. Тихо, только раскачиваются в вышине, неприютно скрипят мачтовые сосны. Поля давно кончились – запущенный, дикий лес.

Снова выехали на дорогу, а тут развилка.

– Нам куда? – остановилась Лена Тищенко.

– Как это куда? – Андрей затормозил, приостановился тоже, снял шапочку, сунул ее в карман ветровки, взрыхлил мокрые волосы. – Фу, черт, жарко! Налево, естественно.

Подъехал Антон, подтвердил:

– Налево, мы с отцом ходили здесь зимой на лыжах.

– Ну так погнали!

– Васю надо подождать, что-то цепь у него слетает.

Васи не было довольно долго, Андрей поглядывал на часы, пощипывал в нетерпении пробивающиеся над верхней губой усики, бросил велосипед на куст шиповника, подошел к росшей у дороги ветвистой сосне, прыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, проворно полез вверх. Покачавшись у самой вершины, посмотрел туда и сюда.

– Ну что там видно, Андрюха? – крикнула Лена.

– Видно, что мы в лесу будем ночевать!

– Я – за!

На нижнем суку нога Андрея соскользнула, приземлился он не совсем ловко.

– Ключица цела? – поинтересовался Антон.

– За меня, Тоша, не беспокойся, – кривя усмешку от боли в ноге, сказал Андрей. Тут появился Вася, и он накинулся на него: – Ты что, безрукий? Цепь не можешь накинуть?

– Сам попробуй, а потом ори! – сказал Вася. – Каретка вовсе, а не цепь.

Андрей присел возле Васиного велосипеда, сунул палец в раскрытую каретку, поскреб им, вытер о припорошенную снегом травяную кочку.

– У, обормот, и шарики растерял!

– Шарики от скорости расплавились, – сказал Вася.

– Молчал бы уж, шутник, – и мазнул грязным пальцем Васю по носу.

– Ты же знаешь, Андрюха, какой у него ве́лик. Сами из металлолома собирали. Он и должен был рассыпаться рано или поздно. – Воспользовавшись остановкой, Леша очищал от грязи прошлогодней травкой джинсы.

– Наладим, что вы волнуетесь?! – сказал Антон. – Посмотри, Леша, что у тебя есть из запчастей. А в прошлом году, парни, когда мы катались на Увильды, Женька Первухин влетел в дерево. Переднее колесо всмятку, дотащились кое-как до деревни. Что делать? Женя берет колесо от телеги, присобачивает и прет сорок километров так, что только грязь отлетает. Это я понимаю!..

– На ремонт у нас нет времени.

– Больше базарим.

– Ну тогда хватит базарить, – сказал Андрей. – Едем.

– Ты на моем велике, а я на твоем, – сказал Вася.

– Возьми велик у Вовика. Вовик, ты самый легкий, иди ко мне на раму. Рюкзак отдай Антону, он два потянет. Потянешь?

– Хоть три.

– А мне что, бросать свой велик? – возмутился Вася.

– Как бы не так, на прицеп возьмешь.

– Что еще за прицеп?

– Все вас учить надо! Левой рукой рулишь, а правая на руле другого велика. И все дела.

Дорогу начало подмораживать, под шинами хрустел ледок, ветер дул в спину, змеил, гнал впереди колес белую поземку. Снежная крупка звонко барабанила по прошлогодней листве, засыпая ее и неосмотрительно выбившуюся из земли зеленую травку.

Андрей снова ехал впереди. Крутить с Вовиком на раме было нелегко, каждое нажатие на педаль отзывалось в левой ноге болью, но привал он не объявлял, и так просчитались со временем. Впрочем, довольно часто приходилось слезать с велосипеда, обходить не застывшую еще грязь, а это был уже отдых.

Стемнело, и теперь шли пешком.

Дома показались внезапно, черные, угрюмые. И ни единого огонька.