Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24

Айя

Мирон наклоняется и начинает надувать нарукавник прямо на мне. Заткнув пальцем клапан, поясняет:

– Лучше так, иначе рука не пролезет.

Я киваю. Послушно жду, когда он закончит. Не знаю, зачем я вообще их попросила, но нужно признать, что эти нарисованные рыбы и дурацкие пучеглазые осьминоги здорово снижают градус напряжения между нами, и я этому рада. От солнечного ожога помогает пантенол, но совершенно непонятно, чем мазаться, когда кожа горит только от того, что Андропов ко мне прикасается.

– Ну вот, – улыбается он, – готово.

Я развожу руки в стороны и кружусь, затем принимаю несколько модельных поз, и Мирный искренне смеется. Должно быть, я и правда выгляжу комично, но пусть так. Теперь он хотя бы смог оторвать взгляд от моей груди. Это было, безусловно, приятно, но смущало невероятно.

Камни, на которых мы расположились, поднимаются над водой метра на полтора. Так что Андропов спрыгивает первый и подает мне руку, чтобы помочь спуститься. Там, внизу, море едва достает до щиколотки, но он все равно спрашивает:

– Порядок?

– О, это как раз комфортная для меня глубина, – пожимаю плечами.

Сама думаю о том, что Мир все еще держит меня за руку и, кажется, отпускать не собирается.

– Боюсь, тут мы никуда не уплывем.

– Ладно. Только давай не будем далеко заходить?

Я, конечно, говорю об уровне воды, но уголок его губ скользит наверх, рисуя на лице какую-то порочную ухмылку. Я снова покрываюсь мурашками, будь они прокляты, предательницы!

– Примерно, – он ребром ладони касается моего живота, – до этого места?

Другой рукой он все еще держит меня за запястье. Андропова очень много, его природное обаяние не оставляет мне шансов, а наши странные отношения раскачали меня так сильно, что, кажется, вот-вот начнет мутить.

Я берусь за его пальцы и сдвигаю их чуть выше, под грудь. Смотрю в глаза и отслеживаю, как меняется их выражение.

Говорю:

– Максимум: до этого.

Мирон сглатывает, я падаю взглядом к его кадыку. Почему-то думаю: красиво. Только как бы не заиграться? Потому что мне может быть очень больно. Я даже почти уверена, что так и будет. Даже если сейчас, на этом моменте он передумает, как забыть эти прикосновения?

– Айя… – произносит он неожиданно серьезно, – я…прости меня.

– За что? За то, что пытался меня утопить? – пытаюсь отшутиться.

Андропов приподнимает брови:

– Во-первых, я не топил. Я просто недостаточно торопливо спасал.

– Я бы поспорила.

– Хочешь разобраться в суде? – хмыкает.

Я пожимаю плечами, подсказываю:

– А во-вторых?

– Во-вторых, – он отводит глаза и прикусывает полную нижнюю губу, затем продолжает как будто через силу, – извини за то, что было там, дома.

Я вспоминаю то, что старательно запихивала в самый дальний уголок своей головы. Протяжный женский стон. И машинально дергаю на себя руку. Прижав ее к груди, потираю запястье. Мне почти жаль, что Андропов просит за это прощения, я не хотела это вспоминать. Я снова горю, но на этот раз от ревности и обиды.

Пытаясь сделать безразличный вид, говорю:

– Ты о чем? Это твоя квартира, ты можешь делать там все, что захочешь.

– Это было по-скотски.

Я снова приподнимаю плечи в неопределенном жесте. Не хочу врать, что мне было все равно. Не хочу признаваться, насколько меня это подкосило. Золотую середину нащупать не могу, поэтому просто молчу.

Мирон прищуривается, видимо, стараясь распознать мои эмоции, а я отчаянно пытаюсь закрыться.

Проговариваю ровно, почти механически:

– Все в порядке.

Андропов хмурится, и я понимаю, что ему тоже все это неприятно. И испытываю какое-то мстительное удовольствие по этому поводу.

Он поднимает руки и касается моего лица, большими пальцами, поглаживая щеки. Говорит:

– Надеюсь, я потом найду, как извиниться.

– Тебе не нужно. Забыли.

– Почему-то кажется, что нужно.

Я вздыхаю и отстраняюсь. В каком шоке он был бы, если узнал, как я к нему отношусь. Люблю, ревную, любуюсь. И как мне в действительности было плохо, когда застала его с другой.

Я разворачиваюсь и иду дальше в воду. Она кристально чистая и прозрачная, если кинуть взгляд чуть дальше, то становится лазурного цвета, как с картинки. Заходить глубже мне страшно. Но остаться у берега и продолжать разговор – еще страшнее. Я слышу, что Мирон идет за мной, и, догнав, снова берет меня за руку. На этот раз не сопротивляюсь и сама переплетаю наши пальцы. Искоса взглянув на него, вижу, как улыбается. Позволяю и своим уголкам губ взлететь наверх. Это хорошее лето. Возможно, самое лучшее.

Когда захожу по пояс, то автоматически торможу. Кажется, что это мой предел. Мне и так дышать тяжело, но, если сделаю еще хоть один шаг, вообще не смогу вдохнуть.

Мирный это видит, говорит:

– Все хорошо. Я рядом.

– Ты и тогда был рядом, – бормочу, задыхаясь.

– Айя, – он касается моего подбородка, вынуждая посмотреть ему в глаза, – сейчас я с тобой, я за тобой слежу, и не позволю ничему плохому случиться.

– Хорошо…

– Ложись на спину, давай привыкнем к воде. Я тебя подержу.

Андропов кладет одну руку мне между лопаток, а второй подныривает мне под колени. Я вытягиваюсь на поверхности воды, стараюсь угомонить пульс, который набатом стучит мне в уши.

Я не утону. Сейчас я совершенно точно не утону. На мне нарукавники, я просто физически не смогу пойти ко дну.

– Расслабься, – говорит Мирон.

– Легко говорить.

Я действительно вся напряжена. Ноги тонут, а море настойчиво подбирается к моему лицу, и мне кажется, что я захлебнусь. Паника внутри нарастает, и когда соленая волна касается моих губ, я выворачиваюсь из рук Андропова.

– Эй-эй! – он ловит меня, обхватывая за плечи. – Пантера, тише, все хорошо.

Я отфыркиваюсь и вытираю глаза пальцами. Сердце колотится на разрыв. Когда я решила, что это хорошая идея? Рядом с Мироном и так пульс зашкаливает, а тут еще и глубоко!

– Испугалась, – бормочу.

– Давай вернемся к берегу.

Мирный обхватывает меня руками, а я цепляюсь за его плечи, как обезьянка, пока он делает несколько шагов к отмели.

Сгибая колени, опускается со мной в воду и произносит успокаивающе:

– Тут очень-очень мелко, Ай, мы сто процентов не утонем. Смотри, как хорошо.

Чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Волосы собраны, и оно полностью открыто. Покрытое влажными каплями, выражает участие и неподдельное беспокойство. А я вдруг понимаю, что обхватила его ногами за талию. Одна рука Мирона на моей пояснице, вторая держит под ягодицами. Сплетаясь взглядами, снова вязнем в этом остром притяжении.

– Не отпускай, ладно? – прошу тихо.

– Ладно.

На пляже очень много людей, я слышу гул голосов и музыку из ближайшего бара. Но этот кусочек моря у скалистого берега – только наш. Здесь никого больше нет, я прижимаюсь к Андропову теснее, а он крепче обхватывает меня. Взгляд глаза в глаза становится невыносимо откровенным, я облизываю губы и замечаю, как он залипает на этом движении. Если он меня сейчас не поцелует, я почти уверена, что умру. А если поцелует? Смогу выжить?

Прижимаюсь своим лбом к его и шепчу:

– Мирон…Мир…

– Айя, – вторит он тихо, – не могу больше, прости…

И подается вперед, прижимаясь к моим губам. Меня разрывает в клочья. Я не знала, я не думала, я предположить не могла, что это будет именно так.

Андропов отстраняется, но только затем, чтобы лизнуть меня. Движение такое дикое, почти первобытное, и у меня все внутри сводит от желания.

Он бормочет, как в температурном бреду:

– Соленая…Вкусная…

Обхватывая мой затылок, снова целует, нагло пробираясь в рот языком. Я с ума схожу. Боялась утонуть, а смерть меня нашла в простом поцелуе. Так остро его чувствую, что тело немеет, не справляясь с ощущениями. Мирон давит меня инициативой, и я теряюсь. Облизывает, кусает, втягивает мои губы, посасывая. Я не могу сдержать искренних стонов. Мне кажется, они звучат слишком громко, ни музыка, ни люди, ни море не могут их заглушить.

Обе руки Андропова оказываются на моих бедрах под водой, он сжимает до ощущения легкой боли, и я снова выстанываю ему в рот свое наслаждение. Он кусается. Я судорожно вдыхаю.

Мирный целует и в перерывах выдает дробно:

– Ай…черт…хочу тебя…прости…

Все перемежает таким тяжелым дыханием, что я, конечно, верю. Прижимаясь к нему, чувствую физиологичное подтверждение его словам. Хочет. И очень сильно. Но я слишком хорошо знаю, что Мирон хочет многих.

Поэтому малодушно переспрашиваю:

– Меня? Или просто?..

– С ума сошла? – он прижимается открытым ртом к моей щеке.

Затем ведет носом до виска, вдыхает глубоко. Снова сжимает пальцы на моих бедрах.

– Скажи, что меня, – прошу вдруг неожиданно даже для себя.

– Хочу тебя, Айя, разве не ясно? Никто не нужен.

Не дослушав, торопливо накрываю его губы своими. Мне нужно, чтобы не только хотел. Хочу, чтобы любил.

Но мое тело гораздо более слабое. Оно плавится в его руках, течет и ноет. Плавится. Трансформируется. Не могу не отзываться.

Мы целуемся как безумные. Вокруг бирюзовое море, камни острые, песок белоснежный. А у меня весь мир до одной точки сужается. Я горю, льну к Андропову, как кошка, зарываюсь пальцами ему в волосы, распустив его хвост. Больше хочу. Все его тело и всю душу без остатка.

Он бормочет:

– Горячая какая девочка.

– У тебя обычно не такие? – снова порчу все неуместным вопросом, как-то фоново припоминая всех его девушек.

– Дурочка. У меня в голове только ты, не вытряхнуть тебя, заноза, – целует в щеку, в подбородок, подбирается к губам, – я стараюсь, но никак. Страшно, очень страшно. Но хочется, аж все мышцы сводит…

Мы снова целуемся, и я сдаюсь. Капитулирую. Откидывая голову, подставляю шею, и когда Андропов прикусывает ее, опять не могу сдержать стон.

Он скользит рукой к тому месту, где плавки встречаются с нежной кожей внутренней части бедра, и я начинаю почти трястись.

Выдаю дробно:

– Ми-рон…Страшнее…

– Что?

– Страшнее, чем глубина, – выдавливаю из себя.

– Не бойся. Не обижу.

Но тем не менее меняет положение рук и крепко обнимает меня за талию. Повторяет:

– Не обижу. Постараюсь. Черт, как все сложно…

Глава 25

Я упираюсь ладонями ему в грудь и отстраняюсь. Мирный отпускает не сразу, делает это как-то нехотя. Не сводя с него настороженного взгляда я, как краб, двигаюсь спиной еще ближе к берегу и, когда уровень воды позволяет, сажусь на песчаное дно, подтянув к себе колени.

Интересуюсь:

– Что значит «постараюсь»?

– Айя…

Я поджимаю губы:

– Просто звучит не очень…обнадеживающе.

– Слушай, – он обтирает лицо мокрыми ладонями и смотрит в сторону, – я не знаю. Я не планировал тебя целовать.

– Да? Я тоже это в ежедневник не записывала.

– Это твой купальник виноват! – выдает с каким-то отчаянием в голосе.

Я фыркаю:

– Что, прости?

– Что слышала, – буркает, – у меня от него все предохранители сгорели.

Андропов поднимается на ноги, и я невольно любуюсь его телом. Я знаю, сколько времени он проводит в зале, но, честное слово, это просто незаконно! У него шесть долбанных кубиков пресса, мощные грудные мышцы и рельефные руки. Кожа загорелая и блестит солеными каплями. Мои предохранители, кажется, тоже ни к черту…Едва скользнув взглядом к его плавкам, тут же отвожу глаза. Там свидетельство его ко мне симпатии, и он, очевидно, совершенно этого не стесняется.

Мирон подходит и усаживается рядом. Между нами сантиметров тридцать, но ближайшую к нему руку начинает покалывать статическое электричество. Безумие какое-то.

Мы молчим.

Спустя какое-то время Андропов выдает тихо:

– Подружились, блин…

Я фыркаю, качнув головой, а потом срываюсь на смех. Он тоже хохочет. Надо же было так все усложнить!

– И даже осьминоги не спасли, – замечаю весело.

– Да я как-то на них не смотрел.

– Зря. Глянь, какие кусечки, – тыкаю пальцем в изображение.

– Кто?

Я часто моргаю, изображая идиотку и повторяю жеманно:

– Кусечки. Хочешь, буду так тебя звать?

– Вот это уже помогает. Кажется, я больше тебя не хочу.

Я снова смеюсь и произношу ласково:

– Какой же ты придурок.

– Но что-то во мне есть, да? – интересуется с ухмылкой.

Я вздыхаю. Мне хочется спросить, что мы будем делать дальше, но вряд ли смогу получить ответ на этот вопрос. Интересно, Мирон вообще мог бы полюбить одну девушку? Так, чтобы навсегда.

– Принести тебе твой ананас? Коктейль в нем, наверное, уже вскипел.

Я киваю:

– Самое время напиться.

Андропов лезет на камни и приносит нам выпить и свой телефон. Поясняет как-то смущенно:

– Красиво. Давай я тебя сфотографирую?

Я теряюсь:

– Не привыкла быть по другую сторону кадра.

– Ты же девочка. Разве вы не любите красивые фотки на пляже?

– О, – хмыкаю, не сдержавшись, – тебе лучше знать, что любят девочки.

– Ага, – соглашается легко, – Мирона Андропова.

Я перевожу на него удивленный взгляд, и Мирный мне подмигивает. Очевидно, специально меня дразнит. Сволочь какая.

Я отпиваю коктейль через трубочку и морщу нос. Говорю:

– Ладно, будем считать, что это глинтвейн.

Потом поднимаюсь и произношу решительно:

– Окей. Уговорил. Давай фоткаться.

– Снизу, чтобы ноги были длиннее?

– Это все, что ты знаешь о композиции кадра?

– Будь добра, встань и позируй. Сейчас не ты командуешь.

Я усмехаюсь и, преодолевая смущение, делаю, как он говорит. Сначала стараюсь выглядеть выгодно: выпрямляю спину, правильно ставлю ноги, взбиваю волосы. Потом начинаю дурачиться. Пародирую пучеглазых осьминогов, забираю у Андропова очки, надуваю щеки, целую свои нарукавники, как будто это мускулы. Мирон смеется над моими актерскими этюдами искренне, много фотографирует. Потом делает со мной селфи и говорит:

– У нас вообще есть общие фотки?

– Конечно, – отвечаю моментально.

Когда он поворачивается ко мне, добавляю со смущением:

– Ну, детские. Например, где мы с тобой на одной лошади на карусели. Помнишь?

Мирон улыбается:

– Я тогда злился. Хотел кататься один.

– Ты всегда злишься, – пожимаю плечами.

Пока Андропов отходит, чтобы положить телефон, я снова усаживаюсь на отмели по-турецки и пью из ананаса.

– Горячий? – спрашивает Мир.

– Ты?

Он смеется:

– Я имел в виду коктейль. Но спасибо.

– Я не сказала «да».

– А целовалась так, как будто бы сказала…

Совсем не деликатно я бью Андропова в плечо. Он ойкает и потирает место удара, но улыбается широко. Господи, как же я люблю эту улыбку.

– Так что, попробуем еще раз поплавать? – спрашивает Мирон.

Я смотрю, как он зачерпывает мокрый песок одной рукой и вместе с водой переливает его в другую руку. Потом поворачивает голову и перехватывает мой взгляд.

Добавляет:

– Я буду держать себя в руках. Постараюсь.

– Мирон, – произношу с укоризной.

Он встает и протягивает мне ладонь:

– Давай. Ты не можешь всю жизнь сидеть на берегу.

– Тут безопасно, – я поднимаю на лоб его очки и щурюсь от яркого солнца.

– И скучно.

Подумав, я берусь за его руку, и он помогает мне подняться. Потом каким-то быстрым движением обхватывает меня за талию и разворачивает к себе. Наклоняется и целует. Его мягкие губы прижимаются к моим коротко, но крепко, мокрые волосы касаются моего лица, пальцы сжимают мой бок так же быстро и жадно.

Когда он отстраняется, я потерянно ловлю ртом воздух. Грудная клетка движется в одном ей ведомом ритме, а внутри то ли огромная черная дыра, которая меня поглощает без остатка, то ли солнце, которое стремится даже не согреть, а спалить все вокруг к чертям. Одним словом, у меня внутри точно какое-то космическое явление. И все это – от одного короткого поцелуя.

Андропов улыбается широко, чуть сощурившись. Поясняет:

– Это я так. Перекусить перед диетой.

– Ты придурок, знаешь об этом? – стараюсь спрятаться за притворным возмущением.

– Напоминай почаще, Пантера. Когда-нибудь я запомню.

– Что за новое прозвище?

Он пожимает плечами:

– Старые больше не работают. Подбираю варианты.

Мир тянет меня за руку, и я послушно следую за ним. Потому что иногда стоит идти туда, где страшно.

Глава 26

Мирон

Вечером мы идем в ресторан. На Айе свободное белое платье, подол выше колена, а спина полностью открыта, если не считать тонких перекрестных бретелек. Ее загорелая кожа кажется еще темнее. Она много смеется, иногда смотрит на меня из-под ресниц так призывно, что больших усилий стоит просто оставаться на своем месте. Даянова вся какая-то живая. Когда начинает рассказывать о фотографии, так широко жестикулирует и так увлекается, что я любуюсь. Ее хочется слушать.

Она смущается, когда родители говорят ей тосты. Они очень ее любят, это сквозит в каждом слове, а я, напротив, не могу заставить себя сказать хоть что-то. Отец бросает на меня многозначительные взгляды, один раз толкает кулаком в бок, и я морщусь. Это схема привычная. Он всегда заставлял меня брать Айю с собой, дарить ей цветы на праздники, приглашать на медляки и поздравлять хотя бы парой банальных фраз.

Что я могу сказать ей сейчас?

Что она кажется мне безумно привлекательной? Что мне хочется касаться ее каждую секунду? Что мне интересно ее слушать и по кайфу смеяться над чем-то вместе?

Смотрю, как Ай собирает пальцами конденсат с кувшина сангрии, рассказывая о том, как училась плавать. Слова подбирает осторожно, темп речи замедляется, а взгляд подергивается легкой дымкой. Вспоминает, как целовались?

Меня и самого воспоминаниями в темечко бьет. Губы, которые облизывал, шея длинная, которую прикусывал. Все мое тело снова напрягается. Отвожу взгляд, но тут же возвращаюсь к Даяновой.

Несмотря на то, что мне ее хочется до горячечного бреда, ощущения в целом непривычные. Кажется, я очарован. Это слово настойчиво лезет мне в голову, и оно вообще мне не свойственно, но я никак не могу его вытряхнуть.

– Сын, – не выдерживает тем временем папа, – может быть, тоже скажешь что-нибудь? Счет уже скоро просить будем, а от тебя ни одного тоста.

Айя вскидывает на меня какой-то испуганный взгляд. Говорит:

– Он поздравил меня уже. Камера замечательная…Спасибо, Мирон.

– Без тоста нехорошо, – отрезает папа, рубанув рукой воздух.

Подзывает официанта и просит две стопки текилы.

Мама ворчит:

– Иногда мне кажется, что текилу вы любите больше, чем меня, – и поспешно исправляется, – чем нас.

– Алин, вы с Айей – лучшие женщины этого мира, но текила – наша подружка. Может, и Мирон сподобится на поздравление, когда выпьет, мы и так весь вечер на легком топливе.

Даянова вдруг смеется. Откидывает черные волосы за спину и сообщает весело:

– Дядя Стас, честно, обожаю вас на отдыхе! В городе вы такой строгий, чисто адвокат из фильмов, а тут сразу становится понятно, в кого у Мира такое обаяние.

В конце фразы она будто пугается. Округляет глаза и прячет лицо за бокалом. Мне становится смешно. Выдала сразу все! И про обаяние, и ту форму имени, которая слетает с ее губ в моменты, когда забывается. Не помню, чтобы кто-то так меня называл, это приятно.

Подоспевший официант ставит на стол две рюмки. Из толстого стекла, с синим бортом, украшены солью и лаймом. Я медленно обхватываю ее пальцами, поднимаю в воздух и зависаю на черных глазах Айи.

Откашливаюсь и неловко начинаю:

– М-м-м…Ай…С днем рождения. Мы сегодня с тобой научились плавать, это большое дело, и я желаю тебе, чтобы ты больше не сидела на берегу. Ты…слишком крутая для этого.

Сплетаемся взглядами, и у меня за ребрами какой-то лесной пожар начинается. То, что распространяется очень быстро, и что остановить невозможно. Стихийное бедствие. Я пытаюсь улыбнуться. Затем, не отводя глаз, слизываю соль с бортика рюмки и опрокидываю в себя текилу. Когда зажимаю зубами дольку лайма, все еще смотрю на свою большую кошку. А она – на меня.

Моргаю только тогда, когда отец откашливается и говорит:

– Ну…Кажется, это лучше, чем за все предыдущие годы.

– Стас, – качает головой мама.

– Что?

Она в ответ только шикает.

Пока ждем счет, Айя лезет в пустой кувшин сангрии и достает фрукты прямо руками. Болтает тем временем:

– Оказалось, что это очень интересно. Сам фильм смотреть тяжеловато, но если концентрироваться на визуальных образах и приемах, которые надо запомнить, то чувствуешь себя в некотором роде исследователем.

Замерев с кусочком банана в тонких пальцах, она как будто только в этот момент понимает, что делает, и я вижу, как через загар пробивается румянец смущения. Улыбаюсь. Да, я очарован.

Мама подается ближе к Даяновой и тоже опускает руку в кувшин, цепляя персик. И я впервые думаю о том, насколько тонко она чувствует окружающих. Есть ли шанс, что моя симпатия оказалась незамеченной? Скорее всего, он стремится к нулю.

Расплатившись, мы выходим из ресторана в черную ночь. До виллы идти минут двадцать, и мы решаем прогуляться. Воздух густой и тягучий, какой-то осязаемый. Пахнет цветами, горячей землей и солью. Кожа сразу покрывается испариной, возможно, не только из-за жары, а еще из-за того, как в темноте светится платье Айи и две тонкие бретельки на ее спине. Образуя крест, они ассоциируются с мишенью, и именно туда я нацеливаю свой взгляд, когда тащусь сзади. Просто подыхаю, как хочу ее трогать. Мы сегодня немного подгорели, пока были на пляже, наверное, ее кожа сейчас горячая на ощупь.

Отец закидывает мне руку на плечо и говорит:

– Хороший отдых, а?

Я киваю:

– Лучший, пап.

– Я смотрю, вы с Айей уже не так ругаетесь?

– У нас…перемирие.

– Я рад, что ты взялся за голову и перестал портить ей жизнь.

– Пап, – скидываю его руку. – Отношения всегда выстраивают двое.

Он смеется:

– Только иногда не в равном процентном соотношении. Ладно, боец, пойду задвину твоей маме какую-нибудь романтичную тему.

– О, ты теперь романтик? – хмыкаю, бросив на него взгляд.

– Наверное, это морской воздух. Или жара. Или, – он понижает голос, – это любо-о-овь…

Последнее слово тянет нараспев и танцующей походкой догоняет маму, которая идет впереди. Пользуясь моментом, я тоже топлю вперед и хватаю Даянову за кончики пальцев. Она оборачивается, и я киваю на место рядом с собой.

– Ты была права, – говорю, когда мы с Ай отстаем от родителей на несколько метров, – отец на отдыхе совсем другой. Решил вот сыграть в романтика.

Мы смотрим, как родители обнимаются на ходу, а потом папа лезет в клумбу и срывает цветок. Черненькая смеется приглушенно, толкает меня плечом.

Говорит:

– Смотри на них. Двадцать лет в браке, а так любят. Потрясающе. Никогда так не хотел?

– Наверное, я об этом не думал. И вообще-то двадцать два.

– Обсчиталась, – пожимает плечами.

А я прошу внезапно:

– Расскажи про фильмы.

– Зачем?

– Ты не закончила. Нам принесли счет, когда ты говорила про поле.

– Теренс Малик, – кивает сосредоточенно, – красное платье и поле. О, знаешь, что еще интересно? За двадцать лет до этого он снял другой фильм, «Дни жатвы». Он потратил на него два года, потому что они работали только в «золотые часы».

– Это перед закатом?

– Оказывается, ты меня слушаешь, – Ай улыбается и поднимает на меня взгляд.

Ее глаза такие черные, как эта южная ночь. Скользнув рукой по ее предплечью, я обхватываю узкую ладонь.

– Мирон, – шипит испуганно, – увидят же.

– У них романтик. Никто не смотрит, – ловлю себя на том, что почти упрашиваю.

Но Даянова все равно выдергивает руку. Произносит сдавленно:

– Я так не хочу.

– А как хочешь?

– Я не буду отвечать! – возмущается шепотом.

Смотрю, как она обнимает себя за плечи тонкими руками, и чувствую себя говнюком почему-то. Наверное, ей и правда другое нужно. Даянова такая девочка, которую нельзя зажимать украдкой, целовать без последствий и трогать так, чтобы об этом никто не знал.

Но что делать, если меня несет со страшной силой, и тело реагирует быстрее, чем голова успевает соображать?

Наверное, скоро наступит момент, когда нужно будет все это решать, но сейчас я стараюсь задержаться в этом вечере, где есть только взаимное притяжение и нет обязательств.

Поэтому говорю:

– Я думал, что кинематограф и фотография – это разное.

– Да, – Ай хмурится и говорит тихо, – это разное. Приемы могут быть одни и те же. Кадрирование. Тебе же это не интересно?

Последнее спрашивает с какой-то особой горечью, и мне нестерпимо хочется сделать что-то, что сделало бы наши отношения гораздо проще.

– Ай, мне интересно.

– Очень хочется верить, – роняет она тихо, – просто невероятно.

А потом лезет в маленькую сумочку за телефоном и, бросив на меня извиняющийся взгляд, показывает экран, где написано «Ваня Манчестер».