Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Айя

– Айюшка! – кричит папа с кухни. – Телефон!

Наскоро промакиваю лицо полотенцем и иду к нему.

– Кто там?

– Мама, – подает мне смартфон и возвращается к чтению книги.

– Алло?

Забираю со стола папину тарелку и ставлю в раковину, показываю ему капсулу с кофе, на что он отрицательно мотает головой.

– Как дела, доча?

– Все хорошо, – зажимаю трубку между плечом и ухом, чтобы сполоснуть любимую кружку, – вот завтракаем. Как вы? Андрюха в сад пошел?

– Да, выписали, слава Богу. Я видела твои фотки у бассейна, куда ездила? Как прошло?

Я заливаю кипятком пакетик чая и бодро отчитываюсь:

– Андроповы возили к озеру, был классный отель, я загорела.

Услышав, что папа поднимается, убираю телефон от лица и уточняю тихо, указывая на протез:

– Заряжен?

Он закатывает глаза и кривляется, передразнивая меня, от чего я смеюсь.

– Извини, мам, что?

– Я говорю, пришли еще фотографий, хоть так на тебя посмотреть.

– Ну что за «хоть так»? – ощетиниваюсь сразу.

– Все-все, молчу! Подумай все-таки, вдруг получится приехать в гости.

– Ага, – кидаю легко, – обязательно.

Складывается ощущение, что все женщины этого мира просят меня подумать о каких-то поездках. Только соглашаться на это предложение мне хочется еще меньше, чем на отпуск на Кипре. Мы нормально общаемся, но в маминой новой семье я чувствую себя еще более чужеродной, чем в доме Мирона. Поэтому жить в разных городах и иногда болтать по телефону меня вполне устраивает.

Мы разговариваем еще немного, обмениваясь новостями, и я кладу трубку. Задумчиво изучаю содержимое холодильника и кричу:

– Па, где сыр?

– Положи на хлеб одну из своих пленок, – сообщает он, появляясь на пороге.

Я, по обыкновению, затягиваю занудно:

– Она должна храниться при температуре не выше пятнадцати градусов, не говоря уже о стабильно…

– Низкой влажности, – подхватывает папа лекцию, – вот сыр. Для фотографа ты иногда крайне рассеяна.

– Я не фотограф.

Он смеется:

– Но при этом твои пленки выселяют из нашего холодильника продукты, – наклонившись, целует меня в лоб, – я в зал. Какие планы?

– Хочу прогуляться. Ты не ответил, протез заряжен?

– Спроси меня еще раз!

– Пап!

– За-ря-жен, – произносит по слогам, видимо, для большей убедительности.

Я провожаю отца и возвращаюсь на кухню. Забравшись на стул с ногами, жую бутерброд и бессмысленным взглядом блуждаю по кухне. Думаю о том, что остаться тут после развода было лучшим решением. Я всегда была папиной дочкой, и для меня по большому счету даже не стоял вопрос, с кем жить.

А для мамы решающим аргументом было то, что Андроповы живут здесь. Наверное, это была идеальная сделка с совестью. Она уезжала в новую жизнь с другим мужчиной, а меня оставила здесь, но только потому, что мне в этом городе были обещаны прекрасные перспективы. В итоге все счастливы.

Я заканчиваю завтрак, мою посуду и, надев любимые джинсовые шорты и футболку, с благоговением достаю из шкафа старый «Зенит».

Глажу пальцами потертый чехол из толстой кожи. Боже, перед ним я робею почти так же сильно, как перед Мироном. И хамит мне этот фотоаппарат периодически похожим образом. Но верю, что однажды смогу окончательно с ним подружиться.

В столице сегодня жара, и светит яркое солнце, так что я полна решимости отщелкать всю пленку, которую вставила еще на озере, ее светочувствительность подходит идеально. На половине кадров будет Андропов, который ведет машину, но вторую половину я собираюсь отдать городу и случайным прохожим.

Влезаю в убитые красные кеды и хватаю с полки панаму с изображениями множества котов Матроскиных. Бросив короткий взгляд в зеркало, фыркаю. Чисто городская сумасшедшая. Ну, значит и спрос с меня невелик.

Выхожу из дома, пересекаю двор-колодец и, нырнув в арку, выхожу на улицу. Дом у нас старый, но я его обожаю. Он потрясающе атмосферный и дышит временем. И, скажите мне, сколько в нашем городе таких дворов? Пока вы не начали считать, отвечу: критически мало. А один из них – наш!

Эта квартира нам досталась от дедушки, как и этот «Зенит». Мне жаль, что я не помню деда, он умер, когда я была совсем маленькой. Еще даже до аварии.

Я бреду по улицам, предпочитая те, что потише. Мне нравится, что мы живем в центре, и так же нравится его избегать, вы бы удивились, насколько это просто, нужно только выбрать правильное направление.

Глазею по сторонам, залипаю на красивой двери рядом с какой-то кафешкой. Из массивного дерева, она так сильно вытерта временем, что краска по низу облетает хлопьями, а кованый козырек сверху весь перекосило. Но выглядит это, без шуток, потрясающе.

Изо всех сил напрягая мозг, я старательно выставляю выдержку и значение диафрагмы.

Держу в голове кадр, который хочу получить, но стараюсь не обнадеживать себя. Этот «Зенит» часто преподносит мне сюрпризы.

Затем делаю еще одну фотографию, чтобы зацепить еще и увитое цветами крыльцо современного ресторана. Мне нравятся такие контрасты. То, что не совместимо, и даже чисто визуально спорит друг с другом…все равно остается рядом. И со временем как будто примиряется.

Еще пару часов я брожу по городу и, взмокшая и уставшая, захожу в маленькую кофейню, чтобы взять айс латте. Умираю, как хочу кофе, и просто погибаю, как хочу забраться в ванну со льдом, но несколько кусочков в стакане я тоже расцениваю как благость.

Пока жду свой напиток, оглядываю помещение и замечаю парня с ноутбуком в углу. У его ног лежит огромный золотистый ретривер. Я видела много таких собак, но эта больше походит на медведя.

Как будто прочитав мои мысли, пес поднимает голову и смотрит мне в глаза. Я ему подмигиваю, чем, кажется, смущаю, потому что он тут же утыкается мордой в колени хозяина. Тот машинально опускает руку, не отвлекаясь от работы, и гладит собаку.

У меня остался последний кадр, освещение здесь не очень хорошее, но я хватаю фотик и, торопливо выставив настройки, нажимаю кнопку спуска затвора.

Парень оборачивается на звук и ловит меня с поличным. Пожав плечами, я отворачиваюсь к стойке, чтобы забрать свой кофе.

Собираюсь выйти на улицу, когда он говорит:

– Привет!

Кроме нас, посетителей больше нет, так что я притормаживаю, чтобы смущенно кивнуть.

Говорю:

– Привет. Надеюсь, не напугала, – удерживая большой стакан латте в одной руке, демонстрирую ему фотоаппарат во второй.

Парень быстрым взглядом проходится по моей фигуре и улыбается. Решив, что и я могу его разглядывать, тоже оцениваю свежую стрижку на темных волосах, ямочки на щеках и небрежный, но стильный лук.

– Честно говоря, – он прикладывает палец к подбородку, – я страшно напугался. Но ты можешь посидеть рядом и меня успокоить.

Я замираю.

Он что, флиртует со мной? Обхватив губами трубочку, я делаю большой глоток, забыв, что не размешала, и морщусь от горечи.

Нерешительно произношу:

– Я, честно говоря, немного тороплюсь.

– Ничего страшного. А я могу увидеть фотографию, которая получится?

– О, – смеюсь, – возможно, она совсем не получится.

– Я бы хотел на всякий случай позвонить и уточнить.

Опускаю взгляд к своим красным кедам. Ему не нужна фотография, ему нужен мой номер, верно? Одновременно одной рукой пытаюсь раскрутить стакан с латте так, чтобы лед смешал кофе и молоко. Как бы они тому не сопротивлялись.

Конечно, я никуда не тороплюсь. Просто хотела заехать к Андроповым, потому что у них в холодильнике тоже стоят две мои пленки, и мне нужно их забрать, чтобы завтра проявить с остальными.

Парень встает со своего места и берет у меня из руки пластиковый стакан.

Говорит:

– Я помогу, – взявшись за трубочку, принимается размешивать, – так что? Скажешь свой телефон?

На секунду я задумываюсь. Он симпатичный, но я не хочу с ним знакомиться. Может, потому что слишком зациклилась на Андропове?

И именно поэтому я киваю:

– Окей. Только лучше я запишу твой. Скину фотографию, если она получится.

– Меня Ваня зовут. Пока рука свободна, записывай.

Я вытаскиваю смартфон из кармана шортов и вбиваю цифры, которые диктует мой новый знакомый.

– Как тебя зовут? – уточняет он.

– Айя.

Приподняв брови, уточняет:

– Как?

И, пока я принимаюсь повторять свое имя очень отчетливо, Ваня жмет на зеленую кнопку на экране моего телефона.

– Эй! – делаю шаг назад. – Что за самодеятельность?

Он пожимает плечами:

– Делаю дозвон. Показалось, что ты не очень решительная.

– Зато ты дофига решительный, – пытаюсь отчитывать, но с губ слетает смешок.

– Есть такое. Держи, Айя, я позвоню – протягивает мне мой кофе и добавляет, оглядываясь на свою собаку, – мы позвоним. Манчестер тоже заинтересован в этой фотке.

Убрав телефон в карман, я забираю латте и улыбаюсь, глядя в смеющиеся зеленые глаза. Говорю:

– Тогда пока, Ваня. И тебе, Манчестер!

Когда выхожу на улицу, хихикаю вслух, как дурочка. Но уже через мгновение ощущаю какое-то глухое разочарование. Мне очень приятно мужское внимание, но больше всего мне сейчас хочется не позвонить новому знакомому. А набрать Мирону, и сказать ему – видишь? Со мной знакомятся! Настойчиво просят номер! И меня можно посчитать симпатичной даже в старых кедах, широких драных шортах и в панаме, на которой сто тысяч раз нарисован кот Матроскин. Только ты этого не видишь.

***

Отойдя от кофейни на приличное расстояние, я присаживаюсь на скамейку в крохотном скверике. Достаю телефон, чтобы написать сообщение.

Айя: Теть Алин, привет! Я могу заехать через час где-то? Забрать пленки.

Тетя Алина: Родная, конечно. Только я не дома, возьми ключи.

Айя: Они у меня не с собой…

Тетя Алина: Секунду

Тетя Алина: Мирон тебя встретит, приезжай.

Тетя Алина: Если дождешься нас со Стасом, можем вместе поужинать.

Айя: Спасибо большое, не смогу, наверное

Тетя Алина: Хорошо, не настаиваю. Но у нас сегодня вечером утка! Уговорила?

Айя: Я подумаю, спасибо)))

Блокируя экран, улыбаюсь. Я ее правда люблю… И Алина Сергеевна, кажется, тоже любит меня искренне. Но все немного сложнее, чем просто утка на ужин.

Пью холодный латте через трубочку, подставляю лицо солнцу, закрыв глаза. Думаю о том, что сегодня очень хороший день. А еще о том, что стоило, наверное, одеться иначе. Даже прикидываю, могу ли вернуться домой, чтобы переодеться. Но в конечном счете прихожу к выводу, что я подбешиваю Андропова в любой одежде.

Кстати о Мирном. Я достаю смартфон, чтобы его предупредить. Хоть у меня есть ключи от их квартиры, я по-прежнему считаю невежливым приезжать туда без приглашения.

Открывая наш скупой диалог в другом мессенджере, снова чувствую какую-то глухую досаду. Поморщившись, все же пишу ему.

Мелкая заноза: Твоя мама сказала, что ты дома. Мне нужно забрать вещи

Позолоченный идиот: Милости просим. Расстилаю красную дорожку

Сражаясь с желанием швырнуть телефон на горячий асфальт, я надуваю щеки, а потом медленно выдыхаю.

Осознаю, что самое отвратительное в ситуации – это то, что я рада. Я до стыдного радуюсь тому, что скоро увижу Мирона. Соскучилась. Вдруг сегодня получится не ругаться?

Я выбрасываю пустой стаканчик и направляюсь в сторону метро. Надеваю наушники и включаю музыку. Первые строчки почему-то врубаются в голову с разлета, как хорошо наточенный топор.

Мысленно повторяю за песней: зажигается ночь, зажигается глупая странная жажда найти тебя. (Terelya, Горон – Ол ин)

Трепетно прижимая к себе фотоаппарат, доезжаю до нужной станции и иду знакомой дорогой до дома Андроповых. Когда звоню в домофон, встаю так, чтобы камера меня видела. Мирон открывает сразу, даже не спрашивая. Так же поступает с дверью на этаже, а входная в квартиру оказывается приоткрыта.

Захожу и неловко топчусь на пороге. Он занят, наверное?

Разуваюсь и иду сразу на кухню, достаю два бочонка с пленкой, выставляю на стол. Вообще-то нехорошо их на жару сразу, лучше бы остыли тут, в квартире. В идеале можно было бы попросить термосумку, я знаю, у них есть. Или, может, положить пленку просто в термос? Он же сохраняет температуру.

Брать без спроса мне неловко, и я понимаю, что можно просто позвонить тете Алине. Но мне страшно хочется увидеть Мирного.

И я кричу нерешительно:

– Мирон!

Он не отзывается. Я кладу руки на массивную столешницу из камня, и ладони липнут к глянцевой поверхности. У них большая квартира, если Андропов сидит за компом в наушниках, то, наверное, не слышит меня. Помявшись еще немного, я все же иду в его комнату. У запертой двери останавливаюсь, вспоминаю, сколько раз мы ругались в детстве, когда я вваливалась к нему в спальню без предупреждения. Стукнув два раза, я зову:

– Мирон?

Но уже на второй гласной в его имени мое горло пережимает спазмом. Я слышу оттуда, из комнаты какие-то странные звуки. Сердце, разогнавшись с нуля до сверхзвуковой, стремится покинуть мое тело, проломив ребра. Кончики пальцев леденеют, потому что вся кровь устремляется мне в голову, чтобы разнести ее изнутри на мелкие кусочки.

Я не дура, конечно, я понимаю, что именно слышу. Андропов там не один, и им сейчас очень…очень хорошо. Словно в подтверждение из-за двери доносится протяжный женский стон.

Я всхлипываю и, чтобы заглушить звук, зажимаю рот ладонью. Резко развернувшись, бегу по коридору. Меня ведет, как пьяную, и я влетаю ровно в декоративный столик. Сбиваю с него лампу и больно бьюсь коленом об ножку. Из глаз брызжут слезы.

И, не прибрав за собой, я убегаю из квартиры.

Лифт не жду, по лестнице скатываюсь почти кубарем. На третьем этаже останавливаюсь и сажусь на бетонный пол, чтобы прийти в себя. Плачу. Размазываю по лицу сопли. Скулю, как побитая собака.

Он ведь знал…Мирон знал, что я дома!

Я привыкла видеть, как Андропов флиртует, но это совсем другое дело. Чувствую себя такой униженной, как будто меня вообще в этой жизни не существует. Просто жалкая пародия на человека.

Чуть успокоившись, понимаю, что одной рукой прижимаю к животу «Зенит». Вот так на автомате я и унесла с собой самое дорогое. Чувство собственного достоинства посеяла, а фотик вот…при мне.

В кеды я влетела, смяв задники, поэтому дрожащим сопливым пальцем я помогаю себе обуться, все еще всхлипывая.

Пленку забыла, конечно. Вряд ли я когда-нибудь за ней вернусь, и мне, наверное, даже не жалко.

Достаю телефон и печатаю торопливо: «Извините, на Кипр точно с вами не поеду, не получается. Спасибо за приглашение, вы замечательная!», отправляю Алине Сергеевне. Затем добавляю номер Мирного в черный список, и делаю то же самое со всеми его соц сетями.

Вырубаю уведомления на случай, если его мама захочет мне позвонить.

Хватит. Я так больше не могу.

Глава 9

Мирон

Три недели Айя не приходит к нам домой, не приезжает на семейные выходы в рестики, не пишет и даже не мелькает своими фотками в интернете.

Больше всех беспокоится мама, но ей Даянова хотя бы отвечает. Я попробовал написать ей один раз, просто «привет», подумал, что придумаю какой-нибудь повод, но этого не потребовалось. Судя по всему, я в черном списке.

Мне от самого себя гадко. Хотел оттолкнуть, смутить, но вышло что – обидел. Не знаю, может быть, у черненькой слишком тонкая душевная организация или она просто пугливая девственница…Насчет последнего – надеюсь, что так, ей же всего семнадцать. Да и парней я рядом с ней никогда не видел.

Со стоном переворачиваюсь на другой бок и подгребаю поближе вторую подушку, прижимая ее к себе в надежде, что станет теплее. Холод ненавижу, а простудный озноб – самое мерзкое, что вообще может быть. Голова болит так, что, кажется, уже трещинами давно пошла. Где-то у меня тут в одеяле был обезбол. Шарю рукой по складкам постельного белья, нахожу нужную таблетку и запиваю водой из бутылки, которая валяется тут же, в моей норе.

Короче говоря, с Айей вышло откровенно паршиво. Хотел из своей головы ее вытрясти, думал, что с козырей зашел, но не ожидал, что она свалит из нашей жизни так резко. Как будто ластиком потерли. Не считая того, конечно, что в этой квартире у нее есть своя спальня, и за три недели она в пространстве не растворилась. Я туда заходил вчера.

Светло, чисто, покрывало на кровати розовое, как будто Даяновой, блин, до сих пор четыре.

Я подошел к столу, принялся разглядывать фотографии, которые развешаны на какой-то сетке на стене с помощью маленьких прищепок. Все – наши семейные. Папа, мама и я, втроем. Айя была вместе с нами только на одной.

Затем по какой-то причине открыл высокий белый шкаф, почти пустой. Одна рубашка, две футболки и спортивные штаны. Зачем-то поднял руку и ощупал верхнюю полку. Под пальцами заскользила тонкая ткань пижамного комплекта. Помедлив, достал короткие белые шортики с кружевными вставками и топ на тонких бретелях. Ощущая себя конченным фетишистом, поднес одежду к носу. Ощутил только стиральный порошок, Даяновой не пахло.

Помню, как садануло разочарованием. Аккуратно сложил и вернул на место. Наверное, если бы она узнала, что я тут делаю, орала на ультразвуке. Или этим обычно я занимаюсь?

Сотрясаясь от очередной волны конвульсивной дрожи, я шарю вокруг, чтобы найти градусник, но он в этом бардаке как будто исчез.

– Мирон! – кричит из коридора мама.

Уткнувшись лицом в подушку, я выдаю туда еще один мучительный стон. Потом откидываю одеяло и, усевшись, ладонями приглаживаю длинные спутанные волосы. Голову ведет немного, но я собираю волю в кулак и поднимаюсь. Выхожу из комнаты, бреду мимо декоративного столика, который теперь стоит в одиночестве. Лампа разбилась, когда Айя дала по газам и свалила из нашей квартиры в тот день. Матери я сказал, что сам уронил. Не то чтобы мы дети, которых ругать будут за испорченную вещь, но…я уж точно вел себя как ссыкливый подросток. Проще объявить, что долбанул лампу, чем признаться, что трахал одну девушку в то время, как другая была в квартире и все слышала. О последнем я отдельно позаботился. Морщусь на ходу. Просто план-капкан.

Сворачивая за угол, широко улыбаюсь и расправляю плечи.

Мать с отцом стоят на пороге с двумя чемоданами. Первая смотрит на меня с беспокойством, второй – с хмурым недовольством. Оба знают, что я как-то связан с пропажей Даяновой, но вор в этот раз оказался непойманным.

– Как себя чувствуешь, родной?

– Лучше всех, – развожу руки в стороны, пытаясь продемонстрировать это наглядно.

Мама же поджимает губы и хмурится:

– Температуру мерил?

– Да, небольшая, – вру беспечно, – ты же знаешь, я из тех, кто умирает, когда на градуснике тридцать шесть и девять.

Папа смотрит на часы и торопит:

– Алин, поехали. Большой мальчик уже, не пропадет.

Она бросает на него осуждающий взгляд и отпускает ручку чемодана, хочет подойти и обнять меня. Но я выставляю вперед ладонь и поспешно делаю шаг назад. Говорю со смехом:

– Не-не, давай без этого. Вам еще лететь, вдруг заражу.

Мама кусает губы, смотрит на меня с сомнением, и я стараюсь улыбнуться еще бодрее. Машу в их сторону рукой, выгоняя, говорю:

– Идите, пока до вас мои бациллы не добрались.

– Я позвоню, как долетим.

– Окей. Через неделю увидимся уже, готовьте мне приветственную текилу.

Папа цокает языком и все же скупо улыбается:

– Киприоток тебе не приготовить?

– Само собой! Мам, кастинг на тебе.

– Господи, ну каков дурак, – бормочет она, открывая дверь.

– Сама такого родила, – поддразнивает отец.

– Еще скажи, что ты не участвовал!

Я смеюсь над их ласковой пикировкой и, махнув еще раз на прощание рукой, наконец закрываюсь. Улыбка слетает с моего лица, и я снова чувствую, как меня колотит дрожь.

Разворачиваюсь и уныло плетусь к себе в комнату. Вылет через семь дней, этого же достаточно, чтобы выздороветь? Цепляю плечом откос стены, с большим облегчением добираюсь до кровати. Залезаю под одеяло и принимаюсь трястись там от того, как стремительно летит вверх температура.

Может, это моя карма? С другой стороны, за что? Я глупо поступил, но вроде не настолько ужасно, чтобы так разобидеться и пропасть с радаров.

Хотел вытряхнуть Айю из своей головы, а на деле вышло так, что только усугубил. Проклятое кружевное белье на загорелой коже мне снилось уже дважды, и просыпался я в полной боевой готовности. Не, утренний стояк – дело привычное, но не тогда, когда во сне я вижу Даянову. Это меня просто изнутри ломает.

Мне всегда казалось, что она как блоха на моей шерсти, которую как ни старайся скинуть, все равно сидит и кусает.

По факту пропажа черненькой ощущается непривычно и немного даже тревожно. Если бы она еще сама свалила, вроде как по собственному желанию, но знаю ведь, что из-за меня.

Я уже даже согласен на то, чтобы она крутилась рядом, огрызалась и щелкала раздражающе своими фотиками, один старше другого.

Не знаю, может, стоило поехать к ней домой и извиниться? Выбесившись, накрываюсь с головой. Не понимаю! Свою вину смутно чувствую, но нащупать формулировку не могу.

Пока температура упрямо лезет вверх, я прикрываю глаза и начинаю проваливаться в дрему. Нужно дождаться, когда перестанет трясти, найти градусник, а потом – жаропонижающее. Что-то давит мне в бок, может, это телефон, а может, упаковка парацетамола. Второй вариант был бы сильно предпочтительнее, потому что сил искать нужные таблетки по кровати просто нет.

Мне снова снится Айя. Ей, вроде, тринадцать, а мне пятнадцать. Родители отправили нас гулять к морю после ужина, то ли старались подружить в очередной раз, то ли хотели сами остаться наедине. Небо медленно, но неотвратимо темнело, воздух был влажным и густым, но на пляже гулял легкий ветер. На Даяновой был белый сарафан с каким-то, как мне тогда казалось, идиотским бантом на груди.

Я остановился там, где заканчивалась дорожка из деревянных реек, а черненькая носилась по песку по щиколотку в воде.

Мне хотелось сесть за столик в баре с родителями, залипнуть в приставку, потягивая холодную колу. А смотреть за тем, как Айя заигрывает с морем – не хотелось.

Вдруг вдоль берега вдалеке проплыла яхта, отправив в нашу сторону вереницу волн, и Даянова от неожиданности взвизгнула, крутанувшись на месте, чтобы убежать, взметнула подол сарафана, открывая стройные бедра.

Внутри как-то погорячело, а сердце забилось чуть быстрее, и я интуитивно сделал шаг назад.

Это же черненькая. Она бесячая и притом – маленькая.

– Мирон! – крикнула Айя, подбегая ко мне, запыхавшись, – Видел? Чуть не окатило!

– Ты бы еще с головой туда залезла и потом удивлялась! – рявкнул по привычке.

– Чего ты?

– Ничего. Достало. Обратно пойдем.

– Давай еще побудем?

Я поинтересовался ядовито:

– А что ты, плавать собралась?

– Нет…

Я развернулся, сунув руки в карманы шортов. Бросил через плечо:

– Сандали забери, бешеная. Новые покупать не будем.

– И слава богу! – крикнула отчаянно мне в спину. – Мне от таких позолоченных ничего не надо!

– Ага. Кроме моря.

Она тогда плакала. Зато я начисто забыл о подоле белого сарафана, который красивой волной летел наверх, контрастируя с загорелыми ногами. Пришел в бар и залип в приставку.