Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 33

В такси по дороге домой Айя пристраивает голову у меня на груди. Ехать нам недолго, но она все равно засыпает.

Ощущая то, как размеренно дышит моя Пантера, я держу ее за руку, вторую закинув на спинку сидения. Хорошая, нежная девочка. Особенно, когда спит. От этой мысли неслышно усмехаюсь. Слишком хорошо знаю, что Даянова умеет постоять за себя. Ей не занимать ни упрямства, ни внутренней силы, кусаться она точно умеет. Во всех смыслах.

В детстве был период, когда наши споры заканчивались драками, и несмотря на то, что я старше и физически сильнее, Айя всегда сражалась самозабвенно.

Большим пальцем я поглаживаю ее запястье. Мы с таким трудом пришли к перемирию и какой-то хотя бы относительной искренности, что мне становится страшно не просто начать отношения. Я испытываю практически ужас от мысли, во что превратится наша семья, если мы с Даяновой расстанемся. Ведь случиться это может только из-за меня.

Я опускаю голову, втягиваю в себя запах ее волос, и сердце щемит от чудовищной нежности. Просто держать ее за руку – тоже очень приятно. Смотреть приятно. Слушать. Целовать.

Признаться честно, влечение к Ай – совершенно другое.

Что, если оно пропадет, когда я по-настоящему ее заполучу? Вдруг мне просто любопытно, потому что она в некотором роде под запретом?

Пока все эти неприятные, какие-то слишком громоздкие, мысли ворочаются в моей голове, неосознанно касаюсь носом макушки Даяновой и продолжаю дышать ею. Зажмурившись, вдруг задаю себе прямой вопрос: влюбился, что ли? Поверить не могу.

Водитель тормозит у виллы, и я, кашлянув, поднимаю голову. Изображаю адекватного человека, который не нюхал только что девушку. Сжимаю ее руку и говорю:

– Ай…Айя, приехали.

– Уже? – интересуется сонно.

– Да, маленькая, – произношу ласково, но, испугавшись этого обращения, добавляю, – заноза.

Расплатившись с таксистом, выхожу и подаю руку Даяновой. Переплетая наши пальцы, веду за собой, но у ворот виллы она говорит:

– Мирон, лучше отпусти.

– Почему?

– Лучше ты сейчас это сделаешь, когда я попросила, – смотрит на меня прямо, – чем испугаешься и отдернешь ладонь, если родители не спят. Это унизительно.

Теряясь, я начинаю:

– Ай, – но как продолжить фразу, не знаю.

Я не думал, что делать, если мама с отцом увидят нас сейчас, я просто хотел держать ее за руку. Но у черненькой свой взгляд на ситуацию.

– Все в порядке. Если я сказала, что со мной так нельзя, значит, и сама не должна позволять то…что ты делаешь.

Я обхватываю ее за плечи и крепко прижимаю к себе обеими руками. Даянова сопротивляется, но я не отпускаю. Говорю:

– Я ничего не делаю. Просто обнимаю.

– Ну конечно, – бурчит куда-то мне в грудь.

– Это был хороший вечер, – продолжаю примирительно, – давай не будем портить.

– Мы всегда все портим.

– Я. Наверное, ты имела в виду, что это делаю я.

Она издает глухой смешок и следом сообщает:

– Мы оба.

Айя, как всегда, уступает мне. Обнимает в ответ, и мы замираем в этой жаркой южной ночи. Поймав момент душевного спокойствия, я думаю, что это лучшее лето в моей жизни.

Но потом мы все же отстраняемся друг от друга и заходим на территорию виллы, старательно выдерживая дистанцию. Так, как будто просто дружим. Долбаные брат с сестрой.

На первом этаже горит приглушенный свет, но мама обычно всегда оставляет его, когда мы поздно возвращаемся. Дом молчит. Наверное, родители все-таки спят. Но, когда мы идем к лестнице, с кухни раздается папин голос:

– Мирон. Зайдешь?

Прикусив губу, с сожалением смотрю на то, как Айя машет мне рукой и начинает подниматься на второй. Врать не буду, я планировал украсть у нее еще один поцелуй перед сном. А вместо этого меня ждут душные нравоучения. Провожаю взглядом ее кружевные шорты, вздыхаю и иду к отцу. Он стоит у холодильника, в каждой руке по лайму. Он говорит:

– Смотри что умею.

И начинает жонглировать. Я закрываю рот рукой, но даже через ладонь прорывается мой смех. Качаю головой:

– Ты бы хоть третий взял для приличия.

– Не, – папа цокает, – тремя не умею.

– Ты за этим позвал?

Он ловит яркие цитрусы на этот раз одной ладонью и демонстрирует их мне:

– Как насчет текилы?

– Не против, – пожимаю плечами.

– Возьми рюмку, пойдем у бассейна посидим.

Я понуро киваю и делаю, как велено. Я бы с удовольствием обсудил курсы по жонглированию в клоунском училище, но все-таки лекции о моем поведении не избежать. Мы выходим из дома и садимся в плетеные кресла за столик. Подсветка в бассейне не выключается даже ночью, поэтому вода практически светится. И я вдруг думаю – почти так же ярко, как белая одежда на загорелом теле Айи.

Папа наполняет стопки, берет маленький нож и нарезает лайм тонкими дольками. Кислый запах щекочет рецепторы, и рот наполняется слюной. Разумеется, я снова провожу параллель – как от близости Даяновой.

Откидываюсь на спинку и тяжело вздыхаю. Когда звал ее занозой, не думал, что она в действительности пролезет мне под кожу.

– Ты знал, что Айдар хотел стать пожарным? – спрашивает вдруг папа.

– Кажется, нет. Типа в детстве? Вы же вместе учились на юридическом.

– Да, это его отец грезил, чтобы сын был юристом. Безопасно, достойно, прибыльно. Так ему казалось.

Закинув руку на стол, я задумчиво прокручиваю рюмку.

Говорю:

– Видишь? Родители не всегда бывают правы.

Папа молча кивает несколько раз подряд. Потом произносит с сожалением:

– Когда отец умер, Айдар хотел отчисляться. Мучился, вроде как все равно против его воли идет, но решение такое принял. Мы это обсуждали тогда. В машине.

Он салютует своей текилой мне в воздухе, выпивает, даже не поморщившись, закусывает лаймом, и только тут кривится от кислоты.

Следую его примеру и задумчиво обкусываю горькую корку. Папа не очень любит говорить об аварии, да и для меня эта тема неприятная, к тому же я не понимаю, куда он ведет. Я думал, он начнет сразу с того, что я говнюк и не должен портить нежную девочку.

– Знаешь, как нас нашли? – снова начинает отец излишне бодрым тоном. – Железная балка прижала одну его ногу, раздробила другую и воткнулась в мою, мы были как шашлык на шампуре. Так вот Айдар стянул мое бедро ремнем, а свое перевязал футболкой, больше ничего не нашел.

– Ты ему позволил? – спрашиваю с сомнением.

Эти подробности я слышу впервые и не верю, что он мог согласиться на такое.

Качает головой:

– Я вырубился. А он нет.

– У тебя была травма головы, это нормально.

– Да, я понимаю…Но все же. Любопытно, да? Не то чтобы это стало решающим фактором в плане наших травм, конечно, нет. Но он в первую очередь подумал обо мне.

Пожимаю плечами и сам наполняю рюмки, тут же опрокидывая в себя обжигающую жидкость.

Произношу хрипло:

– Ты не виноват. Ни на законодательном уровне, ни по моральным соображениям. Вы же по суду как потерпевшие проходили. И что с того, что выключился? Как будто ты мог это регулировать.

Игнорируя мою тираду, он качает головой и говорит будто сам себе:

– Удивительный человек Айдар. Удивительный. Я думаю, Айя во многом на него похожа. Такой же характер.

– Пап, к чему это все?

– Я много думал. Вот пошел бы он в МЧС, людей из огня спасал, и был бы целый. А тут послушал отца, юристом хотел стать, и вдруг без ноги.

– Да какая разница? – я начинаю немного раздражаться. – Любому на голову может упасть кирпич. Вон, мама не юрист и не пожарный, а тоже чуть не умерла. Просто собственное тело может обернуться против тебя.

– Ты поэтому так злился на Айю?

– Что? – переспрашиваю, округлив глаза.

– Мне всегда хотелось думать, что ты не просто по-детски ревнуешь. А что рано понял хрупкость человеческой жизни, и тебе нужно все наше время, потому что его может быть очень мало.

– Красиво звучит.

– Мне так психолог объяснил, – отец усмехается, – не такими словами, конечно, но смысл, я вроде бы правильно уловил.

– Ты ходил к психологу? – подаюсь вперед, упираюсь локтями в свои колени.

Он отмахивается:

– Это неважно. Я просто хотел сказать…Делай, как знаешь, сын. Только ты помни, что это действительно исключительной породы девочка. И мы ее любим, как свою. Она наша и есть. Твоя мама говорит, чтобы я не лез…А я и не лезу. Просто, – он перегибается через стол и указательным пальцем стучит мне по лбу, – думай. И поступай, как мужчина. Я старался именно так тебя воспитать.

Глава 34

Айя

Мирон ведет себя странно. Его взгляды я уже знаю, они по-прежнему очень откровенные, но теперь все чаще задумчивые. Мы общаемся на хорошей ноте, но он больше не старается обнять меня или поцеловать, а все касания кажутся какими-то несмелыми и мимолетными. Мне осталось всего пара дней на Кипре, и я очень стараюсь ими насладиться, но эта перемена поведения меня сильно тревожит. Я так старалась обозначить свои личные границы, думала, что мне нужно либо все, либо ничего. И, наверное, это правильно.

Но по факту я, лишенная физической ласки Андропова, чувствую себя брошенной и какой-то потерянной.

Так и знала, что будет больно. Поэтому, когда мне пишет Ваня и спрашивает, когда я прилетаю, отвечаю ему с каким-то мстительным удовольствием. Я прошу меня не встречать, он говорит, что не собирался, и я чувствую, что это вранье. Моя совесть вроде бы чиста, но если увижу его по прилету, буду только рада, потому что мы с Андроповым возвращаемся одним рейсом. Если будет ревновать, пусть.

В один из дней мы встречаемся на пляже с Подрезовыми, и я фотографирую их на пленку. Они такие счастливые, искренние и темпераментные, что я испытываю неподдельное счастье и даже азарт, когда ловлю их в кадр. Снимаю на Яшику, которую мне подарил Мирный. Не уверена, что все будет хорошо при проявке, но мне слишком хотелось испытать ее в деле.

Следом в мои два объектива попадают тетя Алина и дядя Стас. Они, на контрасте с предыдущей парой, кажутся монументально нежными. Каждое их касание фонит глубоким уважением и тем не менее необходимостью.

А потом, не сдержавшись, я фотографирую Мирона. Он сидит в паре метров от меня на песке. Волосы выгорели и ложатся мягкими светлыми волнами, когда он опускает голову. Кожа загорелая, мышцы четко очерчены, все его тело выдает какую-то природную силу и стремление к доминированию.

Когда Андропов подставляет лицо солнцу, я снова нажимаю на кнопку спуска затвора. Хочу запечатлеть его таким красивым и расслабленным. На излете лета, которое точно навсегда мне запомнится.

Из-за характерного щелчка фотоаппарата он открывает глаза и сразу нацеливает на меня прямой взгляд. Из-за него хочется то ли незамедлительно раздеться, то ли бежать на другой конец света, чтобы спастись.

Помедлив, я прячу камеру в сумку и на четвереньках подбираюсь ближе к Мирону.

Сажусь прямо на белесый нежный песок, и начинаю закапывать собственные ступни, подтянув колени к груди. Получившуюся горку прихлопываю ладонями. И, чуть подняв ноги, наблюдаю, как молниеносно мелкие песчинки устремляются вниз.

Потом наконец решаюсь взглянуть на Андропова. Он смотрит в ответ с фирменным прищуром. Его уголки губ едва заметно дергаются. Мне кажется, что природа изогнула их вверх для того, чтобы всем было ясно: у этого парня самая обаятельная улыбка в мире. Даже когда он ее не показывает.

Он спрашивает:

– Балуешься?

Пожимаю плечами:

– Песок приятный на ощупь.

– Хочешь, закопаем тебя? Оставим только голову, – улыбается хитро.

Закатываю глаза:

– Ага, а откапывать меня опять будет Антон? Как в детстве?

Андропов отводит взгляд и качает головой. Произносит, как мне кажется, с сожалением:

– Да, этот парень за мной всю жизнь косяки исправляет.

Я протягиваю руку и, коснувшись кончиками пальцев его плеча, легонько толкаю. Сообщаю примирительно:

– Да ладно тебе. Подумаешь, Подрезов один раз не дал тебе меня утопить и один раз – закопать.

Переглянувшись, оба смеемся. Он, откинув голову, хохочет в полный голос, я прикладываю ладонь к глазам и не могу унять собственное веселье.

– Удивительно, что ты выжила, – сообщает мне, успокоившись, – я козлил по-страшному.

Я приподнимаю плечи в неопределенном жесте, а Мирный продолжает:

– Честно говоря, в тот раз я страшно испугался. Когда забрал у тебя надувной круг. Я думал, что люди кричат, когда тонут, подают сигналы. Ты же уходила под воду…

– Молча, – заканчиваю за ним.

– Да. Хорошо, что Резкий это знал. Прости меня.

Наши взгляды соединяются, тянутся друг другу, как тонкие нити, которые, переплетаясь, становятся крепче.

Сглотнув, я киваю:

– Я не злюсь. Но, если тебе это важно, то я давно тебя простила.

Андропов кладет ладонь на песок и медленно движется к моему бедру, оставляя позади борозду. Коснувшись пальцами кожи, он замирает.

Говорит:

– Ты бы охренела, Ай, если бы в голову ко мне залезла.

– Ты бы тоже, – признаюсь искренне.

– Пойдем искупаемся?

Улыбаюсь:

– Мои осьминоги остались на вилле.

– Это хорошо.

Мирон поднимается на ноги первым и протягивает мне руку. Поясняет:

– Это значит, что я смогу совершенно легально к тебе прикасаться, в рамках поддержки неопытного пловца.

Я вкладываю свою ладонь в его, но, когда встаю, он не отпускает. И я спрашиваю:

– Как сейчас?

– Вроде того.

– А остальные прикосновения запрещены на территории Кипра?

– Ну, как тебе сказать, – он подмигивает, – если б были прям запрещены, сидеть мне в тюрьме тогда.

– Ты сказал, что козлил тогда, – я смотрю на наши соединенные руки, моя в песке, его сухая, – но мне гораздо важнее, чтобы ты не делал этого сейчас.

– Я стараюсь, – отвечает тихо, но твердо.

И тянет за собой к воде. Я стараюсь не смотреть ни на родителей, ни на Подрезовых. Просто держусь за ладонь Мирона и надеюсь, что это тот случай, когда большое путешествие начинается с маленьких жестов.

Мы заходим в море в стороне от остальных. Барахтаемся на мелководье, я плаваю пока неловко и дергано, как лягушка в эпилептическом припадке, но Мир мне помогает, то вовремя поддержит ладонью под животом, то рассмеется над тем, как у меня ноги тонут и поддразнит:

– Давай, Айя, красивая же попка, поднимай повыше.

– Андропов! – начинаю возмущенно, но конец его фамилии тонет в бульканье, когда я черпаю ртом Средиземное море.

Отфыркиваюсь и высовываю язык, скривившись от соли. Мирный снова смеется, но больше плавать меня не заставляет, я обхватываю его за шею, и он катает меня на спине.

Я сообщаю самодовольно:

– Представлю, что ты мой личный дельфин.

Он делает поворот и плывет вдоль берега в другую сторону.

Отвечает:

– Знала, что они не спасают людей? Они играют. И могут подтолкнуть не только к суше, но и в другую сторону.

– Ой, не будь занудой, Мир! Все я знаю, – подтягиваюсь ближе и устраиваю подбородок у него на плече, – просто надеюсь, что ты тот дельфин, который не позволит утонуть.

Глава 35

Я давно поняла, что везти пленки непроявленными – это большой стресс. Ты всегда имеешь дело не со строгими правилами, потому что ручной досмотр допустим в таких случаях, но важнее всего человеческий фактор. А языковой барьер – отвратительный помощник.

В отпуске я иногда отдавала их на проявку или брала в аренду даркрум в лаборатории. Но в этот раз у меня с собой набор для разработки пленки. Я периодически пользуюсь таким, но все равно нервничаю, условия походные.

На тумбе с встроенной раковиной я тщательно расставляю химические бутылки и мерную посуду. Рядом кладу перчатки и термометр, ближе всего располагаю кассеты и специальную катушку. «Яшика» тоже со мной, но ее я решаю оставить напоследок, как самое непривычное для себя.

Потом щелкаю выключателем и тщательно прокладываю щель под дверью полотенцем. В остальном она прилегает плотно и свет не пропускает.

С минуту жду, когда глаза привыкнут к кромешной темноте, но все равно ни черта не вижу. Отлично, это мне и нужно. По памяти аккуратно двигаюсь к раковине, выставив руки вперед.

Отсчитываю пять кассет, беру самую правую и перематываю на первую «улитку». С каждой следующей мне становится проще, и я чувствую, как нервозность отпускает, а пальцы двигаются все легче. Ощущаю себя практически волшебницей. Ну кто в здравом уме скажет, что это не магия?!

В груди зарождается теплое ощущение трепета и всеобъемлющей радости, которое выскакивает наружу тихим смешком.

Я складываю спирали в специальный бачок, фиксирую сверху воронкой и начинаю тщательно закручивать крышку. На втором обороте я вдруг слышу, как опускается ручка, и дверь распахивается. Ванную заливает светом, а я, торопливо прокрутив крышку до упора, ору:

– Ты с ума сошел?!

Сердце колотится в бешеном ритме, а я судорожно прижимаю к себе высокий черный бачок.

Мирон рослый, широкоплечий и накачанный. Его лицо, несмотря на волнистые длинные волосы и пухлые губы, все равно выглядит брутальным, но в этот момент…боже, в эту секунду, честное слово, он похож на обиженного ребенка.

Я понимаю, что было невероятно тупо подготовить все так тщательно и забыть просто запереть замок, и виновата в этом сама, но, разогнавшись, все равно кричу:

– Пять пленок! Пять пленок чуть не угробил! Нужна полная темнота, а он вламывается, нормально?!

Последнее театрально выдаю куда-то в стену, как будто ищу поддержку у зрителей. Какое-то короткое мгновение Андропов смотрит на меня обескураженно, а потом делает шаг в ванную и закрывает за собой дверь.

– Совсем ополоумела? – интересуется грубовато.

И, судя по тому, как исчезает полоска света, он возвращает полотенце на место. Нас окутывает темнота.

Я прочищаю горло и произношу сдавленно:

– Так…это не работает. Если бы ты засветил пленки, нельзя просто закрыть дверь и откатиться обратно.

– Но я же не засветил?

– Нет, – отвечаю тихо.

Я все еще крепко прижимаю к себе бачок, но фокус моего внимания определенно смещается. Мне кажется, что все волоски, даже самые мелкие, по всему моему телу поднимаются дыбом. Кожу покалывает, а во рту пересыхает.

– Закрываться не пробовала? – спрашивает Мир, и я нервно дергаюсь.

Он все еще где-то у входа, но, судя по звуку, поменял местоположение.

– Я… – глотаю слишком много воздуха и давлюсь им, – я забыла. Извини, что накричала.

Он молчит, и я неосознанно начинаю пятиться. Огибая тумбу, на носочках двигаюсь назад до тех пор, пока не утыкаюсь в стену.

– Что готова сделать, чтобы я тебя простил? – спрашивает Андропов, и голос его приобретает какие-то особые низкие и хрипловатые ноты.

Я молчу. Если отвечу, он поймет, где я стою. В этой кромешной темноте, в запертом помещении, рядом с парнем, к которому чувствую так много, я внезапно пугаюсь. Волнуюсь настолько сильно, что то ли трясусь, то ли просто вибрирую. Вжимаюсь спиной в гладкую плитку еще плотнее, когда слышу:

– Айя…Я тебя чую.

Он звучит уже значительно ближе и, несмотря на то, что ванная большая, Мирон действительно безошибочно движется в мою сторону. И я вдруг на физическом уровне чувствую его азарт. Он охотится. А мне некуда бежать.

Его приближение я ощущаю всем телом. Мне на макушку капает раскаленный металл, который тяжело и стремительно ползет по моим венам и артериям с единственной целью – закрутиться болезненным вихрем внизу живота.

Остановившись в паре сантиметров, словно видит во тьме все так же четко, как кот, Андропов шепчет:

– Марко.

И я выдыхаю вместе с голосом всю свою нервозность:

– Поло.

Склонившись надо мной, Мирон скользит губами от виска по щеке. Одновременно с этим забирает бачок с пленками у меня из рук и ставит его куда-то позади себя. Какими-то задворками сознания я удивляюсь тому, как он ориентируется в пространстве. Даже собираюсь спросить, как ему это удается. Но вместо этого мы резко подаемся навстречу друг другу, сокращая и так ничтожное расстояние. Я закидываю руки Миру за шею, а он подхватывает меня под ягодицами и, отрывая от пола, целует в губы.

Дорвавшись, совсем не нежничаем. Он жестко сжимает пальцы на моей коже, я ладонями зарываюсь в его волосы и оттягиваю их. Помещение заполняется нашим сорванным дыханием, звуками глубоких влажных поцелуев и тихими стонами.

Сместившись в сторону, Андропов приземляет меня задницей на холодную столешницу тумбы. Тут же нетерпеливо двигает вплотную к себе, я в ответ жмусь к нему отчаянно. Что-то за моей спиной падает, кажется, это бутылка с химикатами для проявки. Но впервые в жизни мне на это плевать.

Я так сильно его хочу в этот момент, что даже не думаю о том, чтобы остановиться. Наоборот, нащупав край футболки, тяну ее наверх. Отрываюсь от губ Мирона только затем, чтобы шепнуть:

– Помоги мне.

Он послушно поднимает майку, ныряет в горловину, снова нападает на меня жестким поцелуем, который граничит с яростью.

А потом говорит мне прямо в губы:

– Ай…Ай, тише, дай секунду.

– Зачем? – дышу тяжело.

Андропов прижимается своим лбом к моему, лицо обхватывает ладонями. Давит так сильно, как будто хочет наши кости раскрошить.

Шепотом произносит:

– Я влюбился.

– Что? – искренне недоумеваю.

Слова с диким опозданием достигают моего мозга, видимо, потому что сильно плутают по пути. Неудивительно, ведь все мои мозговые клетки мигрировали из черепной коробки, это совершенно точно.

– Ты заноза, – выдыхает мне в ухо, трется своей щекой об мою, – у меня под кожей. Забралась в голову и свела с ума.

Поворачиваюсь так, чтобы коснуться его лица губами. Потом трясу головой и бормочу бессвязно:

– Я не верю, Мир, так не может быть.

– А ты?

– Что? – снова спрашиваю на автомате, хотя совсем не понимаю смысл вопроса.

– Скажи, что я тебе нужен.

Я резко подаюсь вперед, прижимаясь к его губам. Облизываю, прикусываю, стоны свои даже не стараюсь затормозить.

Скрестив ноги за спиной Андропова, стараюсь спаяться с ним в одно целое. Когда совпадаем самыми чувствительными точками, друг другу в рот тяжело выдаем эмоции голосом.

– Только ты всегда был мне нужен, – сдаю самую главную тайну своей жизни, даже не думая о последствиях.

Мирон же заводит руки за спину и начинает путешествие по моим ногам кончиками пальцев. От самых ступней и дальше, до колен. Их, как и в прошлый раз, обводит по кругу. А потом ведет по моим бедрам уже ладонями, вплотную прижав их к коже.

Целует, так божественно приятно целует. В темноте я не понимаю, где он коснется меня в следующую секунду, и мне начинает казаться, что его руки везде. Гладят, сдавливают, дразнят.

Потом одной рукой Андропов скользит мне на затылок и сжимает волосы в кулак неожиданно жестко. Отводит мою голову в сторону и целует в шею.

– Мир… – задыхаюсь, – следы останутся.

– Пусть, – высекает, пока ведет носом по моей скуле, – все должны знать, что ты моя.

– А я твоя?

– Да.

Подается ко мне бедрами и одновременно обхватывает ягодицы, прижимая к себе. Я почти скулю от удовольствия.

Мирон берется за край моей футболки и спрашивает:

– Я сниму?

– Да…

Медленно поднимаю руки вверх и чувствую, как ткань скользит по моей коже вместе с холодными мурашками.

Сразу же прижимаюсь грудью к Андропову и тихо сообщаю:

– Я тебе доверяю.

Он смеется тихо:

– А я бы себе не доверял.

Чуть отстранившись, он гладит меня всю. Плечи, спину, от живота движется к шее. Задержавшись на груди, снова опускается ниже.

А потом, сгребая в кулаки ткань моих шорт, Мирон утыкается лицом мне в шею и выдает какой-то утробный разочарованный звук. Я бы сказала, что почти рычит.

И медленно проговаривает, словно через силу:

– Я сейчас выйду. А ты оденешься.

Растерявшись, я прикладываю руки к обнаженной груди. Меня не видно, но я все равно чувствую себя уязвимой и потерянной.

Поэтому у меня вырывается идиотский вопрос:

– Ты меня не хочешь?

Андропов обнимает меня за плечи и бережно прижимает к себе. Пристроив мою голову у себя на плече, гладит по волосам. И произносит тихо:

– Хочу невероятно сильно. Но еще больше хочу, чтобы в этот раз все было по-другому.