Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 41

Мирон

– Показать тебе мою спальню? – интересуюсь с двусмысленной ухмылкой, когда мы заходим домой.

У меня в руках бумажные пакеты с едой из ресторана, их как раз привезли и оставили под дверью к нашему приходу.

Даянова ставит у порога босоножки, в которых ее ноги выглядели просто километровыми. Если бы не повел себя как придурок, мог любоваться этой картинкой весь вечер. Но забега по лестницам моя Ай не выдержала, домой приехала босиком.

Разгибаясь, она смотрит на меня с вызовом и выгибает бровь:

– Может, я тебе свою покажу?

– У меня телек больше, – качаю головой, – можем произвести замеры.

Скинув кроссы, сразу направляюсь к себе, свободной рукой на ходу расстегивая рубашку. Хочется избавиться от нее, как от удавки, хотя она даже не до конца застегнута.

Даянова с плохо скрываемой иронией в голосе восклицает:

– Идем в спальню, бери линейку? Вот это развлечения! Свидание мечты, Андропов.

Ржу так искренне, что едва не роняю пакеты на пол. Кажется, напряжение наконец нас отпустило.

– Я схожу в душ, ладно?

Когда поворачиваюсь к Айе, замолкаем оба. Я смотрю за тем, как она выставляет ногу, держа ее на весу, и перебирает пальчиками с темным лаком. Ощупываю взглядом тонкую щиколотку, двигаюсь к колену и старательно изучаю стройное бедро. Платье короткое и узкое, позволяет мне увидеть все изгибы ее фигуры.

Но потом замечаю, что и Даянова пялится на меня. Рубашку я успел расстегнуть, и ее глаза нацелены на участок моей голой кожи.

– В душ? – повторяю эхом.

Сглотнув, Айя моргает и отводит взгляд. Обняв себя руками, очевидно, пытается разбавить накал нашего притяжения шуткой:

– Да, я замарашка. Так бывает, если гуляешь без обуви. И хочется переодеться.

Кинув еду прямо на кровать, я приближаюсь к Даяновой крадучись. Спрашиваю тихо:

– Могу поцеловать замарашку, пока она в этом платье?

– У тебя была такая возможность, – пятится, сохраняя дистанцию между нами.

Пока не врезается в откос двери. Пользуясь заминкой, догоняю и, обняв Ай за талию, прижимаю к себе. Оба задыхаемся, но я все равно тороплюсь сорвать с ее губ поцелуй. Мягкими волнами по телу распространяется тепло. Мы так много целовались за эти дни, что я должен был либо привыкнуть, либо сдохнуть от целибата, так мне всегда казалось. Но вот еще одно откровение: эта девушка для меня важнее всего. Старых привычек, сиюминутных желаний, страха перед неизвестностью и неудачей. А каждый новый поцелуй – еще более приятный, чем предыдущий.

Отстраняясь, давлю ладонями в ее бедренные косточки. Говорю:

– Иди, – а когда она выходит в коридор, окликаю, – Ай?

– М?

– Красивое платье. Наденешь его как-нибудь еще? Обещаю не козлить.

Она смеется и бросает через плечо:

– Заманчиво!

Скользнув взглядом по ее фигуре, отворачиваюсь. Сам переодеваюсь в домашнее, натянув шорты и футболку. Потом достаю контейнеры с едой, раскладываю их на постели, прислушиваюсь к тому, как шумит вода в ванной.

Помешкав, торопливо забираю из спальни родителей несколько свечей, которые любит мама. Составив их на стол, зажигаю. Нервничаю. Чувствую себя дебилом, если честно. Нужно было внимательнее смотреть романтические киношки Даяновой, может, придумал бы что-то менее банальное.

Выключив свет, оцениваю обстановку. Романтик на минималках, конечно…

– Ого, – раздается за моей спиной.

Дернувшись, оборачиваюсь. На автомате оправдываться начинаю:

– Это не панорамный вид на город, но…

– Мне нравится, – перебивает.

Айя подходит и, положив ладони мне на грудь, тянется за поцелуем. На ней легкие шорты и майка, прикид такой же домашний, как и мой, но заводит не меньше, чем узкое платье. Волосы около шеи влажные и едва заметно вьются. Она пахнет чистотой и нежностью.

Мазнув по ее губам, я прижимаюсь к щеке. Финалю этим целомудренным прикосновением в попытке передать свое отношение.

– Запрыгивай, – делаю приглашающий жест рукой, – у нас пикник.

– Кино выбираю я?

– Да. Не уверен, что смогу сегодня проникнуться кадрированием, но можем и Терренса Малика глянуть.

– Ты запомнил?

– Для девочки, которая утверждает, что была влюблена в меня с детства, ты слишком часто удивляешься тому, что я не тупорылый идиот.

Я залезаю в постель, открываю первый контейнер. Бросив взгляд на Даянову, замечаю ее смущение.

Говорю мягко:

– Ты красивая, Ай, и мне все время тебя хочется. Но слушать я тоже умею. И, если тебе неловко, могу не упоминать историю наших взаимоотношений. Но ты, вроде как, сама призналась, я тоже пытаюсь к этому привыкнуть.

– Нет, все нормально.

Она устраивается рядом со мной, открывает коробку с пиццей, наклоняется над ней, чтобы вдохнуть аромат.

Тянет:

– М-м-м, пахнет очень вкусно.

С трудом отрывая глаза от Даяновой, киваю. Спрашиваю:

– Так что там с фильмом?

Щелкая пультом, она все время отвлекается, стараясь отделить куски пиццы друг от друга. Когда наконец получается, передает один мне, подбирая пальцами сыр, который тянется следом.

– Смотрел этот? Джейк Джилленхол и Конор Макгрегор.

– Серьезно? – фыркаю, – самая неожиданная компания. Подожди, это не ремейк?

– Да, вроде того.

– Кажется, я помню оригинальный. Родители выставляли нас за дверь минут через пятнадцать от начала.

Айя смеется и пальцами берет из салата кусочек осьминога. Подаваясь ко мне, сообщает доверительно:

– Я потом его посмотрела. Слишком много голых сисек для неокрепшей детской психики.

Несколько раз игриво приподнимаю брови:

– Как думаешь, это могло на меня повлиять?

– Почти уверена!

Мы включаем фильм, едим, много смеемся. Каждый раз, когда Джилленхол скидывает рубашку, Даянова одобрительно взвизгивает, а я делаю вид, что сейчас выключу.

Ворчу:

– Он же серьезный актер! А как же кадрирование, Ай?!

– Не будь занудой, смотри в какой он форме.

А когда в кадре появляется голый зад Макгрегора, я пародирую девчачий визг, и Айя смеется до слез. Финал досматриваем, лежа в обнимку. Ее голова лежит у меня плече, стройная нога перекинута через мое бедро, мое сердце – сдается. Я ощущаю такую пронзительную нежность, что она отзывается физической болью в висках и в грудной клетке.

Когда мой телефон вибрирует от нового сообщения, шарю рукой, чтобы найти его. Глянув на имя отправителя, пару мгновений сомневаюсь. Не глупо ли то, что я собираюсь сделать? А потом все же открываю видеофайл и молча показываю экран Даяновой. Отвлекаясь от зрелищной драки в фильме, она сосредоточенно смотрит то, что я показываю. Потом мягко отводит мою руку в сторону, говорит:

– Не стоило. Я тебе верю.

– Ты сказала, что сегодня с этим было сложно. Я знаю управляющего, Амир всегда легко подкидывается на просьбы. Ему тоже не понравилась сцена, он свой персонал воспитывает.

– Ее же не уволят?

Пожимаю плечами:

– Не наше дело.

– Не хотелось бы, чтобы из-за меня… – Айя приподнимается на локте и нацеливает на меня серьезный взгляд, – давай так. Ты сказал, что любишь, и я тебе верю. Отсюда и до бесконечности. Тебе не нужно доказывать. Просто, если что-то изменится, скажи мне.

– Что изменится?

– Если перестану быть интересной, если захочется других, – начинает она перечислять.

Обхватив ладонью ее затылок, целую в губы. Так, чтобы замолчала. И чтобы перестала думать о том, что могут быть какие-то другие.

Оторвавшись друг от друга, к разговору больше не возвращаемся. Досматриваем кино, потом просто нежимся. Переплетаем пальцы, гладим друг друга. Деревянный фитиль в какой-то из свечей приятно потрескивает, а комнату вдруг почему-то наполняет аромат кондитерской.

– Пахнет булочками, да? – спрашивает Даянова почти шепотом. – Наверное, это свечи.

– Или просто рядом со мной лежит самый сладкий круассанчик, – подмигиваю, от чего она заходится хохотом.

– Фу, Андропов, какой пошлый подкат!

– Ты еще пошлых подкатов не видела. Показать? – посмеиваюсь тоже.

– Попробуй.

Подложив под голову локоть, устраиваюсь на боку, любуюсь своей девушкой. Убираю ее черные волосы за плечо, веду пальцами по ключицам.

Говорю:

– Мы были на море, когда я первый раз подумал, что ты красивая. На тебе было белое платье с бантом, – едва ощутимо касаюсь ее груди, – вот тут. Подул ветер и приподнял подол.

Я опускаю руку и дотрагиваюсь до бедра Айи, обозначая, сколько тогда увидел.

Помолчав, продолжаю:

– Мне стало неуютно от того, что я почувствовал.

Ее дыхание становится глубже, взгляд подергивается легкой дымкой. Она ловит мою ладонь, чтобы теснее прижать к своей коже и заставить двинуться выше, под кромку домашних шорт.

Говорит:

– Это не пошло. Это трогательно.

– Да? Постоянно путаю, – хмыкаю тихо.

– Сколько нам было?

– Мне пятнадцать, тебе, наверное, едва исполнилось тринадцать. Ты казалась мне маленькой. И вообще все это было…неправильным. И пугающим.

– Я больше не маленькая, Мир.

В темных раскосых глазах я вижу решимость, которой во мне самом становится гораздо меньше. Понимаю, к чему все идет, поэтому, тяжело сглотнув, выдаю сипло:

– Нам…не обязательно торопиться.

– Это же не расписание поездов, – Даянова двигается ближе, оставляет поцелуй у меня между ключиц, и заключает тихо, – это правильный темп. Я так чувствую.

Зеленый свет по всем фронтам. Но мне уже не хочется с пробуксовкой срываться с места. Напротив, я обращаюсь в новичка, который старательно припоминает все правила дорожного движения.

Целую Айю нежно, раздеваю бережно. На нижнем белье, конечно, подвисаю. Тот самый комплект, который однажды свел меня с ума. Вроде бы, в прошлой жизни. Перевернув ее на спину, наклоняюсь, чтобы поцеловать через тонкое розовое кружево.

Помогаю избавиться от моей футболки, ради возможности соприкоснуться не только горячей кожей, но и уязвимыми душами.

Мы друг с другом искренние, максимально открытые, по-хорошему неловкие. Ай дрожит, я внезапно путаюсь, когда лезу в тумбочку у кровати. Медлю, проговаривая про себя, что она должна быть готова. Во всех смыслах. Но у меня мысли рассыпаются, тело потряхивает то ли от напряжения, то ли от предвкушения, то ли банально от нервов. Вдруг думаю: что, если ей не понравится?

Но сам чувствую, что такого быть не может. Не потому, что я такой классный, конечно, нет. Мы влюблены, мы слишком увлечены друг другом. Айя отзывается на каждое движение, стонет тихо, выгибается подо мной нетерпеливо. И я наконец решаюсь.

– Мирон, – шепчет через мгновение, крепко обнимая меня за шею и напрягаясь.

– Больно?

– Больно…

– Остановиться?

– Нет, – мотает головой, – все в порядке.

Приподнимаюсь на руках, чтобы посмотреть ей в глаза.

Говорю твердо:

– Это последний раз, когда я делаю тебе больно, Ай, клянусь.

– Хорошо, – улыбается, – я люблю тебя.

Мне чудится, что мышцы почти звенят от напряжения, а сердце молотится в ребра отчаянно, разгоняя по телу кипящую кровь. Меня топит всеми эмоциями сразу, когда начинаю двигаться, а моя девочка доверчиво льнет ко мне и целует в висок, собирая губами выступившую испарину.

Обхватив ладонью ее лицо, выдыхаю в рот бездумно:

– Моя.

И это осознание намного лучше, чем секс.

Глава 42

Айя

Мы уже просыпались в одной постели, но тогда наши отношения так штормило, практически до тошноты. А я мечтала о том, что однажды пробуждение будет другим – с ощущением, что мы вместе по-настоящему. Но это утро тоже выходит далеким от идеала.

Выныриваю из глубокого сна, потому что слышу какие-то посторонние звуки. Хлопок двери, шум, приглушенные разговоры. С трудом открываю глаза. В комнате опущены глухие блэк-аут шторы, и я понятия не имею, сколько сейчас времени.

Практически сразу проваливаюсь в панику. Родители Андропова разве не должны были вернуться вечером?!

Прижимая к груди одеяло, шепчу:

– Мир…Мирон!

– А? – он щурится.

– Твои вернулись.

– Что?

– Что слышал, – шиплю, свободной рукой пытаясь пригладить волосы.

Мне уже не спастись, конечно. Наша одежда разбросана в хаотичном порядке по комнате, включая мое нижнее белье. Бешеным взглядом курсируя по полу, я вижу свой бюстгальтер и шорты на полу, местонахождение остального – загадка.

Даже если успею одеться, все равно выскочу из спальни Андропова с виноватым взглядом и красными щеками, они сразу все поймут. А простыни?! Крови было не много, но следы все равно остались, помню, что мы хотели перестелить, но уснули.

– Боже, Ай, – стонет Мир, откидывая одеяло и совершенно не стесняясь своей наготы, – что за паника? Они все равно узнают.

– Но не так же!

Кутаюсь в одеяло и зажмуриваюсь крепко. Черт, вот бы испариться! Щеки от стыда так пылают, что этот очаг возгорания должен и все тело занять. Все еще не открывая глаз, слышу, как Мирный надевает что-то и выходит, прикрыв за собой дверь.

Из коридора раздается его глухой голос:

– Привет! Вы же в пять должны были прилететь?

– Родной! Разбудили? Мы и прилетели в пять. В пять утра.

– Я думал, вечера. Не шумите, Айя спит, – просит абсолютно будничным тоном.

Застываю, пока все они в коридоре молчат. Вся обращаясь в слух, старательно ловлю все звуки, какие только могу разобрать.

Тетя Алина послушно понижает голос, и я скорее догадываюсь, чем слышу, как она спрашивает:

– У себя?

– Нет, – отвечает Мирон просто, но тем не менее твердо, – у меня.

Короткая пауза успевает вытянуть из меня душу. Конечно, мы оба уже взрослые. Ну, как минимум – совершеннолетние. Но в этом доме я всегда буду ребенком, даже через двадцать лет, и я понятия не имею, как себя вести теперь.

– Стас, пойдем-ка выпьем кофе.

Отец Мирона интересуется, кашлянув:

– Надеюсь, ты имеешь в виду на кухню?

– Нет. Хочу раф из кофейни внизу. Давай, угости жену.

Дальше слышу какую-то невнятную возню. Куда-то передвигаются чемоданы, а голоса удаляются и, судя по тональности, немного спорят. Тетя Алина и так давно завоевала мое сердце, но в этот момент я окончательно понимаю, что она мне намного ближе собственной матери. Наконец открываю глаза и упираюсь взглядом в потолок. Расслабляюсь.

– Они ушли, – сообщает Андропов, возвращаясь.

– Я слышала. Твоя мама…

– Очень чуткая, я знаю.

Он ложится рядом и обнимает меня через одеяло, крепко прижимая к себе. Целует в волосы.

Спрашивает:

– Как себя чувствуешь?

– Хорошо, – бормочу смущенно.

На самом деле где-то внизу живота тянет и ноет, но это физиология, которой я пока стесняюсь делиться. А, кроме этого, мне действительно – хорошо.

– Я тебя люблю, Пантера, – Мирон находит мою шею и целует нежно.

Смеюсь счастливо:

– Боже, никак не привыкну слышать это от тебя, – и добавляю поспешно, – конечно, я тебя тоже.

– И мне это слышать непривычно.

– Нам нужно будет поговорить с твоими родителями, да? – спрашиваю обреченно.

– Не переживай, они точно не будут против.

– Знаю. Просто…Все меняется.

– Ничего не меняется, Ай. Мы по-прежнему одна большая очень странная семья.

Высовываю руку из-под одеяла и наугад бью его куда-то по плечу. Ворчу:

– Сам ты странный.

– А я здесь са-а-амый странный, не буду даже пытаться спорить. Но я уверен, что в роли моей девушки мама полюбит тебя еще сильнее.

– Да, но…наверняка они были не готовы к тому, что мы…ну, спим вместе.

– Вообще-то мы не просто спим. Мы в от-но-ше-ни-ях! – проговаривает по слогам и запечатывает конец фразы поцелуем.

Из легкого он быстро становится глубоким и чувственным. Инстинктивно выгибаясь, я слишком поздно соображаю, что на мне ничего нет.

– Мир…

Он тут же отстраняется и касается губами моей переносицы. Говорит мягко:

– Не бойся. В отношении тебя выдержка всегда была в приоритете.

Нахожу его взгляд и фыркаю. Решаю уточнить:

– Почему?

– Всю жизнь старался держать себя в руках рядом с тобой. Не ругаться, не допускать симпатию, не трогать, если не уверен в чувствах. Теперь – терпеть, пока у тебя все не заживет.

Прячу смех в складках одеяла. Мирон потрясающе откровенен, и мне тяжело к этому привыкнуть. Хочется хихикать и смущаться, как восьмикласснице.

Поднимая голову, произношу:

– Знаешь, что приоритет выдержки – это режим съемки?

– Нет. Серьезно? Что от него зависит?

– Ну-у, – тяну, задумавшись, – если грубо, то он отвечает за то, будет фотография четкой или смазанной, когда объект в движении.

– Мы с тобой четкие, – сообщает Мир самодовольно.

Я хохочу открыто и искренне. Он делает то же самое, а потом снова целует. Но делает это так нежно, что я на физическом уровне чувствую его трепет и волнение. Не думала, что Мирон Андропов будет волноваться рядом с девушкой.

Одна его рука пробирается через одеяло, и я давлюсь воздухом.

– Беги собираться, – шепчет ласково и сжимает мое бедро.

– Подай хоть футболку свою.

Мирон подпирает голову ладонью и сообщает:

– Я там уже все видел.

Подмигнув, всем своим видом демонстрирует намерение смотреть.

– Андропов… – начинаю угрожающе, и он, рассмеявшись, все же выполняет просьбу.

Я принимаю душ, привожу себя в порядок, надеваю спортивные штаны и топ. Ориентируясь на звук, иду на кухню, чтобы увидеть там Мирона, который, пританцовывая под музыку из колонки, скользит рассеянным взглядом по содержимому холодильника.

Говорит:

– Есть хочется страшно.

Я оттесняю Андропова бедром в сторону:

– Давай лучше я.

Быстро инспектируя холодильник, достаю яйца, помидоры и сыр.

– Ты же будешь омлет? – спохватившись, уточняю, уже когда разбиваю яйца в миску.

Он подходит со спины, утыкается лицом мне в шею. Бормочет:

– Я буду все, что ты предложишь.

– Мир, – смеюсь неловко.

– Что? – ведет языком по тонкой коже за ухом.

Я тут же покрываюсь мурашками, но все равно пытаюсь строжиться:

– Мирон! Если будешь мешать, завтрак не получится.

В этот момент слышу, как в дверь стучат. Я вздрагиваю и проливаю масло мимо сковороды. Спрашиваю:

– У них же есть ключи?

– Конечно, – отвечает Андропов со смешком и идет открывать.

Быстро протираю плиту и пытаюсь унять волнение, но чувствую, как щеки снова предательски теплеют. Выглядываю в коридор и говорю:

– Доброе утро! Как долетели?

Голос звучит так невыносимо фальшиво, что мне хочется сквозь землю провалиться.

Родители Андропова улыбаются тепло, но, кажется, тоже с некоторой долей нервозности.

Тетя Алина говорит:

– Привет, родная. Стас проспал всю дорогу, а мне почему-то не удалось.

– Я там омлет готовлю. Будете?

– Нет, – отец Мирона прочищает горло и смотрит куда-то в сторону, – мы позавтракали в кафе. Спасибо.

– Господи! – восклицает Мир, закатив глаза. – Как же всем неловко! Может быть, тогда сразу проясним? Мы с Ай встречаемся. Я очень стараюсь вести себя, как хороший мальчик, потому что люблю ее. Поэтому буду признателен, если вы тоже не будете усложнять.

– Ой, – пищу едва слышно, – горит.

И скрываюсь в кухне. Простота, с которой этот парень относится к жизни, всегда меня удивляла, но сегодня и вовсе шокирует.

***

Чуть позже, когда мы все рассаживаемся на кухне, я понимаю, что Андропов поступил верно. Напряжение между нами всеми значительно снижается, я это чувствую всеми рецепторами.

Дядя Стас качает головой и сообщает:

– Немного неожиданно, конечно…

– Стра-а-ашно неожиданно, – с отчетливой иронией в голосе поддразнивает его жена.

– Алин, ну все! Что поделаешь, если мужики в семье Андроповых туго соображают!

Мирон смеется и закидывает руку на спинку моего стула. Выглядит расслабленным и счастливым, и я невольно сама напитываюсь этой легкостью.

– Мы рады. Ты же это хотел сказать, Стас?

– Ага. С языка сняла.

– Лучшей девушки для своего сына, – она смотрит на меня с улыбкой, – я и придумать бы не смогла. Знаете, раньше как-то внутри болело, что не смогу больше иметь детей. Теперь слушаю себя и понимаю…уже не болит. Ради такого стоило лишиться всех женских органов.

– Мам! – Мир кривится, обрывая ее.

– Что? В этой семье никто не понимает мой юмор!

– Да, помню, как ты шутила на больничной койке. Прям можно было штаны намочить от смеха.

Тетя Алина фыркает:

– Ханжа!

– Ладно, разговоры про онкологию и правда веселят только тебя, – дядя Стас подается к ней ближе и целует в висок, – сын, можно тебя на пару минут?

– Зачем? Про пестики и тычинки рассказывать будешь?

Не сдержавшись, роняю лицо в ладони. Господи, ну какой дурак! Похоже, мне придется долго привыкать к такой открытости.

Слышу, как его отец смеется и говорит:

– Черт, тяжело же Айе с тобой придется. Давай. Подъем. Идем разговаривать.

Я убираю руки только тогда, когда в кухне нас остается двое.

Бормочу, отводя взгляд:

– Страшно неловко, простите.

– Все хорошо, родная. Он очень прямой, но искренний. Как его отец. Все эмоции сразу на максимум.

Я поднимаюсь и, чтобы занять руки, начинаю убирать со стола. Чуть нахмурившись, говорю:

– Дядя Стас обычно выглядит сдержанным.

– Да, на работе. В отношениях он другой, – она начинает помогать мне.

Я споласкиваю посуду, тетя Алина ставит ее в посудомойку. Ненадолго замолкаем, и за эту паузу мне удается восстановить равновесие. Ладно, все не так уж страшно. Мы привыкнем. Главное – чтобы у нас все получилось. У нас с Мироном.

– Айдар звонил мне, – сообщает она вдруг, заговорщицки понизив голос, – когда встретил вас у подъезда.

– Да? Папа…был удивлен. Но, кажется, тоже не против.

– Просто немного переживает. Я пригласила его на ужин в эту пятницу, теперь ему будет сложнее отказаться.

Я протираю стол влажной тряпкой и скольжу взглядом вокруг себя, проверяя, все ли в порядке. Убирать больше нечего, и мне приходится замереть на месте и встретиться с прямым взглядом этой невероятно проницательной женщины.

Говорю уклончиво:

– Ему не всегда удобно приходить.

– Стас смотрит на него виновато. Айдару это не нравится, я понимаю.

Чувствую, как в горле образуется болючий ком, который тяжело протолкнуть, а глаза увлажняются. Поддавшись порыву, я делаю несколько шагов и крепко обнимаю тетю Алину.

Сообщаю тихо:

– Я вас люблю.

– И я тебя, родная. И это никогда не изменится. Я думаю, вы с Мироном еще набьете шишек, но я всегда буду рядом. Всегда.

Я зажмуриваюсь, но из одного глаза все равно срывается слеза и катится по щеке. Но это очень-очень счастливая соленая дорожка.