Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"
Автор книги: Юля Артеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 10
Айя
– Давай, Манчестер! Так их! – подначивает Ваня.
Я захожусь громким хохотом. Пес бегает вдоль кромки пруда и лает на уток, которые, честно говоря, плевать на него хотели. Это центр города, они и не такое видели.
– Если он сейчас прыгнет, что будешь делать? – спрашиваю, отсмеявшись.
Парень отмахивается:
– Он умеет плавать.
– Ага, – толкаю его плечом в шутку, – видел эту воду? Вырастет у Манчестера второй хвост, будешь знать.
Ваня бросает на меня взгляд из-под длинных ресниц, и я, смутившись, отворачиваюсь. Мы встречаемся уже четвертый раз, и кажется, я ему нравлюсь. Жалко, что он мне – нет. То есть Ваня безусловно мне импонирует! Он симпатичный, веселый и интересный в общении, по-хорошему напористый. Но я совсем не чувствую банальных бабочек в животе, когда мы проводим время вместе. Сердце стучит в привычном ритме, пальчики не покалывает, кровь движется равномерно, игнорируя те стратегически важные места, куда должна устремляться, когда тебя касается симпатичный парень. Как будто брат трогает. Вот бы поменять их с Мироном местами.
Стоп.
Я торможу себя и мысленно визуализирую, как опускаю руку в собственную голову, вычерпываю оттуда мысли об Андропове и вышвыриваю в грязный пруд, стараясь попасть по уткам.
Манчестер, заскулив, снова выдает гневную тираду на своем собачьем и, оттопырив меховой зад, прижимается грудью к земле.
Ваня хмыкает:
– Охотничьи инстинкты, куда от них деться.
А потом пес, заметавшись в очередной раз по берегу, вдруг прыгает в воду, взметнув в воздух блестящие капли. Солнце красиво подсвечивает их, и я мысленно фотографирую момент. Даже если бы взяла с собой камеру, поймать кадр все равно бы не успела.
Утки, больше возмущенные, чем напуганные, разлетаются, громко хлопая крыльями. Описав ровный полукруг, садятся на воду у противоположного берега.
Я закрываю рот рукой и снова смеюсь, пока Ваня вскакивает на ноги и кричит:
– Манчестер! А ну ко мне! – заложив руки за голову, ругается, – Ну что за дурак! Мы не охотники с тобой, ты дома будешь есть корм, а я – вчерашний салат! Нам куда эти утки?! Ко мне!
Достаю телефон и все-таки делаю несколько фотографий. Это хороший день, и я хочу запомнить мокрого пса и его смешного хозяина, с которым очень бы хотела дружить.
Смартфон в моей руке начинает вибрировать, и имя абонента срывает улыбку с моих губ быстро и совсем не деликатно. Я почти готова ненавидеть Мирного за то, что звонки его мамы теперь вызывают у меня такие смешанные эмоции.
За последние три с лишним недели она писала мне десятки раз, приглашала в гости, в ресторан и просто узнавала, как дела. Тетя Алина предлагала встретиться только вдвоем, походить по магазинам, но я тоже отказалась. Потом, наверное, это пройдет, но сейчас я не готова. Боюсь, что разрыдаюсь и выложу ей все. Думаю, она бы меня поняла и пожалела, но это бы только усложнило наши отношения.
Отстраненно наблюдая за тем, как Ваня тащит ретривера за ошейник из воды, понимаю, что телефон все еще вибрирует. Они разве не должны быть на Кипре сейчас?
– Алло?
– Айя! – ее голос звучит взволнованно. – Слава богу. Я тебя не отвлекаю?
– Нет. Что-то случилось?
Слышу, что она нервно расхаживает по помещению, потому что шлепки звонко отбивают каждый ее шаг, а акустика усиливает звук. Задумываюсь о том, какая, должно быть, у них красивая вилла.
– Нет, родная, ничего такого, просто я страшно переживаю. Можно попросить тебя об одолжении?
В такой формулировке вопрос звучит как что-то, от чего нельзя отказаться, и я вздыхаю.
Говорю:
– Конечно.
– Когда мы уезжали, Мирон заболел, я думала, это небольшая простуда, но он уже второй день не отвечает на звонки.
Против воли ощущаю холодную волну, летящую по телу. Беспокойство Алины Сергеевны передается и мне. Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю шорты от травы.
Тем временем слышу в трубке неразборчивый мужской голос, а затем тетя Алина повышает свой:
– Да, я лучше буду истеричкой, но с живым сыном! Ой, Стас, все! Никто не бьет тревогу! Прости, Айя. Я, наверное, и правда зря переживаю, просто хочу убедиться, что все в порядке. Ты могла бы заехать к нам домой?
Я молчу. Честно говоря, я совсем не хочу заезжать к ним домой.
Откашлявшись, предлагаю:
– Может, попросить Антона Подрезова?
– Ох, детка, я ему уже звонила, но он не в городе. Уехал куда-то с девушкой. Я была бы так благодарна, если бы ты могла просто доехать до квартиры и написать мне, что Мирон не схватил какой-то опасный вирус.
– Который выкосит весь наш город? – пытаюсь пошутить.
И тетя Алина выдает нервный смешок:
– Да, вдруг он нулевой пациент атаки зомби или вроде того.
– Тогда ехать к вам попросту опасно, – заявляю весело.
Но сама уже знаю, что соглашусь. Потому что чувствую, что Алина Сергеевна действительно искренне переживает. Потому что мы не чужие люди. Потому что их семья много для меня сделала. И потому что, разумеется, я до стыдного сильно соскучилась по Мирному.
Я заверяю тетю Алину, что проверю ее сына, она напоминает мне взять ключи от квартиры, и мы прощаемся. Сжимая телефон в руке, смотрю, как Ваня цепляет к ошейнику своего пса поводок. Они оба мокрые. Видимо, Манчестер так отряхнулся, когда вылез из пруда, что окатил хозяина. Жалею, что пропустила эту картину.
Снова тяжело вздыхаю. И иду к Ване, чтобы сказать, что мне нужно уехать. А ему – переодеться.
У входной двери Андроповых надолго замираю. Может быть, там вообще никого нет. А может быть, Мирон дома, и совсем не болеет. Просто так увлекся очередной девушкой, что забыл про телефон. Готова ли я? Зайти и услышать то же, что и в прошлый раз. А еще хуже – увидеть. Если увижу, точно умру. По крайней мере, так мне кажется.
Сжимаю ключи в мокрой от переживаний ладони, потом глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. И вдруг слышу, как во второй квартире на этаже начинает поворачиваться замок.
Встрепенувшись, я торопливо отпираю дверь и захожу.
Останавливаюсь на пороге и прислушиваюсь.
Потом зову:
– Мирон!
Тихо.
В коридоре горит свет, а воздух спертый и тяжелый. Тут давно не проветривали и кондиционер тоже не работает. Наверное, никого нет. Не болеет Мирон, просто тусуется в каком-нибудь баре. Я видела, как он ведет себя в таких местах. Человек-праздник, как зовет его лучший друг, искренне любит развлекаться.
Чтобы удостовериться, я все равно скидываю свои любимые кеды, наступая на задники.
Снова кричу:
– Андропов!
Никто не отвечает, и я иду по коридору. Задержавшись взглядом на столике, который теперь стоит без лампы, испытываю стыд. Разбила все-таки. Еще какое-то количество цифр в ту финансовую дыру, что вытягивает деньги Андроповых на мои нужды.
Дверь спальни Мирона приоткрыта, и, толкнув ее, я осторожно заглядываю внутрь. Когда вижу, что на постели кто-то лежит, накрывшись одеялом, почему-то пугаюсь. Вздрагиваю и делаю шаг назад. Была уверена, что его тут нет. Почему тогда не отвечает? Боже, он ведь не умер?!
Сорвавшись с места, подлетаю к кровати и шарюсь в нагромождении постельного белья, пытаясь отыскать в нем человека. Мирон в этот момент возится и тихо стонет.
Живой!
Наконец откопав его из-под подушек, я касаюсь пальцами лба, и тут же отдергиваю руку. Он горячий. Волосы мокрые и прилипли ко лбу, глаза под веками беспокойно двигаются, а дыхание прерывистое и тяжелое. Я слышу, как Мирон подхрипывает на каждом вдохе.
Тревога, нарастая с каждой секундой, ломит грудную клетку.
Андропов снова стонет и беззвучно говорит что-то. Я наклоняюсь, чтобы расслышать, но звука совсем нет, а вот жаром фонит даже на расстоянии.
В нос ударяет запах его кожи, и я вся покрываюсь мурашками. Даже больной и потный, Мирон пахнет так вкусно и так притягательно, что бабочки в животе одурело мечутся, разгоняя кровь и мою фантазию.
Сглотнув, я разгибаюсь и делаю пару шагов назад. Ладно, по проблеме за раз. Для начала – нужно проветрить комнату.
Глава 11
Я раскрываю Мирона, и он даже не просыпается.
Это кажется мне плохим звоночком, но паниковать сейчас нельзя, просто не могу себе позволить, лучше заняться делом. Сворачиваю два одеяла, в которые замотался Андропов, чтобы убрать их в сторону, нахожу полупустую упаковку парацетамола и, подумав, иду на кухню за аптечкой, чтобы найти ибупрофен.
Растормошив Мирного, вынуждаю его поднять голову, поддерживая сзади за шею. Вкладываю в рот таблетку и заставляю запить водой. Он глотает, кажется, машинально, вряд ли понимает, что это именно я рядом.
Затем засекаю время и приношу таз с прохладной водой и полотенце. Обтираю лицо Андропова, его грудь, руки. Снова сполоснув, веду влажной тканью по его животу. Когда мышцы не напряжены, а кубики только слабо угадываются под загорелой кожей, это место выглядит каким-то особенно уязвимым. Как у кота, который во сне случайно показывает всем мягкое брюшко.
Сглотнув, опускаю полотенце в таз. Потом, помедлив, аккуратно подцепляю пальцами пояс мягких спортивных штанов на бедрах Мирона. Ладно, я всего лишь медсестра. Просто сиделка.
И я решительно стягиваю серые спортивки по его ногам. Мощные бедра, икры, я все это знаю, я им столько лет любовалась.
Отжав мягкую ткань, я обтираю его от того места, где заканчиваются брендовые боксеры, до кончиков пальцев.
Через сорок минут я наконец замечаю, что Андропов уже не такой горячий. Аккуратно сую найденный в аптечке ртутный градусник ему подмышку, и с большим облегчением вижу подтверждение своим ощущениям. Еще какое-то время продолжаю свои манипуляции. На этот раз не чтобы охладить, а чтобы стереть пот, потому что температура падает так стремительно, что даже простынь под телом Мирона намокает. Но этим я займусь позже.
Затем выхожу на кухню, отчитываюсь тете Алине, немного, конечно, недоговаривая. Узнаю номер их семейного врача и звоню ему тоже.
Потом набираю папе.
– Айюшка, ну что там? – спрашивает он сразу.
Только от звука его голоса у меня слезы на глаза наворачиваются. Перенервничала. И только сейчас расслабляюсь, всхлипывая в трубку:
– Я так испугалась!
– Что случилось? Мне приехать?
– Нет, – трясу головой, хоть папа этого и не видит, – не нужно, вдруг заразишься.
– А ты?
– А я уже тут. Меня не спасти, – фыркаю, от чего слюни летят на идеально чистый обеденный стол, – просто у Мирона сильный жар, он так глубоко спал, что я даже сначала не поняла, живой или нет.
Отец цокает языком:
– Алина еще накрутила. Вы, девочки, впечатлительные. Температуру сбила?
– Да. И вызвала их врача.
– Останешься там на ночь?
Закусив губу, смотрю в окно на город, уставший от жары. Разве я для этого столько недель себя ломала? Стоило с корнями выдирать из собственной головы Мирона Андропова, чтобы потом примчаться по первому зову и играть в медсестричку?
– Да, останусь, – подтверждаю тихо.
– Это правильно, солнышко. Напиши мне потом, что скажет врач. И говори, если надо приехать, ладно?
Я смеюсь, вытирая выступившие слезы пальцами. Говорю:
– Это просто простуда, пап.
– Ну тогда нужно только подлечить пацана.
Сбросив звонок, я иду проверить Мирного. Касаясь пальцами его лба, понимаю, что температура еще сильнее снизилась, а сам он крепко спит. Не бредит, просто спит. Я достаю из шкафа легкую простынь и накрываю Андропова. Он ворочается и подгребает к себе подушку. Я улыбаюсь. Таким он мне нравится даже больше.
Все тот же Мирон с родинкой на щеке и уголками губ, вечно изогнутыми наверх, да так ярко, что сомнений не остается: обаяния в этом парне столько, что он одной улыбкой может влюбить в себя.
Только теперь он молчаливый и беззащитный. Мой. В эту секунду только мой.
До боли закусив губу, я отворачиваюсь. Возвращаюсь на кухню и принимаюсь совершенно бесцеремонно обшаривать холодильник. Варю легкий куриный суп из того, что есть, слишком поздно сообразив, что можно было просто заказать доставку.
Встречаю врача, который тщательно осматривает Андропова, а потом резюмирует:
– Бронхит.
– А ему не нужен снимок? – уточняю обеспокоенно, но, заметив его взгляд, поспешно добавляю, – у моего отца был недавно бронхит. Я думала, что нужно исключить пневмонию.
Мужчина смотрит на меня внимательно, а потом улыбается мягко:
– Конечно. Я напишу вам все рекомендации, Айя. И мы обязательно сделаем снимок, но есть некоторые признаки, по которым я вижу, что пока это бронхит.
Я киваю, смутившись. А он щелкает ручкой и пишет что-то в блокноте, пристроив его на своем колене. Потом говорит:
– Вы умница. Благодарю вас за верные действия, а если мы и дальше сработаем как команда, он быстро пойдет на поправку. Договорились?
– Договорились…
Проводив врача, я и сама ухожу, но только затем, чтобы сбегать в аптеку.
А дальше ночь превращается в бесконечное сражение с ртутным градусником. Едва опустившись, температура сразу лезет наверх. Мирона то колотит, и я накрываю его обоими одеялами, то он горит и потеет, и я, раскрыв его, обтираю прохладным полотенцем.
Мои хрупкие ребра едва справляются с той мешаниной эмоций, которая мучает меня все эти часы. Я тревожусь, люблю, страдаю, боюсь, я умираю от нежности. От этой вседозволенности, короткой, но такой важной, я тоже погибаю. Я же могу трогать его везде, господи боже, как мне выжить?
Подбородок с отметинами оспин, потому что в детстве мы переболели ветрянкой вместе, это я принесла ее из сада. Гладкая грудь, руки, покрытые золотистыми волосками. Темная дорожка от пупка до широкой резинки боксеров. Крепкие ноги.
Мне хочется реветь от того, как я люблю каждый сантиметр его тела.
Потом, часов в пять, когда рассветает, я задергиваю тяжелые шторы и присаживаюсь на постель, чтобы еще раз тронуть лоб Андропова. Прохладный.
Вдруг понимаю, что мои собственные веки становятся тяжелыми. Зевнув, я думаю, что могу уйти в свою спальню и поспать пару часов. Судя по динамике, которую я записываю в заметки телефона, можно поспать часов до семи. Или даже до восьми.
Я наклоняюсь, чтобы легко коснуться его лба губами, ну, будто бы проверить температуру, не поцеловать. И вдруг слышу, как Мирон бормочет:
– Айя?
– Я здесь, – шепчу в ответ, нахмурившись.
Он беспокоится, что-то ищет, и я подаю свою руку. Нащупав ее, Андропов замирает на мгновение, а потом обхватывает меня поперек талии и тянет к себе. Растерявшись, я поначалу застываю. А потом позволяю ему уложить себя рядом так, как он делал до этого с подушкой.
Мирон точно так же подгребает меня под свой бок и крепко обнимает, тут же затихнув.
Я тоже не двигаюсь. Так он не прикасался ко мне никогда. Так сильно, так искренне, как будто и правда во мне нуждается.
Я накрываю его руки своими. Представляю, что мы могли бы засыпать так каждую ночь. Мое сердце стучит на разрыв. Не бьется уже, дрожит скорее. Низ живота тяжелеет, и грудь тоже отзывается почти болезненными ощущениями.
Вот они. Мои полоумные бабочки. Теперь мечутся по всему телу, заражая его мучительным удовольствием просто от того, что я могу сейчас лежать рядом с Андроповым.
Позволяю себе прикрыть веки, и вдруг слышу, как Мирон зовет еще раз, едва слышно:
– Айя…
– Я здесь, Мир. Я с тобой, – отзываюсь поспешно, но уже невнятно.
Мир.
Я никогда не произносила этого вслух и избегала даже в своей голове. Его так никто никогда не зовет, а я слишком много смысла вкладываю в эти буквы. Не хотела, чтобы прочиталось.
Но сейчас можно. Наверное, первый и последний раз. И пусть.
Глава 12
Мирон
Этим утром я не просто просыпаюсь. Я как будто выныриваю из какой-то утомительной горячки, в которой варился несколько дней. А вот сколько конкретно – вопрос другой.
Открываю глаза и поначалу вижу только мутные пятна. Одно из них, расплывчатое черное, меня настораживает. Все тело ломит, как будто меня палками били, сознание плывет, но то, что в моей постели девушка – уж это я понимаю сразу. Кого я мог позвать?
Совсем, что ли, был не в себе?
Помню, как жалел себя почти до слез, как думал, что почти умираю, вот настолько было плохо, как разговаривал с мамой и страдал, что она сейчас далеко, и не может ухаживать за мной, как в детстве. А вот как звонил или писал кому-то с просьбой приехать – этого я совсем не помню.
Проморгавшись, я приподнимаю голову от подушки и пялюсь на черные волосы на своей наволочке. Я их знаю. Как знаю эту девичью спину. Белая майка борцовка ярко контрастирует с загорелой кожей и открывает веснушки на плечах. И знаю эту нежно-розовую лямку, которая торчит из-под подушки. Как во сне, я подцепляю ее пальцем и тяну на себя. Так и есть. Чччерт. Так и есть…
Это лифак, который заставил меня усомниться в собственном ментальном здоровье. Чашечки из мягкой сетки телесного цвета и ажурное розовое кружево. Растираю его пальцами и перевожу взгляд на загорелую спину.
Серьезно? Айя?..
Спит на боку, вытянув тонкие руки над головой. Приподняв простынь, которой мы накрыты, вижу, что черненькая в джинсовых шортах, а я в одних трусах. И то, что генерал, как бы ни шутил Резкий, сегодня совсем не в отставке.
Даянова шумно и сонно вздыхает, начинает возиться, и я поспешно накрываюсь, заталкивая ее нижнее белье обратно под подушку.
Когда наши взгляды встречаются (мой ошалевший, ее еще слегка мутный ото сна и какой-то ласковый), меня прошибает дрожью, которая мягкими волнами разбегается по телу и усиливает возбуждение.
Я, наверное, сильно болен. Возможно, у меня был такой сильный жар потому, что черти сварили меня в адском котле и вернули в какую-то искаженную реальность, где Айя очевидно меня заводит.
Мне хочется по щекам себя отхлестать. Это же черненькая, очнись! И что она вообще здесь делает?!
Последнее решаю уточнить вслух:
– Ты как здесь?
Даянова хмурится и прикладывает мне ко лбу прохладную ладонь. Я настолько обескуражен, что даже не дергаюсь.
Она спрашивает:
– Не помнишь?
Что? Что я должен помнить?!
Округлив глаза, осторожно отвечаю:
– Не совсем.
Айя вдруг смеется и накрывает губы ладонью. Говорит неразборчиво:
– Релакс, Мирный. Я тебя не насиловала, – снова срывается на задорный смех и добавляет, – только подработала сиделкой.
Потом, как-то ловко перевернувшись, садится на постели и, потянувшись к тумбочке, берет градусник, протягивает его мне.
Голос ее звучит почти требовательно:
– На, измерь.
– Сколько ему лет?
– Столько же, сколько тебе. Бери. Не укусит.
Я послушно сую градусник подмышку, а сам поворачиваюсь на бок и пытаюсь принять такую позу, чтобы Даянова не заметила, что я сошел с ума, а тело перестало меня слушаться.
Спрашиваю:
– Так как ты здесь оказалась?
– Твоя мама подумала, что ты умер. Ты не отвечал на звонки.
– Да?
– Когда я приехала, телефон был подключен к зарядке, но адаптер лежал рядом с розеткой. Ты, наверное, не заметил.
Я вдруг захожусь утробным кашлем, он идет откуда-то из груди и дерет горло на выходе. Айя подает мне стакан воды и помогает приподнять голову, чтобы сделать пару глотков.
Снова хмурится, потом деловито поясняет:
– У тебя бронхит, так ваш доктор сказал. Виктор Вячеславович, что ли? Никак не запомню. Нужно будет сделать снимок, хотя он уверен, что это не пневмония, это просто я…запереживала.
На последнем слове она сбивается и отводит глаза. Ставит стакан на тумбочку, неловко пытается встать с постели и, запутавшись в простыне, едва не падает.
Уперевшись кулачком одной руки в свою бедренную косточку, второй она трясет в воздухе и снова требует:
– Ну все, давай сюда градусник. Что тут у нас…Тридцать семь и два, просто замечательно!
– Замечательно?
– Конечно. Уже половина девятого, почти четыре часа без жара, это победа. Будешь суп?
Рискуя показаться дебилом, я снова переспрашиваю:
– Суп?
– Я вчера сварила. Или могу завтрак приготовить. Мне не удалось тебя вчера накормить, так что не знаю, сколько ты уже не ел.
И я правда чувствую, как рот наполняется слюной. Надеюсь, это из-за разговоров о еде. А не из-за того, что кружевной лифак лежит под моей подушкой, а на Айе белая майка. Я вижу все. До самой последней анатомической детали. И просто физически не могу отвести взгляд. У черненькой все…темненькое.
Она обхватывает плечи руками, перекрывая мне обзор. Смотрит в ответ растерянно. Медленно заливается краской, видимо, вспоминая, как сняла бюстгальтер перед сном.
Мне картина нравится, я помогать ей не собираюсь. У меня тридцать семь и два, я чувствую себя как вернувшийся с войны солдат, жадный до простых удовольствий. Еда и женщины.
В голове Айи, кажется, идет борьба. Наконец она выдавливает:
– Там я…э-э-э…кое-что…
– Да? – поторапливаю вежливо, приподняв брови.
– Кое-что оставила.
– Где? – почти искренне недоумеваю.
Приобретая пунцовый оттенок, она подлетает к постели и, наклонившись, запускает руку под подушку. Я смотрю на яркие веснушки на ее переносице и щеках, на черные дрожащие ресницы, на пряди волос, которые щекотят мне грудь и лицо.
И давлю затылком назад, чтобы прижать ее ладонь к кровати.
Даянова застывает. Глаза ее, до того блуждающие, встречаются с моими. Почти вижу, как в воздухе рассыпаются искры взаимного притяжения. Меня не обманет, она тоже что-то чувствует.
И я, совершенно внезапно для себя самого, говорю не какую-нибудь пошлость. А их, поверьте, в моей голове роится целое полчище. И не двусмысленную фразу, которых в запасе не меньше. Вместо этого я произношу тихо:
– Спасибо.
Ее распущенные волосы служат как будто занавесом от окружающего мира. Айя дышит так, что, кажется, вот-вот взорвется. Моя грудная клетка тоже раздувается тяжело. Подняв руку, касаюсь ладонью ее щеки, а большим пальцем оттягиваю нижнюю губу.
Если бы я все еще держал подмышкой ртутный градусник, он бы лопнул в ту же секунду. Кровь кипит.
– За что? – шепчет так тихо, что я едва разбираю.
У нее не очень объемные губы. Нижняя чуть полнее, но верхняя как-то очень заманчиво и ярко очерчена, вздымается над кожей, словно приглашает к поцелую.
– За то, что приехала.
И здесь, видимо, мы оба вспоминаем, почему три с лишним недели назад она бежала отсюда на предельной скорости. Мне становится стыдно, Айе – вероятно, неприятно. Возможно, даже противно.
Одной рукой она упирается мне в грудь, а другую выдергивает из-под подушки. Разогнувшись, демонстрирует мне свой бюстгальтер без всякого стеснения, даже с каким-то вызовом.
Говорит:
– Извини, сняла, ты бы знал, как в этом неудобно спать.
– Ничего…
– И, кстати, – продолжает почти агрессивно, – это не я придумала залезть к тебе в постель. Это ты меня обнимал. Так что? Суп? Или могу кашу сварить, яичницу пожарить.
– Суп подойдет, спасибо, – бормочу, сникая морально, но не физически.
Я ее обнимал? Может, не понимал, что это именно она рядом? Высокая температура с детства окунает меня в чан с галлюцинациями, в этот раз было слишком много картинок, чтобы я их запомнил.
С маниакальным вниманием тем не менее слежу, как Даянова выходит. Ноги стройные, спина гордо выпрямлена, под широкими шортами едва угадываются ягодицы, но уж я-то их вижу. Не пойму, она всегда была привлекательной? Или это гадкий утенок, обернувшийся лебедем? И лебедем ли? Вдруг просто сказывается болезнь и вынужденное воздержание?
Я оглядываю свою комнату и вижу все, к чему Айя приложила свою руку. Одеяла аккуратно свернуты, на тумбочке неизвестные мне лекарства ровными стопками, моя одежда висит на стуле, свернутая, как на выкладке в магазине.
Я накрываю лицо ладонями. Что творится-то?
Думал, что, может, не увижу Даянову больше, испугаться успел, а она вот…приехала, сидела со мной, суп сварила.
Приподнявшись на локте, замечаю тазик, на борте которого висит полотенце. Надолго залипаю на этой картинке. Это зачем?
Я встаю, надеваю спортивные штаны, так заботливо свернутые, и звоню маме. Заверяю, что жив, здоров и готов к приключениям, а потому к моменту вылета точно планирую выздороветь.
К концу разговора она смеется уже совершенно искренне, и я с чистой совестью завершаю звонок. А потом мне прилетает сообщение.
Мама: Айя тебя выходила, Виктор Вячеславович ее хвалил. Сказал, она переживала и притом вцепилась в него, как бульдог. Если только обидишь ее в этот раз, честное слово, убью.
Я вздыхаю с уже знакомым мне раздражением. Конечно! Святая Даянова! Она всегда все делает правильно!
Но, кроме привычных эмоций, замешивается что-то новое. Благодарность. Интерес. Желание.
Женская ласка приятна, я обычно до этого уровня в игре не доходил.
Передергивая плечами, я чувствую, как меня снова морозит. Грудную клетку давит, а горло саднит. И мне вдруг хочется, чтобы меня пожалели. Мне хочется, чтобы меня пожалела она.
