Текст книги "Приоритет выдержки (СИ)"
Автор книги: Юля Артеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Глава 36
Мирон
Смотрю, как Айя отправляет в рот большую креветку и тянется за картошкой фри. Облизывая масляные пальцы одной руки, второй она нервно приглаживает распущенные волосы. Машинально поправляет их так, чтобы лучше закрывали шею с левой стороны.
Я улыбаюсь как дебил.
Перехватив мой взгляд, она шипит:
– Андропов, ты такая сволочь!
– Да ладно, тебе идет, – подмигиваю и отпиваю колу.
Холодная и сладкая, она тем не менее кажется мне почти пресной по сравнению с Даяновой.
– Серьезно? – отзывается с сарказмом.
Ай берет следующую креветку, а я залипаю на том, как ее губы блестят от масла. Невероятно сложно думать о чем-то другом с тех пор, как вышел из ванной, пришибленный на всю голову джентльмен.
Медленно киваю:
– Крайне. Лучшее, что я видел на твоей шее.
Она смеется, и я широко улыбаюсь. Между нами все странно. Неловко, вместе с тем уютно и тепло, но на физическом уровне полыхает капитально.
Даянова была готова, у меня до сих пор в голове это не укладывается. Хотела, чтобы я был ее первым. А я просто ушел. Подумал, не так все должно быть. Не когда родители где-то в доме, и, конечно, не в ванной, и не тогда, когда мы толком не в отношениях.
Впервые в жизни включил голову, потому что хотел не просто секса, я хотел конкретную девушку. Всю.
Может быть, ошибся. Не знаю.
Айя замечает, что я наблюдаю за тем, как она в очередной раз облизывает пальцы. Застыв на секунду, погружает один из них глубже в рот, втягивая щеки и при этом не отрывая взгляда от меня.
Тянусь за скомканной салфеткой на столе и кидаю в нее.
Говорю:
– Ай, у меня уже усов не осталось, за которые ты дергаешь.
Сползаю на стуле пониже и, откидывая голову, глубоко дышу. Думать о чем-то другом – невозможно, думать о ней – тоже невыносимо. И тем не менее мы не расстаемся с момента диких поцелуев в темной ванной. Это все – какая-то слишком экстремальная по своей продолжительности прелюдия.
Даянова сама пришла в мою спальню ночью, и мы уснули рядом. Завтрак, пляж, теперь обед – все вдвоем. Домой мы тоже летим одним рейсом, и мне, признаться честно, страшно, как все будет там. Там, где нет песчаных пляжей, купальников, соседних спален. Как будто курортный роман теперь нужно запихнуть в рамки повседневной жизни, а он туда не помещается.
Как за ней ухаживать? Как рассказать родителям?
– Дети, – говорит мама совсем рядом, и я вздрагиваю, – пора выезжать.
Даже не заметил, как она подошла. Сажусь ровнее и уточняю коротко:
– Счет?
– Отец закрывает. Пойдемте в машину.
Я бросаю взгляд на Айю и отмечаю то, как она снова беспокойно поправляет волосы. Понимаю, что ей ужасно неловко. Но еще я знаю, что это совершенно бесполезно, потому что папа еще утром придержал меня за локоть на кухне и спросил тихо:
– Засос?
– У кого? – уточнил я со смешком. – У тебя? Ну мама дает.
– Мирон, не идиотничай.
– Пап, все в порядке.
– Я надеюсь, – ворчливо отозвался он.
– Все под контролем.
– Я надеюсь, – повторил он с нажимом и отпустил меня.
Вытираю губы салфеткой, бросаю ее на стол и торопливо поднимаюсь на ноги, потому что Айя уже топит куда-то в сторону выхода. У дверей я ловлю ее за руку и спрашиваю:
– Одна здесь?
Она шутку игнорирует, падает взглядом к нашим переплетенным пальцам, потом возвращается к моему лицу. В глазах так много эмоций, что мне кажется, она вот-вот заплачет.
Шепчет:
– Уверен?
– Что хочу взять тебя за руку?
– Мир, – выдает с укоризной.
– Конечно, уверен. Серьезный разговор с родителями я бы отложил до того момента, как они вернутся. Но в том, что я делаю, уверен.
Наклонившись, быстро целую Даянову в лоб и толкаю дверь ресторана, чтобы потянуть ее за руку вслед за собой.
Конечно, нихрена я не уверен. Я испытываю такой жестокий страх, который взрослые люди чувствовать не должны в рядовых ситуациях. Но я чувствую.
Пока хватает заряда с этим бороться, крепче сжимаю ладонь Айи. Я в эту девушку влюблен. Конечно, признаться в полной темноте было как-то проще, но внутренне я к этой мысли почти привык.
Мне нужно что-то делать, чтобы не упустить ее. Например, хотя бы взять за руку.
Родители, никак это не комментируя, продолжают делать вид, что ничего не происходит и просто отвозят нас в аэропорт. Отец достает из багажника чемоданы, обнимает нас обоих. Мама суетится, целует меня в обе щеки, одновременно притягивая к себе Даянову.
Когда я оборачиваюсь через плечо у стеклянных раздвижных дверей, она все еще смотрит нам вслед. Отпустив ручку принцесскиного багажа, еще раз машу на прощание.
– Твоя мама очень внимательная, – ворчит Ай, пока вертит головой в поисках табло, – наверняка она заметила синяк.
– Это не синяк.
– А что тогда?!
Придерживая ее за талию, я наклоняюсь, чтобы тихо пояснить:
– Это след от поцелуя.
Вскинув на меня взволнованный взгляд, она замирает. Потом несмело тянется, как будто даже неосознанно, и я поспешно склоняюсь ниже, чтобы встретить это движение и прижаться к ее губам.
Отстранившись, Даянова улыбается. Я зеркалю ее мимику и думаю… а как, интересно, вообще это делается? Мне нужно просить ее быть моей девушкой? Типа как в школе. Или все должно быть понятно и так? Или все же стоит обозначить какие-то правила и ожидания?
– Регистрация уже открылась, – говорит Ай, кивнув в сторону, – идем?
– В этот раз не нужно никого уговаривать?
– Ты о чем?
– Ну, чтобы ужасный рентген, – я поднимаю ладони в воздух и, растопырив пальцы, пытаюсь передать всю мощь излучения, – не испортил пленки.
Она смеется и мотает головой:
– Нет, – потом, смутившись, отводит глаза и договаривает, – я все проявила.
Состроив серьезное лицо, я сосредоточенно киваю. Откидываю ее волосы за спину и красноречиво смотрю на след, который оставил.
Айя шлепает меня по руке и, возмущенно выдохнув, несется к стойкам регистрации. На мое лицо выползает неприлично широкая улыбка.
Изучаю стройную фигуру в широких драных шортах и майке-борцовке. Даянова в старых красных кедах, а в руках у нее моя кепка, которую она на ходу надевает козырьком назад.
И все равно выглядит страшно соблазнительно. А еще мне с ней весело. И интересно. И…глупо не дать шанс этим отношениям.
Я беру оба чемодана и иду следом.
Всю дорогу до дома верчу в голове неловкие формулировки. Когда в самолете Ай спит на моем плече, прикидываю, когда лучше завести разговор. Наверное, нужно куда-то пригласить ее, типа в ресторан.
По прилету я даже открываю на телефоне карту центра, чтобы вспомнить, какие там есть заведения и взвесить, где Даяновой могло бы понравиться.
А потом, среди немногочисленных встречающих в аэропорту я вижу «Ваню Манчестер». В отличие от фотографии, он сейчас без собаки, но, конечно, я сразу его узнаю. И вижу букет у него в руках.
Когда он окликает Айю, я перевожу взгляд на нее и замечаю, как нервно она снова поправляет волосы, прикрывая шею. И, подняв голову, смотрит на меня испуганно.
Беру ее за локоть и разворачиваю к себе.
Уточняю:
– Что он здесь делает?
– Я… – она облизывает губы и, коротко улыбнувшись этому придурку, показывает, что скоро подойдет, – я не знаю.
– То есть он не тебя встречает с цветами?
– Меня. То есть… Ваня, – начинает робко, заставив меня скривиться от звука чужого имени, – спрашивал, когда я прилетаю. Я ответила.
– И не догадалась, что он припрется сюда?
– Мирон, зачем ты давишь?
Приподняв брови, в немом и бессильном изумлении еще раз смотрю на красивый дорогой букет. Она спрашивает, зачем я давлю…Наверное затем, что мою девушку встречает в аэропорту какой-то хлыщ, а я в бешенстве, и не знаю, что с этим делать.
С трудом контролируя дыхание и голос, проговариваю с нажимом:
– Иди и скажи, чтобы уезжал.
– Мир, так нельзя…
– Да? А как можно? С ним уехать?
– Я перед ним виновата, – складывая руки на груди, очевидно, защищается.
Но не отрицает.
В растерянности провожу рукой по волосам, убирая их назад. Спрашиваю:
– Серьезно? Хочешь поехать с ним?
– Я просто хочу поговорить. Как-то объяснить…Мир, ну зачем ты?..
Последнее спрашивает, когда я подтаскиваю ближе розовый чемодан, который пять минут назад сам забирал с ленты и шутил о том, что бирки можно не сверять, на весь самолет она одна такая барби. Нажимаю на кнопку и опускаю ручку. Кивнув в сторону проклятого Вани, сообщаю:
– Бойфренд твой тебе поможет. Смотрю, я тут больше не нужен. Удачи.
И, развернувшись, я ухожу, потому что в груди кипит ядовитый коктейль из ярости, какой-то тупой беспомощности, уязвленности и обиды, превращая меня из двадцатилетнего парня в ребенка.
Глава 37
Телефон звонит постоянно. Так, по крайней мере, мне кажется. Подушка, под которую я засунул смартфон, непрерывно вибрирует. Вслепую жму на боковые кнопки, но это помогает лишь на пару секунд. В конце концов я психую и отшвыриваю подушку в сторону. Усаживаясь на постели, сжимаю виски пальцами, тут же отдергивая их. Боль нестерпимая, если надавливать, становится только хуже. Еще это жужжание…
И вдруг я слышу, как в дверь долбят кулаком.
Понятно. Тот, кто это делает, по своей воле точно не свалит. Подтягиваю одеяло на плечи, потому что меня бьет похмельный озноб, и, замотавшись в него, иду ко входу. Смотрю в глазок и совсем не удивляюсь картинке.
Отперев дверь, делаю шаг назад.
– А я все ждал, когда же у тебя мозги окончательно откажут.
Именно с этой фразой Антон заходит и плечом совсем не деликатно толкает меня. Разувается и цедит:
– Просто поразительно, что ты так вдохновенно меня лечишь, когда я загоняюсь! Ты столько раз находил для меня важные и нужные слова…
– И?
– И? – передразнивает. – А сам дебилоид высшего уровня.
Понурив голову, молчу. Разочаровать лучшего друга? Легко. Голова гудит, мысли напоминают дождевых червей на асфальте после ливня. Такие же мерзкие и медлительные.
Так и не найдясь с ответом, просто ухожу на кухню. Мне нужна вода. Я открываю кран фильтра и пью, подставив рот под поток.
– Уродец, когда ты последний раз ел?
– В алкоголе тоже есть калории, – отвечаю, вытирая мокрый подбородок.
– Сядь, – командует Подрезов коротко.
– Слушай, у меня все нормально…
– Сядь, блин!
И я тут же приземляюсь на стул. Все так же замотанный в одеяло, наблюдаю за тем, как Антоха достает из бумажного пакета контейнер с супом, ставит его в микроволновку.
– Сними крышку, – ворчу едва слышно.
– Ты сам крытый, что ли? Знаю я, что надо делать.
– Я крытый, – соглашаюсь охотно.
Натягиваю одеяло на голову и зажмуриваюсь. Башку ведет в пространстве, я и тело свое не особенно-то чувствую. Во рту неприятный привкус и снова страшная суша.
– Дай воды. И обезбол, – прошу.
Из того же пакета Подрезов берет бутылку минералки и протягивает мне:
– Взял из холодоса.
– Я не смогу на тебе жениться, – отшучиваюсь вяло.
– Оу, – он прикладывает ладонь к груди, – страшный удар! Позволь мне хотя бы остаться рядом этим вечером, чтобы заполучить крохи твоего тепла!
– Пошел ты…
Друг качает головой и отворачивается к столешнице. Достает мне таблетки из аптечки, нарезает хлеб, хлопает дверцами, одним словом, выглядит страшно деятельным. На контрасте с ним я чувствую себя пустым. Человек-праздник наконец кончился.
Антон вручает мне ложку и садится напротив. Смотрит за тем, как я вяло пялюсь на суп.
– Ешь.
– Я не голодный.
– Ты, блин, на прочность меня проверяешь?! Ложку в руку и пошел.
Помедлив, я все же хмурюсь и выполняю приказ. Спрашиваю:
– Какой день сегодня?
– Среда.
– Я же прилетел в понедельник?
– Значит, ты пробухал три дня, – резюмирует Антон, поднимаясь, чтобы забрать кружку от кофемашины.
– Вау, – выдаю скупо.
Ем суп и чувствую, как с каждым глотком он обволакивает мой измученный желудок. Наверное, я и правда давно не ел нормально. На полу вижу пару пакетов из доставки еды, значит, иногда я все же что-то заказывал. Смутно помню, как жевал какой-то бургер…Не умер и ладно.
Доев, отодвигаю от себя тарелку. По-детски оповещаю:
– Я все.
– Умничка, – на полном серьезе выдает Антон. – Чай? Кофе?
Я отрицательно качаю головой. А потом сообщаю убитым голосом:
– Она уехала с другим.
– Айя?
– Айя, – подтверждаю, шмыгнув носом.
– Тебе, нахрен, десять?
– Нет, – огрызаюсь, – мне в два раза больше.
– И поэтому ты упал в алкогольную кому? Решил, что это лучшее решение?
– Не хотел я принимать никаких решений. Я был расстроен.
– Мирный, ты такой ребенок иногда, честное слово, – вздыхает Подрезов.
– Да мне насрать. Мне нужно, чтобы меня всегда выбирали, – проговариваю с каким-то остервенением, – чтобы моя девушка выбирала меня. А не уезжала с каким-то типом, который встречает ее с цветами.
– Ты ее-то поставил в известность, что она твоя девушка, гений?
– А нужно какой-то договор подписывать?
– Слушай, – он кладет локти на стол и подается вперед, чтобы, наклонившись ниже, заглянуть мне в глаза, – я знаю, что тебе сложно. Но еще я знаю, что ты хороший человек и, несмотря на все шутовство, ты умный и эмпатичный. И ранимый. Больно было?
Обкусывая внутреннюю сторону губы, я киваю.
– Я думаю, Айе тоже было больно, когда ты устроил перформанс с потрахушками.
– Блин, Антох, – морщусь от того, какие слова он выбирает.
– Мне кажется, в вашем случае действительно нужно «подписать договор», – пальцами обозначает кавычки, – потому что ситуация непростая.
– Да че уже подписывать, если она с другим.
– Господи, – друг возводит глаза к потолку, – дай мне сил. Информация для твоего сведения: ни с кем твоя Айя не уехала. Поговорила с парнем в аэропорту и отправилась домой гордо на такси. Ты бы тоже это знал, если бы ее не заблокировал.
Я поднимаю на Антона взгляд, а ощущение, как будто весь как-то вскидываюсь. Спрашиваю:
– Реально?
Он улыбается:
– Реально, уродец ты тупорылый.
Мои губы тоже растягивает широкая улыбка. Ловлю странное ощущение, словно в грудной клетке воздушный шар надувается, и все мысли автоматически становятся легче.
Говорю:
– Че обзываешься? Идеальный, что ли?
– В отношениях? – уточняет Подрезов. – Я грин флаг.
– Все, отвали, – отмахиваюсь, – ты с ней разговаривал?
– Конечно.
– Почему «конечно»?
– Потому что она за тебя переживает. Хорошо еще не поехала сюда, выглядишь так себе. У меня, кстати, кое-что есть для тебя.
– Что? – спрашиваю нетерпеливо.
– Отдам, когда сходишь в душ. Я уберусь пока. Всего три дня, а ты превратил квартиру в сарай.
– В тебя мама моя вселилась? – поднимаюсь, все еще кутаясь в одеяло.
– Она, кстати, тоже начала переживать. Но твой экстренный контакт, – указывает на себя двумя большими пальцами, – все разрулил.
– Свадьбы не будет, – напоминаю, скрываясь за поворотом коридора.
Друг смеется громко, и я тоже улыбаюсь. Головная боль отступает, мысли проясняются. Мне становится одновременно стыдно, волнительно и радостно. Она с ним не уехала! Выбрала меня? И кто из нас был больше не прав? И так ли это важно?
Я иду в душ, мою голову и привожу себя в порядок. Натягивая на влажное тело треники, стараюсь даже не пытаться угадать, что привез мне Подрезов. Боюсь нафантазировать так сильно, что разочаруюсь. Но я ведь правильно понял, что это Даянова передала мне что-то?
Когда возвращаюсь на кухню, она блестит. Антон сложил мусор в один огромный черный мешок, закинул посуду в посудомойку, все протер и нараспашку открыл окна.
– Ты кого-то убил, пока меня не было? – интересуюсь, кивнув на пакет.
– Хотелось бы тебя.
– Не звезди. Ты меня любишь.
– Да. И нести мне это бремя до самой смерти, – вздыхает скорбно.
Я развожу руки в стороны и говорю:
– Смотри, – делаю оборот вокруг себя, – я чистый, сытый и почти трезвый. И все это, разумеется, благодаря тебе. Пожалуйста, дай то, что Ай передала. Это же от нее?
Он иронично выгибает бровь и вытирает руки бумажным полотенцем.
Произносит тем не менее мягко:
– А от кого еще? Тебя сильнее Даяновой любит только мама. И то не уверен.
– В смысле?
– На. Изучай.
Подрезов склоняется над своим рюкзаком и достает несколько плотно набитых крафтовых пакетов. В таких обычно отдают фотографии.
Беру их и бумага хрустит под моими пальцами.
Антон говорит:
– Я пойду пару каток сыграю, – но в дверном проеме тормозит и говорит через плечо, – ты хотел, чтобы она каждый раз выбирала тебя? Айя тебя выбрала, как только увидела.
– С чего ты взял? – спрашиваю.
Но он уже не отвечает. Я отнимаю от груди крафтовые пакеты и раскладываю их на столе. Их три, они все полны под завязку, и один из них помечен стрелочкой и фразой «начни отсюда».
Когда открываю и аккуратно достаю внушительную стопку фотографий, первой вижу записку. Поднимаю лист бумаги к глазам, чтобы убедиться, что не ошибся. Несколько раз перечитываю, чтобы осознать.
Там написано «Я не соврала, мне всегда был нужен только ты». Откладывая послание в сторону, я начинаю перебирать фотографии. Там везде я. В поездках, дома, в ресторанах. Смеющийся, раздраженный, расстроенный. На них я купаюсь, ем, где-то даже сплю в гамаке или в кресле. Это десятки моих настроений и состояний.
Ребра ломит, я практически слышу, как они трещат от количества смешанных эмоций. Я растерян. Айя меня…любит? Невозможно считать что-то другое, когда видишь эти картинки. От них просто фонит глубоким душевным трепетом.
А когда я достаю последнее фото, вообще теряю дар речи. Она темная и смазанная, но я узнаю фонарики, которыми были украшена веранда. А еще узнаю себя и брюнетку, с которой переспал в предпоследнюю поездку. Мы танцуем. А Даянова, судя по всему, фотографирует, сидя за столиком.
Мне становится больно. Как будто какая-то черная дыра с мясом втягивает в себя все мои внутренности. Медленно и мучительно.
Встаю и даже слегка пошатываюсь. Поверить не могу.
Я иду в свою комнату и трогаю Резкого за плечо. Вздрогнув, он сдвигает наушники с одного уха, говорит:
– Напугал.
– Отвезешь меня к Ай? Ты на мотике?
– Сегодня на тачке. Предупредил ее?
– Не, – мотаю головой, – не могу. Подожду лучше у подъезда, если ее нет. Думаешь, она одна?
– Да что ж ты за дебил такой!
Антон снимает с головы наушники и кидает их на стол. Потом, наклонившись к ним, говорит:
– Сори, парни, нужно присмотреть за отсталым братом, вырубаюсь. Очнулся? – последнее адресует уже мне.
– Можешь заткнуться? Такси дешевле вызвать.
– Таксист тебе жопу не подмоет.
Я смеюсь и отвешиваю Подрезову подзатыльник. Сам понимаю, что друг прав. Нам повезло по жизни, и я сам часто был спасательным кругом для него, но так сложилось, что сегодня его очередь.
Сообщаю искренне:
– Я люблю тебя.
– И я тебя. Но лучше скажи это Айе.
Глава 38
Айя
– Я думаю, – проговаривает Илона задумчиво, будто тщательно подбирает слова, – несмотря на то, что вы выросли вместе, у вас не было возможности толком…познакомиться. Понимаешь?
Смотрю в свою кружку на столике кафе. Кофе давно кончился и остатки пены на стенках уже засохли. Как и я. Эти три дня были отвратительными.
– Конечно, – отвечаю через паузу, – все эти годы мы в основном орали друг на друга. Иногда дрались.
Девушка Антона накрывает мою руку своей, и, подняв на нее взгляд, я вижу мягкую улыбку.
Она говорит:
– Но за последние пару недель, кажется, расширили диапазон взаимодействия?
– Можно и так сказать, – отвечаю, смутившись.
Илона убирает ладонь и по привычке, которая кажется мне милой, начинает накручивать на палец темную прядь. Скосив глаза на свой любимый «Зенит», я проверяю выдержку и значение диафрагмы. Чтобы не спугнуть, крадущимся движением подкручиваю колесики, а потом делаю фото.
Рассмеявшись, подруга сообщает:
– Никак не привыкну, что с тобой всегда можно оказаться в кадре.
– Мирон привык, – пожимаю плечами и, сникнув, добавляю, – иногда мне даже нравилось, что он меня не замечает. Фотографии выходили потрясающими, такими естественными…Надеюсь, когда-нибудь я смогу их вернуть.
– Милая, ты поступила правильно.
Нацеливаю на нее указательный палец:
– Не делай вид, что не уговаривала меня.
– Слушай, просто дайте друг другу шанс. По-настоящему. Научитесь разговаривать. И это, – Илона копирует мой жест, – я говорю тебе как человек, который практически сломал свою жизнь молчанием.
Я обкусываю нижнюю губу и поправляю на голове панаму. Моя любимая, с толпой котов Матроскиных, она как будто придает уверенности. На отдыхе ради Андропова мне хотелось наряжаться, быть женственной и привлекательной. Теперь мне комфортнее выглядеть как обычно: как городская сумасшедшая.
Меняю тему и говорю весело:
– Ты знаешь…Тебе так идет твоя фамилия. Быстрова. Потому что…
– Говорю быстро? – подхватывает Илона.
– Да. Ты вообще какая-то стремительная. Так я…тебя вижу. Но в голове я часто зову тебя Подрезовой. Кажется, Мир делает то же самое.
– Вы сильно опережаете события, – она качает головой, а следом подмигивает, – но мне приятно, фамилия у Резкого классная.
Отвлекаясь на телефон, Быстрова замолкает. Улыбается экрану, наверное, переписывается с Антоном. Я любуюсь. Есть много красивых девушек. Но когда глаза горят просто от сообщений любимого – это делает ее действительно особенной.
– Я очень скучаю, – признаюсь ей тихо.
– Милая, – вскинув взгляд, Илона демонстрирует искреннее сочувствие, – я понимаю.
Вытираю глаза пальцами и радуюсь тому, что не накрасила ресницы.
Говорю еще тише:
– Просто потрясающая идиотка. Я же знала, что это его обидит. Но почему-то решила, что важнее объясниться с парнем, которого едва знаю.
– Кажется, он хороший.
– Так и есть, – киваю энергично, – Ваня замечательный, но это меня не оправдывает.
– Обидчивость – не самое классное качество для мужчины. Ты не одна виновата.
– Все сложно, – накрывая ладонью фотоаппарат, неосознано глажу его, как кота, – наверное, нам слишком легко было ошибиться. Обоим.
– Айя, неловко это говорить, но мне пора. Можем попросить счет?
– Конечно. Ты и так мне сопли три дня вытирала.
Расплатившись, мы выходим. Я надеваю солнцезащитные очки, которые мне купил в аэропорту Мирон, и думаю, что он был прав. Теперь они напоминают мне о том, как я приревновала его к сотруднице таможни. Но я все равно их ношу, потому что это его подарок.
– Какие планы? – спрашивает Илона.
Я сдвигаю панаму ниже на лицо. Пожимаю плечами и шаркаю старыми кедами об асфальт.
Говорю:
– У меня осталось еще одиннадцать кадров. Прогуляюсь, чтобы их потратить.
– М-м-м, – тянет она с сомнением, а потом корчит извиняющуюся рожицу, – а это будет слишком нагло, если попрошу забежать к тебе домой на минутку?
Удивляюсь искренне:
– Зачем?
– Хотела попросить то черное платье с широкими бретелями, – Быстрова ведет пальцами по плечам, обозначая их, – ты была в нем на дне рождения Мирона.
Усмехаюсь невесело:
– Да, хотела впечатлить. Но что-то не вышло.
– Одолжишь?
– Без проблем. Сейчас?
– Было бы здорово. Это же недалеко? Я потом не смогу.
Вешаю «зенит» на шею и беру Илону под руку. Я и сама не против провести с ней еще немного времени, потому что обсудить Андропова мне больше не с кем. Эгоистично, конечно, но я сейчас отчаянно нуждаюсь в поддержке.
Мы болтаем по дороге домой, и я даже ощущаю, как мне становится чуть легче, а тревога становится не такой яркой. Понятия не имею, насколько хорошей идеей было передать фотографии через Антона. Вдруг Мир никогда больше не захочет меня видеть? А я не смогу даже вспомнить, каким было его лицо, когда он смеялся в загородном отеле или как выглядел, когда уснул в больнице на диване для посетителей.
Мы подходим к дому, и я киваю на тачку со знакомыми номерами, которая, мне почему-то кажется, как хищник притаилась на парковке неподалеку:
– Тебя Антон встречает? Это его машина?
– Угу, – соглашается Быстрова, отводя взгляд.
А потом замираю посреди улицы, как будто я сама – неподвижная фотография. Потому что дверь пассажирского места открывается, и я вижу Мирона. Сердце стопорится тоже. Он весь какой-то по-домашнему родной и смотрит на меня…виновато? Боже, как же я скучала!
Быстро отмечаю влажные волосы и залом на футболке от того, как она сушилась. Как будто он торопился выйти из дома.
– Давай, милая, – говорит Илона с улыбкой, – обними его. Начни разговаривать. Вперед.
И положив ладонь между лопаток, она легко, но ощутимо надавливает, подталкивая меня вперед. Поначалу кажется, что тело меня не послушается, но я делаю первый неуверенный шаг. Потом второй и следом еще один.
Андропов захлопывает дверь машины и идет мне навстречу. А когда он раскрывает руки в стороны, мои старые кеды превращаются в крылатые сандалии Гермеса, и я влетаю в грудь Мирона, выбивая из нас обоих воздух.
Он крепко прижимает меня к себе и говорит:
– Между нами твой фотик, Ай.
– Извини, – поспешно продеваю руку в ремень, чтобы он расположился наискосок, и откидываю «Зенит» за спину.
Тут же возвращаюсь в объятия, пряча лицо у него на груди.
Андропов говорит:
– Это, кстати, единственная вещь, которую я готов терпеть между нами.
Я поднимаю голову к нему, ловлю серьезный взгляд. О многом хочется спросить, но вместо этого я молча киваю. Мирон указательным пальцем сдвигает солнечные очки мне на нос, чтобы посмотреть в глаза. И, выдав свою фирменную улыбку с прищуром, добавляет:
– И может быть, иногда чуть-чуть одежды. Но это все.
– Ты такой придурок, Мир, – качаю головой, даже не стараясь скрыть восторг в голосе.
– На себя посмотри, Матроскин. Ну что? Пойдем поговорим?
Я отвечаю тихо, неохотно его отпуская:
– Пойдем. Только Илона… – здесь замолкаю и недоуменно оглядываюсь.
Нет ни Быстровой, ни машины Антона. Кажется, нас развели. Или правильно: свели?
Я издаю нервный смешок, обхватывая себя за плечи.
Поясняю причину своего веселья:
– Как будто двух котов в комнату закинули и свалили.
Андропов сосредоточенно смотрит в телефон, потом поднимает на меня взгляд и пожимает плечами.
Говорит:
– Может, с нами так и надо было. Такси через три минуты подъедет.
– Зачем?
– Съездим поужинать. Ты против?
– Боюсь, – выписывая в воздухе неровные круги ладонью, демонстрируя свой плачевный внешний вид, – я немного не в форме для ужина.
Мирон принимает карикатурно модельную позу, упираясь одной рукой в бедро, и смотрит вдаль. Я смеюсь, а он говорит:
– Мы вроде на одном вайбе.
– Удивлена, что ты не погладил футболку.
– Прикинь? Посмотрел фотки и стартанул к тебе. Кстати, у меня страшное похмелье.
– Тогда, – несколько нервозно поправляю панаму, – ты не мог бы выбрать место попроще?
– Окей, Матроскин. Это наша, – кивает на машину, которая выезжает из-за поворота.
Мне кажется, что и класс такси высоковат для моего прикида, но Андропов, очевидно, никакого неудобства не испытывает. Он вообще транслирует такую уверенность, которая завораживает. Поднимает ладонь, подавая знак водителю и одновременно здороваясь с ним, открывает для меня дверь. Потом обходит машину и усаживается рядом.
Между нами подлокотник, но воздух все равно наполняется крошечными электрическими импульсами.
Я вспоминаю, в каком коматозе провела эти несколько дней. Наверное, кто-то мог бы сказать, что я драматизирую, но переход от солнечной сказки к суровым столичным будням случился слишком радикальным, и я с этим плохо справлялась.
Пока летели домой, мне казалось, что мы настоящая пара. Мир ухаживал за мной, был так нежен и внимателен, часть перелета я спала у него на плече, а часть притворялась, что сплю и просто слушала его сердце.
А потом такой резкий откат.
Мирон перегибается через подлокотник и стягивает с моего запястья резинку. Делает себе хвост и поворачивается ко мне корпусом.
Его прямой взгляд едва выдерживаю. Сейчас нужно быть максимальной честной, это необходимо, но страшно до безумия. Наверное, есть что-то символичное в том, что мы выглядим вот так – в мятом, в старом, без косметики. А я еще и в идиотской панаме.
Андропов поднимает руку и медленным, почти ленивым движением убирает волосы мне за спину. Значительно побледневший, засос все еще на месте. Погладив его большим пальцем, он как будто успокаивается. Я же почти не дышу.
Мир улыбается и откидывается на спинку сидения.
– Как будто я могла его стереть, – ворчу с притворным возмущением.
– Я бы не удивился.
Потом достает кейс с наушниками и протягивает мне один. Помедлив, беру его и двигаюсь ближе к двери. Отворачиваюсь к окну, чтобы Андропов не видел моего лица, когда я слышу «ты по моей шее губами горящими, текут ощущения, боже, ты настоящая, нежные планы, залезу в твою душу и спальню» (Ваня Дмитриенко – Настоящая)
Но потом все же не выдерживаю и замечаю тихо:
– Думала, ты такое не слушаешь.
– Планирую еще не раз тебя удивить.
