Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Глава 9

Два дня без Колина. Целых два пугающих и полных возможностей дня. Два дня на подготовку.

Нога после вчерашнего спуска в столовую болела нещадно. Тупая, пульсирующая боль не отпускала всю ночь, и к утру я поняла: о том, чтобы снова спускаться по этой проклятой лестнице, не может быть и речи. Впрочем, это было даже к лучшему. Больная жена, запертая в своей комнате, – идеальное прикрытие.

Мэри появилась около девяти, когда солнце уже вовсю заливало комнату. Она вошла с подносом, но я сразу заметила: что-то изменилось. Румянец на щеках, блеск в глазах, торопливость движений.

– Всё в порядке? – спросила я, когда она закрыла дверь.

Мэри поставила поднос и обернулась. На её лице расцвела осторожная улыбка.

– Договорилась, миледи.

– Рассказывай.

– Джеб Хокинс. – Она понизила голос, хотя в комнате никого не было. – Он возит шерсть в Лондон каждую неделю. Угрюмый, неразговорчивый, из тех, кто держит язык за зубами. Я сказала ему, что госпоже нужно срочно навестить больную родственницу, дело не терпит отлагательств.

– Сколько?

– Пять шиллингов. И предупредить за ночь, чтобы успел запрячь лошадь.

Пять шиллингов. Ничтожная сумма за свободу. Я кивнула, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Первый шаг сделан. Маленький, осторожный, но сделан.

– А сумка?

– Спрятала в конюшне, как вы и приказали. В дальнем стойле под сеном, там, где стоит старая гнедая кобыла. Конюхи туда почти не заглядывают, она уже не годится ни для работы, ни для выездов.

– Хорошо. Ты молодец, Мэри.

Она зарделась от похвалы и принялась расставлять завтрак на прикроватном столике. А через секунду дверь распахнулась без стука.

– Кэти!

Лидия влетела в комнату, шурша юбками и сияя так, будто несла радостную весть. Сегодня на ней было платье цвета молодой листвы, с кремовым кружевом на декольте, и она казалась почти красивой, если не замечать тени под глазами и нервной бледности.

– Как твоя нога?

– Болит, – я поморщилась, и это была почти правда. – После вчерашнего. Наверное, слишком рано встала.

– Ах, бедняжка!

Лидия опустилась на край кровати, и матрас привычно качнулся.

– Знаешь, я сегодня утром гуляла по окрестностям, – начала она, и в её голосе появились мечтательные нотки. – И нашла такое место… Ты не представляешь, Кэти! Холм за дальней рощей, а с него видно всю долину до самого горизонта. Река внизу блестит, как серебряная лента, и луга, и деревенька вдалеке… Просто как на картине!

Она прижала руки к груди, и глаза её засияли.

– Тебе обязательно нужно там побывать! – Лидия вдруг подалась вперёд, и заговорила со странной настойчивостью. – Там такой вид! Обрыв над рекой, и внизу – представляешь? – футов сто, не меньше. Голова кружится, когда смотришь вниз. Но красота невероятная!

Обрыв. Сто футов. Голова кружится. Я почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди.

– Звучит чудесно, – сказала я ровно. – Но пока нога не позволяет.

– Ох, ну конечно! – Лидия всплеснула руками. – Я и забыла. Но как только поправишься, обещай, что пойдёшь со мной! Я так хочу тебе показать. Мы могли бы устроить пикник, взять корзинку с едой…

– Лидия, – перебила я мягко, – у меня разболелась голова. Ты не могла бы…

– Ой, прости, прости! – Она вскочила, встряхивая юбками. – Я тебя утомила. Отдыхай, поправляйся. Но ты подумай о прогулке, хорошо? Это было бы так чудесно: сёстры, вместе, на природе…

Она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата и звонкое эхо смеха. Я откинулась на подушки и уставилась в потолок.

Сёстры. Вместе. На краю обрыва, откуда так легко упасть.

Может быть, я параноик. Может быть, Лидия просто хотела поделиться красивым видом, и ничего больше. Она всегда была восторженной дурочкой, которая не думает о том, что говорит.

Но память услужливо подбросила другое: как Колин улыбался, предлагая помочь спуститься по лестнице. «Мы же не хотим ещё одного несчастного случая, правда?» И записку от него к Лидии: «Твой навеки». И цифры в гроссбухе – тысячи фунтов, потраченные на сестру. И флакон лауданума в ящике столика, принесённый с такой заботой. Они планировали избавиться от меня. Я была в этом уверена. Вопрос только – как и когда…

Вечером, когда Мэри пришла с ужином, я попросила её задержаться.

– Принеси мне огарок свечи, – сказала я тихо. – Или несколько. Сколько найдёшь.

Мэри вопросительно подняла брови. Её руки замерли на подносе, пальцы чуть сжались на краю.

– Мне нужен воск.

Она не спросила зачем. Не попросила объяснений. Просто коротко кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась одна, думая о замках.

Замки в Роксбери-холле были старыми – массивные чугунные механизмы, потемневшие от времени, с тяжёлыми ключами, которые весили, наверное, не меньше фунта каждый. Витые головки, длинные бородки с причудливыми зубцами. Такие замки ставили ещё при Георге II, а может, и раньше при королеве Анне. Пятьдесят лет? Семьдесят? Я не знала. Но знала другое: ключи всегда торчат изнутри. В каждой комнате. В каждой двери. И мне нужно сделать так, чтобы дверь синей комнаты не запиралась.

И для этого мне нужен воск. Мягкий, податливый воск, который можно затолкать в механизм замка глубоко, туда, куда не дотянутся пальцы. Ключ будет поворачиваться, но не до конца. Будет упираться во что-то невидимое, застревать на полпути. Снаружи ничего не заметно. Но запереться будет невозможно…

Второй день выдался серым и промозглым.

Я проснулась от барабанной дроби дождя по стёклам: мелкого, нудного, бесконечного. Небо затянуло тучами с самого рассвета, и комната погрузилась в сумерки, хотя часы в холле только что пробили девять. Мэри принесла завтрак и разожгла огонь в камине, но сырость всё равно пробиралась сквозь стены, заползала под одеяло, оседала на коже влажной плёнкой.

Около полудня я позвала Мэри. Она появилась через минуту, с тем особым выражением лица, которое я уже научилась узнавать за эти недели. Готовность. Решимость. И глубоко спрятанный страх, но всё ещё заметный в уголках глаз, в лёгкой дрожи пальцев.

Я объяснила ей план. Говорила тихо, почти шёпотом, хотя дверь была закрыта и в коридоре никого не было. Мэри молчала долго. Огонь в камине потрескивал, дождь стучал по стёклам, где-то в глубине дома скрипнула половица. Потом она решительно кивнула и достала из кармана передника что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу.

– Воск, госпожа. От свечных огарков.

Я развернула тряпицу. Воск был мягким, желтоватым, с неровными краями, ещё хранящими форму свечных оплывов. Пах мёдом и чем-то горьковатым. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как он поддаётся под пальцами, становится мягче от тепла ладони.

– Выманишь Лидию, – сказала я. – Скажи, что миссис Хэдсон срочно просит спуститься. Что-то с меню на неделю, с поставками из деревни – неважно. Главное, чтобы она вышла. Хотя бы на несколько минут.

– А если она откажется?

Я невесело усмехнулась. Лидия обожает чувствовать себя хозяйкой дома. Обожает, когда к ней обращаются за советом, когда просят её одобрения. Она спустится, чтобы лишний раз напомнить всем, кто здесь главный. Кто занял моё место.

– Не откажется.

Мэри кивнула и вышла. Я осталась одна, с комком воска в ладони и сердцем, которое билось всё быстрее.

Лидия вышла через десять минут. Я услышала скрип двери, потом раздражённый, капризный голос Лидии:

– Что ещё? Неужели нельзя решить без меня? У меня мигрень, я хотела прилечь!

Виноватый, испуганный голос Мэри. Она играла свою роль безупречно.

– Простите, мисс, миссис Хэдсон настаивает… Говорит, вопрос срочный, что-то с фермером Уилсоном, он привёз не то масло, которое заказывали…

– Господи, дайте мне хоть минуту покоя в этом доме!

Шаги. Шорох юбок, тот особый звук, который издаёт дорогой шёлк, когда его обладательница сердито сбегает по лестнице. Голоса удалялись, затихали, растворялись где-то внизу, в недрах большого дома.

Я выскользнула из своей комнаты.

Коридор был пуст. Длинный, полутёмный, пахнущий воском и пылью. Портреты предков Колина смотрели на меня со стен. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Осуждали. Предупреждали.

Половицы скрипели под ногами громко, предательски громко в тишине. Трость стучала по паркету, отмеряя шаги: один, два, три. Дверь моей комнаты осталась позади. Пустая гостевая справа. Четыре, пять. Синяя комната слева.

Дверь была приоткрыта. Лидия не стала запирать, выходя на минуту. Зачем? Она же сразу вернётся. Она же хозяйка этого дома, пусть и временная, пусть и незаконная.

Я толкнула дверь и проскользнула внутрь. Ключ торчал в скважине. Массивный, потемневший от времени, с витой головкой в форме листа. Вытащила его, металл был холодным, тяжёлым, он глухо звякнул о дерево двери. Осмотрела узкую щель в чугунной накладке.

Пальцы дрожали, когда я начала разминать воск. Он был ещё недостаточно мягким, холод комнаты сделал его плотным, упрямым. Я мяла его в ладонях, согревала дыханием, чувствуя, как он постепенно поддаётся, становится пластичным. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый звук из коридора заставлял вздрагивать: скрип половицы? Шаги? Нет, показалось. Тишина.

Когда воск стал достаточно мягким, я затолкала его глубоко в скважину, в сам механизм, туда, где язычок замка входит в паз при повороте ключа. Пальцы не дотягивались, и я вытащила шпильку из волос, протолкнула воск глубже.

Потом вставила ключ обратно. Попробовала повернуть. Ключ двигался легко, плавно, как и должен. Четверть оборота. Половина. И упёрся во что-то невидимое. Застрял. Не дошёл до щелчка, который означал бы, что замок заперт.

По моему плану, Колин как обычно должен прийти к Лидии ночью. Повернуть ключ в темноте, не глядя, по привычке. Металл упрётся в плотную восковую пробку, и рука почувствует привычное сопротивление, будто засов сдвинулся, будто дверь заперта. Кто будет проверять такие вещи, когда торопится к любовнице?

Оставался второй вопрос, откроется ли дверь от толчка?

Даже без засова её держит маленький язычок от ручки. Если он сидит плотно, весь мой план рассыплется, как карточный домик.

Я присела на корточки, морщась от боли в ноге, и принялась разглядывать торец двери. Дом старый. Всё здесь скрипело и оседало годами. Нажала пальцем на язычок, он подался легко, почти без сопротивления. Пружина давно ослабла.

Железная пластина на косяке была истёрта до блеска, а углубление для язычка совсем мелкое, края округлые, сточенные тысячами открываний.

Я закрыла дверь, не нажимая на ручку. Щелчок вышел вялым, неуверенным. Затем коснулась двери ладонью. Чуть надавила, и язычок соскользнул со стёртого края легко, беззвучно, словно только этого и ждал.

– Отлично, – едва слышно прошептала и быстро потянула дверь на себя, возвращая её на место, как раз в тот момент, когда снизу донеслись шаги Лидии.

– … совершенно не понимаю, зачем нужно было меня беспокоить из-за такой ерунды! Как будто миссис Хэдсон сама не может решить, сколько фунтов масла заказывать у этого несносного Уилсона!

Я, прихрамывая, пошла к своей комнате. Быстро. Так быстро, как позволяла больная нога. Трость стучала по паркету. Шаги Лидии звучали всё ближе. Ещё три шага. Два. Один. Скользнула в свои покои, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало так сильно, что пришлось опуститься на пол, прямо там, у двери, и несколько минут просто сидеть, пережидая накатившую слабость.

Вскоре в коридоре раздались шаги Лидии. Прошла мимо. Скрипнула дверь Синей комнаты. Хлопнула. А я сидела на холодном полу, прижавшись спиной к двери, и слушала, как бешено колотится сердце.

Сделано. Замок испорчен. Они не смогут запереться. Теперь оставалось дождаться Колина…

Он вернулся на исходе второго дня.

Закатное солнце уже золотило верхушки лип за окном, когда я услышала голоса внизу – слуги высыпали на крыльцо встречать хозяина. Лязг упряжи, ржание лошадей, хлопанье дверцы кареты. И сквозь все эти звуки – шаги. Лёгкие, быстрые, почти бегущие. Шорох юбок. Лидия спешила вниз сломя голову, забыв о мигрени, забыв обо всём на свете.

Я стояла у окна и смотрела.

Отсюда был виден кусочек подъездной дорожки: гравий, залитый золотым светом, и тень кареты у крыльца. Конюх уводил лошадей, лоснящихся от пота после долгой дороги. Слуга тащил в дом дорожный сундук, кожаный, с медными уголками. Длинные тени растекались по газону, как пролитые чернила, захватывая всё больше пространства.

Где-то внизу зазвенел смех. Звонкий, радостный, беззаботный смех Лидии. Так она не смеялась все эти два дня, пока Колин был в Лондоне. Смех влюблённой женщины, которая, наконец, дождалась…

Ужин тянулся бесконечно. Столовая сияла в свете двух дюжин свечей. Хрустальная люстра над столом, канделябры на буфете, бра в бронзовых подсвечниках на стенах – всё горело, всё сверкало, отражаясь в серебре столовых приборов, в хрустале бокалов, в полированной поверхности стола красного дерева. Парадный ужин. В честь возвращения хозяина.

– Лондон нынче просто невыносим, – говорил Колин, изящно промокая губы салфеткой. – Грязь по колено на каждом углу, экипажи еле движутся. Представьте, на Стрэнде простояли полчаса, какой-то фургон перевернулся, рассыпал бочки с солёной селёдкой прямо посреди улицы.

Он обаятельно улыбнулся. Морщинки разбежались от уголков глаз. Безупречный джентльмен, душа общества, любимец дам.

– Зато театры! – Лидия подалась вперёд, и свет свечей заиграл на её золотистых локонах. – Магазины на Бонд-стрит! Балы у герцогини Девонширской!

– Следующий сезон мы проведём там, – сказал Колин. Его пальцы скользнули по скатерти и на мгновение замерли рядом с рукой Лидии, почти касаясь, но не совсем. – Сниму дом на Гровенор-сквер. Там чудесный, тихий и респектабельный район.

Мы.

Это «мы» повисло в воздухе, как аромат духов, как дым от свечей. Я видела, как просияло лицо Лидии. Как расширились её глаза, как дрогнули губы. Она услышала то, что хотела услышать: обещание. Надежду. Будущее вдвоём.

Глупая. Бедная глупая Лидия.

Она не понимала. Не видела того, что видела я. Колину нужны были её деньги. И чтобы их получить, он должен был сначала избавиться от меня. А потом… потом ему понадобится следующая жертва. И следующая. Такие люди не останавливаются.

– А ты, Катрин?

Голос Колина вырвал меня из мыслей. Я подняла глаза и встретила его холодный, как зимнее небо взгляд. Взгляд человека, который смотрит на шахматную фигуру, решая, когда её убрать с доски.

– Как твоё здоровье? Нога больше не беспокоит?

– Благодарю, намного лучше.

– Чудесно.

Он улыбнулся, той же обаятельной, пустой улыбкой и вернулся к утке. Я перестала для него существовать. Снова превратилась в предмет мебели, в пятно на обоях, в ничто.

Ужин тем временем продолжался.

Лакеи бесшумно меняли блюда. Лидия щебетала о каком-то новом романе Фанни Бёрни, который прислали из Лондона. Колин вставлял остроумные замечания. Свечи потрескивали, роняя капли воска на серебряные подсвечники. За окном сгущалась темнота.

После ужина я сослалась на усталость и поднялась к себе. Лестница далась легче, чем в прошлый раз, нога болела меньше, или я просто научилась не обращать внимания на боль. Колин предложил помочь, но я отказалась. Вежливо. Холодно. Так, как отказала бы чужому человеку на улице.

Мэри уже ждала в комнате. Она разожгла камин, и огонь весело потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на стены. На кровати лежала приготовленная ночная сорочка – белая, батистовая, с кружевом на воротнике.

Я закрыла дверь. Повернула ключ, такой же, как в Синей комнате, разве что этот замок работал.

– Слушай внимательно, – сказала я тихо, глядя Мэри в глаза. – До рассвета, часа в четыре, может, в пять пошлёшь за доктором Моррисом. Скажешь: госпоже дурно, началось среди ночи, боимся за её жизнь.

Мэри кивнула, не отводя взгляда.

– Ты проведёшь его сюда, ко мне. Я буду лежать в постели, изображать боль. Потом, через несколько минут, выйдешь в коридор. Возьмёшь стопку любых простыней, первых попавшихся. И будешь ждать в коридоре рядом с Синей комнатой.

– Ждать чего, госпожа?

– Я попрошу его позвать тебя. Он выйдет в коридор. И тогда…

Я сделала паузу. Слова давались тяжело, словно каждое весило фунт.

– Тогда ты споткнёшься. Упадёшь. Не сильно, просто потеряешь равновесие. Прямо у двери Синей комнаты. Обопрёшься о дверь, чтобы не упасть. И дверь откроется.

Мэри побледнела. Я видела, как она сглотнула, как дрогнули её губы.

– А если они проснутся?

– Постарайся, чтобы не проснулись. Тихо. Без грохота. Дверь толкнёшь легко, локтем. Выжди немного, убедись, что доктор Моррис все увидел, а затем прикроешь.

Молчание. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и тени на стенах заплясали, как призраки.

– Я поняла, госпожа.

– Хорошо. – Я положила руку ей на плечо. – Иди спать. Тебе понадобятся силы. Разбуди меня за час до рассвета.

– Да, миледи.

Мэри помогла мне переодеться в ночную сорочку, расплела волосы, задула лишние свечи. Всё как обычно, всё как каждый вечер. Только руки у неё чуть дрожали, и она избегала смотреть мне в глаза.

Когда дверь за ней закрылась, я легла и уставилась в потолок.

Странно. Я ждала, что меня накроет страх. Паника. Что руки начнут дрожать, а сердце колотится. Но ничего этого не было. Только холодная, почти пугающая сосредоточенность. Как у человека, который давно принял решение и теперь просто ждёт.

Сон не шёл… Угли в камине догорали, рисуя тусклые отблески на лепнине. Знакомые купидоны в углах превратились в бесформенные тени. Я прислушивалась к звукам дома.

Скрип половицы где-то в коридоре. Далёкий смех – служанки на кухне, ещё не ушли спать. Гулкий, торжественный бой часов в холле. Одиннадцать ударов. Потом тишина. Потом двенадцать. Полночь. Ещё тишина, долгая, звенящая. Один удар. Середина ночи.

Где-то хлопнула дверь. Я напряглась, вслушиваясь. Нет, не в этом крыле. Дальше. Кухня, должно быть последняя служанка ушла спать.

И тогда шаги. Я узнала их сразу. Мягкие. Крадущиеся. Почти неслышные. Так ходит человек, который не хочет быть замеченным. Так ходит вор в чужом доме. Так ходит любовник к чужой жене.

Шаги приближались. Мимо моей двери, я затаила дыхание, хотя знала, что он не остановится. Мимо пустой гостевой. Дальше по коридору. К Синей комнате.

Скрип половицы, той самой, третьей от моей двери, я уже выучила все звуки этого дома. Потом снова тишина и тихий, почти неслышный скрип петель.

Он вошёл.

Я представила себе: Лидия, ждущая его в постели. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Сияющие глаза. Протянутые руки. Шёпот: «Я так скучала, так ждала…» И он, снисходительно принимающий её обожание, как принимают дань, причитающуюся по праву.

Я закрыла глаза. Попыталась уснуть. Но сон не шёл, только ожидание, тягучее, бесконечное. И рассвет, который полз к горизонту медленнее, чем когда-либо в моей жизни…

Мэри появилась, когда небо за окном только начало сереть.

Не чёрное уже, тёмно-синее, как чернила, разбавленные водой. У горизонта, там, где за деревьями угадывались холмы, проступала узкая полоска: серая, потом розоватая, потом бледно-золотая. Рассвет.

– Госпожа.

Шёпот, еле слышный.

– Пора.

Я села, откидывая одеяло. Тело было странно лёгким, почти невесомым. Так бывает после бессонной ночи, когда усталость переходит в какое-то особое, звенящее состояние, похожее на лихорадку.

– Посылай за доктором.

Мэри кивнула и исчезла. Её шаги простучали по коридору, по лестнице, затихли где-то внизу.

Я встала. Накинула шаль поверх ночной сорочки – тёплую, шерстяную, пахнущую лавандой. Подошла к камину, угли давно погасли, только горстка пепла осталась на решётке. В комнате было зябко, и я почувствовала, как мурашки бегут по коже.

Хорошо. Холод поможет выглядеть бледной. Больной. Испуганной.

Потом вернулась в постель. Разметала волосы по подушке, тёмные пряди на белом полотне. Расслабила лицо. Попыталась замедлить дыхание. И стала ждать.

Время тянулось. Где-то в глубине дома кто-то прошёл, наверное, кухарка, начинающая день. Запела птица за окном – робко, неуверенно, пробуя голос. Потом ещё одна. Свет за окном становился всё ярче, разгоняя ночные тени.

А затем стук колёс по гравию. Карета. Он приехал. Внизу заговорили – приглушённо, встревоженно. Мэри что-то объясняла, каждое слово звенело от напряжения. Низкий мужской ответ. Топот ног по ступеням. Дверь распахнулась.

– Миледи!

Доктор Моррис стоял на пороге, и я невольно почувствовала укол совести.

Его подняли с постели в предрассветный час, и это было видно с первого взгляда. Седые волосы растрёпаны, галстук повязан криво, сюртук застёгнут не на те пуговицы. Он держал саквояж в одной руке, а другой придерживал очки, съехавшие на нос.

Но глаза. Глаза были ясными, внимательными. Глаза человека, который видел сотни больных и умирающих. И который никогда не отказывал в помощи.

– Доктор… – прошептала я.

Голос вышел хриплым, надломленным.

– Голова… такая боль… с самой ночи… не могу пошевелиться…

Он подошёл к кровати, присел на край. Его тёплая, сухая ладонь легла мне на лоб, так матери кладут ладонь на лоб больного ребёнка, проверяя температуру. Пальцы скользнули к запястью, нащупали пульс.

– Лихорадки нет, – пробормотал он. – Кожа прохладная. Пульс учащённый, но это может быть от боли.

Он приподнял моё веко, заглянул в зрачок. Я видела его лицо совсем близко: морщины вокруг глаз, седая борода, чуть неровно подстриженная. Внимательные серые глаза, в которых читалась тревога.

– Где именно болит?

– Здесь… – Я показала на затылок, на то место, где когда-то – целую вечность назад – была рана после падения с лестницы. – Пульсирует… как тогда, после удара…

Он нахмурился. Его пальцы осторожно прощупали мой затылок.

– Возможно, последствия травмы дают о себе знать, – сказал он медленно. – Такое бывает. Нужны капли. Лауданум облегчит боль, поможет уснуть. У вас есть?

– Был… – я сделала вид, что вспоминаю. – Но… кажется, закончился. Я не уверена…

– У меня с собой.

Он потянулся к саквояжу, начал расстёгивать ремешки.

– Десять капель на стакан воды. Не больше. Вы уснёте через четверть часа и проспите до полудня. Когда проснётесь – боль должна отступить.

– Вода… – Я слабо махнула рукой в сторону столика. – Графин… Мэри должна была наполнить, но я не уверена… Кажется, он пуст…

Доктор посмотрел на графин, он действительно был пуст, я позаботилась об этом.

– Я позову вашу горничную.

Он встал и направился к двери. Я приподнялась на подушках. Сердце забилось быстрее – гулко, тяжело, отдаваясь в ушах. Вот оно. Вот тот момент, которого я ждала. Всё решится сейчас. В эти несколько секунд.

– Мэри? – раздался тихий голос доктора из коридора.

Шорох ткани, что-то мягко упало на пол, тихий вздох. И тишина: долгая, звенящая, бесконечная. Я лежала неподвижно, глядя на дверной проём, и считала собственные вдохи. Один. Два. Три.

Наконец, шаги. Медленные, тяжёлые, совсем не похожие на те, которыми он вбежал сюда несколько минут назад. Доктор Моррис появился на пороге, и я всё поняла, едва взглянув на него.

Он не смотрел на меня. Его взгляд метался по комнате: камин, портьеры, угол потолка, узор на ковре. Куда угодно, только не на меня. Лицо застыло, побелело.

– Миледи… – голос ровный. Почти спокойный. Только пауза перед словами выдавала его. – Вам нужен покой. Полный покой. Я… загляну через несколько дней. Проверю, как вы себя чувствуете.

Он не стал капать лауданум. Не стал проверять пульс. Не стал давать никаких указаний. Просто взял саквояж, который так и не успел открыть, и пошёл к двери. Вскоре его шаги простучали по коридору, по лестнице. Хлопнула входная дверь. Потом стук копыт по гравию. Удаляющийся, затихающий, растворяющийся в рассветной тишине.

Я откинулась на подушки. В груди расцветало странное чувство не радость, нет. Скорее, облегчение. Холодное, пустое облегчение человека, который долго ждал неизбежного и вот оно, наконец, случилось.

Мэри появилась через несколько минут. Она вошла тихо, бесшумно, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Лицо бледное, как полотно. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Руки мелко дрожали, она прижала их к груди, пытаясь унять дрожь.

– Ну? – прошептала я.

Мэри сглотнула. Облизнула пересохшие губы.

– Они спали, госпожа. Даже не шевельнулись.

Её голос был хриплым, надломленным. Она говорила медленно, словно каждое слово давалось с трудом.

– Я толкнула дверь локтем, она открылась тихо, почти без скрипа.

Она помолчала. Я ждала.

– Доктор стоял прямо передо мной. В двух шагах. Он повернулся на звук и увидел… всё увидел.

– Что именно?

Голос Мэри упал до шёпота.

– Они лежали… как муж и жена. Она головой у него на груди, волосы рассыпались по подушке. Он рукой её обнимает, за талию. Простыни сбились к ногам. Всё… всё было видно.

– Они не проснулись?

– Нет. Нет, госпожа. Я прикрыла дверь сразу – медленно, тихо. Они даже не шевельнулись. Спали… – она запнулась, – спали сном праведников.

Праведников. Горькая ирония.

– А доктор?

– Стоял в коридоре. Долго. Не двигался. Не говорил ничего. Просто… смотрел. На закрытую дверь. Потом повернулся и пошёл к вам.

– Спасибо, Мэри. – Я откинулась на подушки. – Иди. И веди себя как обычно. Ничего не произошло. Ты ничего не видела.

– Да, госпожа.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. А я осталась лежать, глядя в потолок, где первые лучи солнца уже рисовали золотые узоры на лепнине. Купидоны в углах больше не казались зловещими тенями. Они были просто купидонами: пухлыми, глупыми, с натянутыми луками.

План сработал.

Доктор Моррис видел их вместе. Видел Колина Сандерса, виконта Роксбери, в постели с сестрой собственной жены. Видел и это нельзя было отменить, подкупить, запугать. Память останется. И когда придёт время давать показания под присягой в церковном суде, с рукой на Библии – эта память заговорит.

Это было странное чувство. Не торжество – нет. Скорее, тихое, холодное удовлетворение. Как у шахматиста, который видит: через три хода мат.