Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Глава 19

Следующий день прошёл в приготовлениях.

Мэри с утра засела за платье: распарывала швы, вшивала завязки, примеряла, снова распарывала. Пальцы её летали над тканью, игла ныряла и выныривала с монотонной точностью, и я видела, как она постепенно забывает о страхе, погружаясь в привычную работу.

Я сидела на кровати, гипнотизируя взглядом мелькающую иголку, а в голове крутились мысли – одна тревожнее другой. Голос я могу изменить: понизить, добавить хрипотцы. Походку тоже, шагать шире, увереннее. Одежда скроет фигуру. Но лицо…

Я встала, подошла к зеркалу на стене. Придирчиво посмотрела на своё отражение, как смотрела бы на чужого человека. Острые скулы. Тёмные глаза под прямыми бровями. Губы не слишком полные. Подбородок узковат, пожалуй, но в тени шляпы сойдёт.

Всё это можно выдать за лицо молодого человека. Безусого юнца, почти мальчишки. Но кожа…

Я провела пальцами по щеке. Гладкая. Слишком гладкая. Ни следа щетины, ни намёка на ту жёсткость, которая появляется у мужчин уже к вечеру, если они не побрились утром.

– Мэри, – сказала я, не оборачиваясь, – у тебя есть ножницы?

– Да, госпожа.

Она отложила платье и подала маленькие портновские ножницы, с острыми концами. Я отрезала тонкую прядь волос, длиной в пару дюймов и задумалась.

Яичный белок. Им приклеивают накладные волосы в театре, я читала об этом где-то, в той, другой жизни. Или слышала от кого-то. Неважно.

– Принеси яйцо, – сказала я Мэри. – И зеркало поставь на стол, ближе к окну. Мне нужен свет.

Она посмотрела на меня с недоумением, но спустилась на кухню и вернулась через несколько минут с яйцом и посудой в руках. Разбила его о край миски, аккуратно отделила белок от желтка. Желток в плошку, на потом. Белок в мисочку передо мной, вязкий, прозрачный, поблёскивающий на свету.

Я макнула прядь волос в белок, подождала, пока она пропитается. Потом поднесла к лицу и приложила к верхней губе, прижимая пальцем.

Белок был холодным и липким. Противным. Он тянулся между пальцами длинными прозрачными нитями. Прядь прилипла криво, косо, одним концом вверх, другим вниз, топорщась во все стороны.

Я посмотрела в зеркало. И едва не рассмеялась в голос.

Из зеркала на меня смотрело нечто нелепое. Под носом топорщилась тёмная полоска – не усы, а дохлая гусеница, приклеенная каким-то шутником. Или актёр из бродячего театра, который забыл снять реквизит после представления.

За спиной раздался сдавленный и булькающий звук. Я обернулась.

Мэри зажимала рот обеими руками, плечи её тряслись. Глаза были круглыми, мокрыми от слёз.

– Ты смеёшься? – спросила я.

Она испуганно замотала головой, будто её поймали на чём-то непозволительном. Но плечи продолжали трястись, и из-под ладоней вырывались сдавленные всхлипы, которые она безуспешно пыталась выдать за кашель.

– Смейся, – сказала я. – Это и правда смешно.

И тогда она захохотала: громко, взахлёб, согнувшись пополам и хватаясь руками за живот. Смеялась до икоты, до слёз, до колик в боку. Сползла по стене на пол, обхватила колени руками и продолжала хохотать, раскачиваясь взад-вперёд. А я смотрела на неё и думала: когда она смеялась вот так в последний раз? Давно, наверное. Очень давно…

Я отлепила прядь от губы, белок уже начал подсыхать и тянулся противными липкими нитями – и бросила в миску.

– Совсем не то, – сказала я. – Слишком гладко. Вот в чём проблема.

Мэри, ещё всхлипывая и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, подняла на меня непонимающий взгляд.

– Что вы имеете в виду, госпожа?

– Настоящие усы не выглядят так. – Я ткнула пальцем в своё неудачное творение, плавающее в миске с остатками белка. – Они не аккуратные, не… – я поискала слово, – не театральные. Они небрежные. Неровные. Грязные даже.

Я задумалась, глядя в окно. Грязь. Небрежность. Что-то, что изменит контур лица, но не будет выглядеть как приклеенный парик…

Взгляд мой упал на свечу, стоявшую на столе. На тёмный нагар вокруг фитиля. На чёрные подтёки застывшего воска.

Сажа.

– Мэри, – сказала я медленно, – сходи на кухню. Принеси винную пробку. Любую, какую найдёшь.

Мэри, коротко кивнув, выскользнула за дверь и вскоре вернулась, крепко сжимая пробку в руке. Потемневшая от времени, пропитанная вином, она пахла чем-то кислым и затхлым.

Я взяла свечу со стола, поднесла пробку к пламени. Она занялась неохотно, сначала просто дымилась, выпуская тонкие струйки сизого дыма, потом край почернел, затрещал, обуглился.

– Что вы делаете? – шепнула Мэри, наблюдая за мной с суеверным ужасом, будто я занималась колдовством.

– Рисую мужчину, – ответила я, задувая пламя. Подождала, пока пробка остынет. Потом поднесла к лицу и осторожно, короткими штрихами, как художник наносит тени на портрет, провела по верхней губе. Потом по подбородку от нижней губы вниз, к шее. И по скулам, там, где у мужчин пробивается щетина к концу дня.

Растёрла пальцами, вбивая сажу в поры, размазывая границы, чтобы не было чётких линий. Добавила ещё немного на челюсть, на виски у края шляпы. Снова посмотрела в зеркало.

И увидела нечто совсем другое. Не дохлая гусеница. Не актёр погорелого театра. А молодой небритый человек. Трёхдневная щетина затемняла нижнюю часть лица, делая подбородок визуально тяжелее, челюсть шире. Грязь въелась в кожу, скрывая её предательскую нежность и её женственную мягкость.

– Ну как? – Я повернулась к Мэри, выпятив челюсть и сдвинув брови, как делают мужчины, когда хотят выглядеть грозно.

– Вы похожи на трубочиста, который сбежал со службы, – выдохнула она и, чуть помедлив, добавила. – Сэр.

– Отлично. – Я снова посмотрела в зеркало, поворачивая голову то влево, то вправо, оценивая результат с разных сторон.

Всё равно клеить волосы я бы не рискнула, даже если бы это выглядело убедительно. Первый же глоток пива растворил бы яичный белок, и мои усы уплыли бы в кружку на потеху всей пивной. А вот грязь и сажа… они в Лондоне повсюду. На лицах мальчишек-угольщиков, на руках рабочих с верфей, на щеках извозчиков после долгого дня под дождём и пылью. Никто не обратит внимания на ещё одну чумазую физиономию. Здесь это норма, а не исключение.

Я стёрла сажу влажной тряпицей – не сразу, пришлось потереть, сажа въелась в кожу, – и отложила пробку в сторону.

– Это возьмём с собой завтра. А сейчас нужно найти место.

– Место? – переспросила Мэри.

– Для переодевания. Не могу же я выйти из пансиона в мужском платье – миссис Причард упадёт в обморок, а потом побежит за констеблем. Нужно где-то переодеваться. Укромное место, где меня никто не увидит.

Мэри кивнула, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то новое. Не обычная покорность служанки, выполняющей приказ. А… интерес? Азарт? Участие в заговоре?

Она втягивалась в эту авантюру. Медленно, неохотно, вопреки собственному страху, но втягивалась.

Мы вышли из пансиона около трёх пополудни. На лестнице, к счастью, никого не встретили, только Томми промелькнул внизу, таща ведро с углём, и даже не поднял головы. Миссис Причард, судя по голосам, была во дворе, развлекала кого-то очередной историей про свою несчастную кузину.

На улице было тепло, почти жарко. Солнце припекало, и над мостовой дрожало лёгкое марево. Пахло нагретой пылью, конским навозом. Здесь, в Лондоне, им пахло всегда и везде.

Мэри шла рядом, неся пустую корзинку, прикрытую тряпицей. Если кто спросит – идём на рынок. За чем? За чем-нибудь. Капустой. Морковью. Мало ли за чем ходят женщины с корзинками.

Я опиралась на трость, набалдашник всё ещё сверкал серебром, но это ненадолго. Вечером и им займусь.

Мы шли на юг, в сторону тех кварталов, которые приличные люди предпочитали обходить стороной. Не в самое сердце трущоб, туда я бы не сунулась даже с эскортом вооружённых мужчин, но достаточно близко, чтобы найти то, что мне нужно. Укромный угол. Тёмный закуток. Место, куда никто не заглядывает без крайней нужды.

Улицы менялись постепенно. Сначала аккуратные дома Блумсбери. Потом дома попроще, с облупившейся краской на ставнях. Потом совсем простые, с заколоченными окнами и кучами мусора у порогов.

Мы свернули в узкий, тёмный переулок, зажатый между глухими кирпичными стенами. Здесь почти не было окон, только редкие щели под самой крышей, забранные ржавыми решётками. Бельё сушилось на верёвках, натянутых между домами на уровне второго этажа, и с него капала мутная, серая вода, пахнущая щёлоком.

Ещё один поворот. Переулок стал ещё у́же, здесь едва могли разминуться двое. Мостовая превратилась в утоптанную землю, покрытую какой-то жижей. Под ногами хлюпало, и я старалась не думать о том, что именно хлюпает.

Тощая, рыжая кошка, с ободранным ухом метнулась из-под ног и исчезла в щели между камнями. Где-то за стеной тонко, монотонно плакал ребёнок.

– Госпожа, – Мэри тронула меня за локоть, – вон там. Смотрите.

Она указывала на узкий проход между двумя домами. Даже не проход – щель. Трещина в каменной плоти города, куда едва мог протиснуться взрослый человек. Стены из тёмного кирпича, позеленевшего от сырости. Земля – грязь, перемешанная с мусором: обрывки ткани, гнилые очистки, осколки битой посуды, что-то подозрительно похожее на дохлую крысу.

Я подошла ближе.

Густой, тяжёлый, многослойный, как пирог из отбросов, запах тотчас ударил в нос. Гниль. Нечистоты. Прокисшее пиво. Что-то сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подступила желчь. Пахло так, будто сюда годами сливали помои и ходили по нужде все окрестные жители. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

Я зажала нос рукой и протиснулась внутрь. Темно. Тесно. Воняет так, что слезятся глаза. Однако укромно. Вернулась к Мэри. Она стояла у входа в проход, прижимая к груди корзинку, и лицо её было зеленоватым – не то от запаха, не то от страха.

– Здесь, – сказала я. – Запомни это место.

– Здесь? – Она сглотнула. – Но тут же…

– Воняет. Знаю. Но это и хорошо. Сюда никто не полезет просто так. – Я огляделась, запоминая ориентиры. Кривая вывеска над соседней дверью, буквы стёрлись, не прочитать. Выщербленный угол стены напротив. Пятно копоти над окном второго этажа. – Ты будешь ждать меня снаружи. Следить, чтобы никто не вошёл. Если увидишь кого-то подозрительного – кашляни громко, два раза. Поняла?

Она кивнула.

– Поняла, госпожа.

– Хорошо. Возвращаемся.

Обратный путь показался короче, так всегда бывает, когда идёшь знакомой дорогой. Солнце уже клонилось к западу, и тени стали длиннее. Лондон постепенно готовился к вечеру: торговцы сворачивали лотки, лавочники закрывали ставни, из пивных всё громче доносился гул голосов.

Мы вернулись в пансион незамеченными. Миссис Причард всё ещё была где-то во дворе, её голос доносился откуда-то из глубины дома, и мы поднялись по лестнице, не встретив ни одной живой души.

В комнате было душно. Я распахнула окно, впуская вечерний воздух, он пах чем-то подгорелым из соседней кухарни, но после вони того переулка казался почти свежим.

Мэри вернулась к своему шитью. Платье было почти готово, она вшивала последние завязки.

А я занялась тростью. Кусок старой, потёртой, в пятнах и трещинах кожи лежал на столе. Рядом моток грубой бечёвки. Томми отдал это Мэри, не задавая вопросов.

Я взяла трость, повертела в руках. Серебряный набалдашник в виде львиной головы тускло поблёскивал в свете закатного солнца. Красивая вещь. Дорогая. Слишком приметная. Такую трость носил бы аристократ, богатый торговец или отставной офицер. Не молодой немецкий пивовар, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.

Я приложила кожу к набалдашнику, прикидывая, как лучше обернуть. Потом начала плотно обматывать, виток за витком, закрепляя бечёвкой.

Спустя несколько минут набалдашник превратился в бесформенный ком: уродливый, грубый, похожий на что угодно, только не на серебряную львиную голову. Просто старая трость. Трость нищего, бродяги, человека, которому нечего терять.

– Готово, госпожа.

Я подняла голову. Мэри стояла передо мной, держа в руках коричневое платье. В последних лучах заката оно казалось почти чёрным.

– Теперь его можно снять за минуту, – сказала она, встряхивая ткань. – Видите? Завязки сбоку, здесь и здесь. И спереди на запах. Развязать, распахнуть, и всё.

Я взяла платье, осмотрела. Швы ровные, аккуратные. Завязки крепкие, но скользят легко. Ткань не топорщится, не морщится.

– Отлично, – сказала я. – Ты молодец, Мэри.

Она зарделась от похвалы, краска поднялась по шее, залила щёки. В полумраке это было почти незаметно.

– Завтра, – сказала я, откладывая платье на кровать. – Завтра мы это сделаем.

За окном догорал закат. Небо из золотого стало розовым, потом лиловым, потом серым. Зажглись первые фонари на улице. Лондон погружался в ночь.

Я лежала на кровати, глядя в потолок. Сон долго не шёл. Я ворочалась на жёсткой кровати, слушая, как за стеной храпит кто-то из соседей, как скрипят половицы под чьими-то ногами, как где-то далеко лает собака.

Наконец, я провалилась в тяжёлый, душный сон, полный обрывков кошмаров. Мне снились бесконечные коридоры, из которых не было выхода. И лица без черт, которые смотрели на меня и смеялись…

Я проснулась от света. Серое утро сочилось сквозь щели в занавесках. Топчан Мэри был пуст, но вот дверь скрипнула. И девушка вошла, неся поднос: хлеб, сыр, кусок холодного мяса, кружка воды.

Мы завтракали молча.

Я жевала хлеб, не чувствуя вкуса. Там, где ещё вчера была уверенность или хотя бы её подобие, теперь ворочалось что-то холодное и скользкое. Страх. Обычный, человеческий, животный страх. Страх перед неизвестным. Страх быть пойманной. Разоблачённой. Наказанной.

Сегодня всё станет по-настоящему. Не примерка в комнате, не эксперименты с сажей, не прогулки по переулкам. Сегодня я выйду на улицу в мужском платье. Заговорю чужим голосом. Войду туда, куда приличным женщинам вход запрещен. Если меня поймают…

Я отодвинула тарелку.

– Пора собираться.

Мэри достала корзинки. В одну уложила сюртук, аккуратно сложенный, чтобы не помялся. Сверху галстук, свёрнутый кольцом. И шляпу из мягкого фетра, которую можно было мять как угодно, она всё равно расправлялась.

– Пробку не забудь, – сказала я.

Она кивнула, достала из-под кровати жжёную пробку в тряпице и сунула во вторую корзинку. Туда же отправилась глиняная плошка с мокрой намыленной ветошью. Когда всё было уложено, я выдохнула. Тянуть больше было нельзя. Решительно стянула платье, оставшись в нижней рубашке. Мэри уже держала наготове льняной длинный лоскут.

– Туже, – сказала я, когда она начала обматывать.

Она затянула сильнее. Ткань врезалась в рёбра, сдавила грудь. Дышать стало труднее, каждый вдох давался с усилием, будто кто-то положил мне на грудь тяжёлый камень.

– Ещё виток. Вот так. Закрепи.

Мэри завязала концы, спрятала узел под слой ткани. Я посмотрела на себя насколько могла, опустив глаза. Грудь исчезла. Осталась плоская поверхность, как у мальчишки-подростка.

Я натянула рубашку, борясь с костяными пуговицами – пальцы дрожали, и застёжки не сразу попадали в петли. Следом надела штаны, застегнула пояс и сделала несколько пробных шагов по комнате, привыкая к свободе движений. Поверх лёг жилет из кремового хлопка с перламутром. Стоило застегнуть его и одёрнуть полы, как силуэт изменился: плечи стали казаться шире, талия прямее. И, наконец, ботинки. Грубая кожа охватила ступни – тяжёлая, непривычная после мягких женских туфель.

– Теперь платье, – сказала я.

Мэри подала коричневое платье. Я надела его поверх мужского костюма, затянула завязки по бокам. Ткань легла свободно, скрывая всё: и жилет, и штаны, и грубые мужские ботинки, едва видневшиеся из-под длинного подола.

Накинула шаль и подошла к зеркалу.

Из мутного стекла на меня смотрела странная женщина. Любой, кто знал меня прежнюю, решил бы, что за одну ночь я располнела на два размера.

– Госпожа, – Мэри нахмурилась, разглядывая моё отражение, – миссис Причард заметит. Она всё замечает, глазами так и шарит…

– Вот поэтому ты пойдёшь первая. Проверишь, что в коридоре никого.

Мэри понятливо кивнула, подхватила корзинку с вещами и шепнула:

– Я скоро, госпожа.

Она бесшумно выскользнула за дверь, оставляя меня одну. Тишина навалилась мгновенно – плотная, звенящая. В ней каждый звук казался оглушительным: и моё собственное, сбивчивое дыхание, и бешеный стук сердца, гулко отдающийся в висках.

Руки дрожали. Я прижала их к бёдрам, заставила себя дышать ровнее. Не помогло, дрожь перекинулась на колени, и пришлось сесть на кровать, чтобы не упасть.

Спокойно. Всё по плану. Ничего страшного ещё не произошло…

Дверь, наконец, скрипнула. Мэри просунула голову в щель, и глаза её блестели в полумраке.

– Никого, госпожа… – тихо выдохнула девушка и, перейдя на едва слышный шёпот, добавила: – Я пойду первой. Вы за мной, на расстоянии. Если что, кашляну.

Я взяла вторую корзинку, где лежала пробка и плошка с мокрой тряпкой. Подхватила трость. Бросила последний взгляд в зеркало, странная женщина смотрела на меня испуганными глазами. И вышла из комнаты.

Коридор был пуст и тёмен. Половицы скрипели под ногами, и каждый скрип казался громким, как пистолетный выстрел.

Мэри уже спускалась по лестнице, я видела её спину, мелькающую в полумраке. Тёмное платье, тёмная шаль, корзинка в руке. Служанка, идущая по делам. Ничего подозрительного.

Я двинулась следом. Ступенька за ступенькой, медленно, осторожно. Тяжёлые ботинки стучали по дереву непривычно громко, и я старалась ступать мягче, на носки.

Поворот. Ещё несколько ступеней… голоса внизу. Я замерла.

Это была миссис Причард – её громкий, квохчущий голос ни с чем не спутаешь. Ей вторила миссис Уоткинс, бледная тихоня с блёклыми глазами.

– … а я ей говорю, милочка, ну как же так можно, это же чистое безумие…

Судя по звуку, они были на кухне, но шаги приближались к коридору.

Мэри замерла на нижней площадке и обернулась с немым вопросом во взгляде. Я прижала палец к губам и вжалась в стену, стараясь слиться с тенью.

– … и что она ответила?

– А она, представьте себе, говорит мне…

Голоса проплыли мимо, затем хлопнула задняя дверь – женщины вышли во двор.

Плечи Мэри опустились. Я тоже с шумом выпустила воздух, оказывается, всё это время я не дышала.

– Быстро, – одними губами скомандовала я.

Мы скатились по оставшимся ступеням, проскользнули мимо кухни, где гремел углём Томми, и вырвались на улицу.

Яркий свет ослепил после сумрака лестницы. Я на мгновение зажмурилась, привыкая к солнцу, затем огляделась. Улица жила своей обычной жизнью: прохожие, телеги, лениво бредущие собаки. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не указывал пальцем. Тишину не разорвал крик: «Держите её, это переодетая женщина!» Мы это сделали. Самое простое – выйти незамеченными, осталось позади.

Смешавшись с толпой, мы двинулись дальше: я чуть впереди, Мэри на полшага позади, как и подобает почтительной служанке. Две обычные женщины, идущие на рынок. Ничего подозрительного.

Знакомые улицы, ставшие почти привычными за эти дни, мелькали мимо. Мы свернули в переулок, потом в другой. Улицы становились у́же, грязнее. Наконец, вот и он. Тот самый проход. Та самая щель между домами, от которой несло, как из выгребной ямы.

– Стой здесь и смотри в оба, – шепнула я. – Если кто пойдёт – громко кашляни.

Я бросила быстрый взгляд по сторонам, проверяя улицу, затем задрала голову, осматривая окна нависающих домов. Стёкла были грязными, мутными, занавешенными каким-то тряпьём. Ни движения, ни любопытного лица за ними не угадывалось. Улица тоже была пуста. Никого.

Успокоившись, я забрала у Мэри корзинку и боком протиснулась в тёмное, пахнущее гнилью нутро прохода, скрытое от посторонних глаз.

Пальцы нащупали боковые завязки. Рывок – и узлы послушно распустились. Я быстро стянула платье и шаль, свернула их и уложила в корзину.

Оставшись в одних брюках и жилете, я вытянула из второй корзины сюртук, встряхнула его и накинула на плечи.

Следом пошёл галстук. Я обмотала длинную полосу ткани вокруг шеи в несколько слоёв, поднимая намотку под самый подбородок. «Баррикада» из муслина и поднятого накрахмаленного воротника надёжно скрыла предательски гладкую шею и отсутствие кадыка.

Мягкую фетровую шляпу я надвинула на самый лоб, затеняя верхнюю часть лица. И, наконец, пробка. Быстрыми штрихами я прошлась обугленным краем по губе, подбородку и скулам, а затем растёрла сажу, превращая её в дорожную грязь и видимость трёхдневной щетины.

Подхватив корзинки, я двинулась к выходу.

Мэри стояла у входа в проход, вертя головой по сторонам. Стоило ей увидеть меня, как её глаза расширились, а рот чуть приоткрылся от удивления.

– Ну как? – спросила я, и мой низкий, хриплый, чужой голос прозвучал странно даже для меня самой.

Мэри смотрела на меня, и в глазах её читался суеверный страх. Она видела меня в мужском костюме вчера, в комнате, но там были знакомые стены, была привычная обстановка. А здесь, при свете дня, в этом вонючем переулке…

– Госпожа, вы… вы совсем как… – Она сглотнула. – Как настоящий. Сэр.

– Не называй меня госпожой, – сказала я. – Здесь я мистер Мюллер. Карл Мюллер. Запомни.

Она судорожно кивнула.

– Да… да, сэр.

– Хорошо. Иди первой. Я за тобой, на расстоянии.

Мэри забрала обе корзинки и выскользнула из переулка. Я выждала несколько секунд, глядя ей вслед. А затем двинулась за ней. Широким шагом, как ходят мужчины. Уверенно. Размашисто. Занимая пространство, будто весь мир принадлежит им по праву рождения.

Мы выбрались на улицу – куда более широкую и людную. Жизнь здесь кипела: старьёвщик с натугой толкал тележку, набитую тряпьём, у стены двое мужчин яростно спорили, размахивая руками, а мимо пробрела измученная молодая мать с орущим младенцем.

До меня никому не было дела. Ни один взгляд не задержался дольше мгновения.

Сердце всё ещё быстро колотилось, но уже не так отчаянно, как раньше. Страх отступал, уступая место чему-то другому. Азарту, может быть. Или безумному, пьянящему чувству, что у меня получается. Что я делаю невозможное и оно работает.

Мэри шла впереди, шагах в десяти. И вдруг путь ей преградила широкая фигура.

Молодой парень – красномордый, в мятой рубахе с расстёгнутым воротом, из которого выглядывала волосатая грудь. Он что-то говорил Мэри, наклоняясь к ней, и даже с такого расстояния я видела, как он покачивается на нетвёрдых ногах. Пьян. С утра пораньше, ещё и полудня нет, а он уже набрался.

Мэри метнулась в сторону, но он снова преградил ей путь, растопырив руки, словно ловил сбежавшую курицу.

– Да ладно тебе, красотка… – прошамкал он заплетающимся языком, наваливаясь на неё. – Куда спешишь? Давай поболтаем, а?

– Пропустите меня, сэр! – Мэри нервно хихикнула, пытаясь отстраниться, но он лишь ухмыльнулся и цепко схватил её за локоть, дёргая на себя.

Я двинулась к ним – не бегом, но тяжёлым, уверенным шагом человека, который сам ищет ссоры.

– Эй! – рявкнула я, и этот рык разнёсся по улице громче, чем я ожидала.

Парень обернулся, моргая мутными красными глазами. На его лице застыло тупое недоумение.

– Чё? – выдавил он. – Ты кто такой?

– Это моя служанка. – Я сделала ещё шаг, нависая над ним и заставляя его попятиться. – Убрал руки, если не хочешь неприятностей.

Он вынужден был задрать голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и я видела, как в его затуманенном взгляде с трудом ворочается какая-то тяжёлая мысль.

Молодой человек. Сюртук приличный, пусть и не новый. Трость в руке, а тростью можно огреть по голове, больно, до крови. Не стоит связываться.

– Ладно, ладно… – Он примирительно поднял руки и попятился, едва не запутавшись в собственных ногах. – Я ж просто хотел… так, поболтать…

Он развернулся и побрёл прочь, бормоча проклятия и спотыкаясь на ровном месте.

Я медленно выдохнула сквозь сжатые зубы. Сработало. Он поверил. Конечно, пьяный взгляд – не самый надёжный судья, но начало положено.

Я огляделась. Улица оставалась равнодушной к нашей стычке. Люди спешили по своим делам, экипажи громыхали по мостовой – никому не было до нас дела. Для Лондона я была всего лишь очередным прохожим, отшившим назойливого бродягу.

Но этого мало. Пьяница мог бы принять меня и за адмирала Нельсона. Нужна настоящая проверка. Трезвый, оценивающий взгляд.

Я высмотрела газетчика на углу – жилистого старика в потёртом сюртуке, который окидывал толпу цепким, колючим взором из-под кустистых бровей.

Подошла вплотную, не отводя глаз. Протянула монету.

– «Таймс», – коротко бросила я, стараясь звучать как можно ниже и грубее.

Старик ловко выхватил монету, на секунду мазнул по мне взглядом и сунул в руку пахнущий типографской краской лист.

– Ваш «Таймс», сэр.

Сэр. Он сказал «сэр».

Я отошла в сторону, до боли стискивая свежий номер «Таймс». Получилось. Старик не заподозрил ни фальши, ни маскарада. Для него я была просто очередным клиентом в брюках и шляпе.

Оглянулась на Мэри. Она стояла у стены, прижимая к груди корзинки, и вся сияла – глаза горели, а на губах играла гордая, торжествующая улыбка.

Я послала ей короткий, едва заметный кивок. Развернулась на каблуках и решительно направилась к входу в «Красный лев».

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: гул голосов, грубый смех, звон кружек о дерево, чей-то выкрик и ответный хохот. Пахло элем – кислым, густым, с горьковатой ноткой хмеля. Табачным дымом. Гороховой похлёбкой и прогорклым жиром.

Запахи мужского мира. Мира, куда мне женщине хода нет. Сейчас же я Карл Мюллер, юноша (молодой человек) из Баварии, сын пивовара и по совместительству путешественник, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.

Я остановилась в нескольких шагах от двери. Внутри снова сжался знакомый ледяной комок. Страх. Он никуда не делся, просто притаился, ждал своего часа.

Что если меня узнают? Что если кто-то присмотрится внимательнее и увидит женщину под мужской одеждой? Что если голос выдаст, или походка, или жест, или что-то ещё, что-то, о чём я даже не подумала?

Из пивной вышел мужчина – грузный, с мясистым носом, похожим на перезрелую сливу, и остатками пены в усах. Он не стесняясь громко и смачно рыгнул, вытер рот рукавом засаленного сюртука и побрёл прочь, покачиваясь и напевая что-то непристойное.

Он прошёл мимо, даже не скользнув по мне взглядом.

Я сделала глубокий вдох, насколько позволяла перевязанная грудь. Там, внутри —информация. Всё, что мне нужно знать, чтобы начать. Имена, сплетни, слухи. Кто варит пиво в Лондоне. У кого проблемы с качеством. Кто разоряется. Кто богатеет. Кто готов платить за секреты.

К чёрту страх! Я шагнула к двери. Толкнула её. Тяжёлая, разбухшая от сырости дверь поддалась, и я вошла внутрь.