Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Глава 8

Семь дней. Целую неделю маменька гостила в Роксбери-холле, и каждый день тянулся бесконечно.

Она и Лидия почти не покидали моих покоев, считая своим долгом развлекать больную. Сидели у кровати часами, щебетали о пустяках, перебирали сплетни, обсуждали моду и знакомых. Маменька вспоминала молодость, как познакомилась с отцом на балу, как он ухаживал за ней целый сезон, как сделал предложение под цветущей яблоней в саду. Лидия рассказывала о балах прошлого сезона, о платьях, о том, кто с кем танцевал и кто, на кого смотрел. Они пили чай из моего сервиза, ели миндальное печенье, которое приносила Мэри, и смотрели на меня с той снисходительной заботой, с какой смотрят на больного ребёнка или захромавшую лошадь.

А я улыбалась. Кивала. Вставляла «как интересно» и «надо же» в нужных местах. Маска держалась, но под ней я медленно сходила с ума.

Не от скуки, к скуке я привыкла за эти недели неподвижности. От невозможности действовать. От понимания, что каждый час, проведённый в пустой болтовне, – это час, украденный у моего плана. Записка Колина лежала в шкатулке Лидии, ждала своего часа, а я сидела и слушала, как маменька в третий раз пересказывает историю о своём свадебном платье.

– … и кружево было брюссельское, настоящее, не то что сейчас продают. Отец заплатил за него целое состояние, но сказал: для моей девочки ничего не жалко. Ах, какие были времена…

Я кивала, глядя в окно, где серые облака ползли по серому небу.

Ночи были не лучше дней.

Маменьку поселили в Зелёной комнате, достаточно далеко от моих покоев, чтобы не слышать, если я вдруг застону от боли ночью, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось повсюду. Слуги суетились, готовя особые блюда для гостьи. Колин играл роль безупречного хозяина: учтивого, внимательного, щедрого. За ужином, который мне всё ещё приносили в комнату, я слышала их приглушённый смех внизу, звон бокалов, обрывки разговоров.

А по ночам тишина.

Я заметила это в первую же ночь маменькиного визита. Лежала без сна, как обычно, прислушиваясь к звукам дома, и вдруг поняла: чего-то не хватает. Никаких осторожных шагов в коридоре после полуночи. Никакого еле слышного скрипа половиц. Никакого щелчка двери, открывающейся и закрывающейся.

В синюю комнату ночные гости не заглядывали.

Присутствие маменьки сковывало их. Слишком рискованно: вдруг она выйдет ночью за водой, вдруг услышит шаги. Колин был осторожен. Он всегда был осторожен, я уже успела это понять.

Но я-то знала. Я слышала их раньше, в те ночи, когда боль не давала уснуть и я лежала, уставившись в темноту потолка. Сон в чужом теле, в чужом времени, был чутким, тревожным, я просыпалась от любого шороха. И слышала: мягкие шаги после полуночи, когда весь дом погружался в сон. Колин шёл по коридору к синей комнате. Шёл осторожно, крадучись, как вор в собственном доме. Тихий скрип двери. Потом тишина до самого рассвета. И снова шаги обратно, в хозяйскую спальню, пока слуги ещё не проснулись…

На восьмой день маменькиного визита я проснулась от звука, который показался мне райской музыкой: стук колёс по гравию подъездной дорожки.

Карета. Карета, которая увезёт её прочь.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Голоса внизу, приглушённые расстоянием, но различимые. Маменька давала последние указания кучеру, Лидия что-то щебетала про погоду и дорогу, Колин желал тёще счастливого пути и приглашал приезжать снова. Потом хлопнула дверца кареты, лошади тронулись, и цокот копыт постепенно затих вдали.

Тишина.

Настоящая, благословенная тишина. Никакого щебетания, никаких историй про балы и женихов, никакой удушающей заботы. Только потрескивание углей в камине и далёкий перезвон часов где-то в глубине дома.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Впервые за неделю дня можно дышать. Можно думать. Можно действовать.

Визит доктора Морриса пришёлся на следующий день, и он превзошёл все мои ожидания.

Он появился после полудня, когда бледное весеннее солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков и залило комнату неярким, но тёплым светом. Мэри провела его наверх, и я слышала его тяжелые, размеренные шаги еще на лестнице. Шаги человека, который никуда не спешит, потому что знает: всему своё время.

– Миледи.

Он вошёл, неся свой потёртый кожаный саквояж, и кивнул мне с той сдержанной теплотой, которую я уже научилась узнавать и ценить. В его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет. Но хотя бы не совсем одинокой.

– Доктор Моррис. Рада вас видеть.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше. – Я чуть приподнялась на подушках. – Намного лучше, чем неделю назад.

– Вот и проверим.

Он присел на край кровати, привычным движением откинул одеяло и осторожно взял мою ногу в руки. Его теплые пальцы ощупали лодыжку, надавили в нескольких точках. Я следила за его лицом, пытаясь прочесть вердикт в глубоких морщинах у глаз, в изгибе губ под седой бородой.

– Так… – он кивнул сам себе. – А если вот так? Больно?

– Немного. Терпимо.

– А здесь?

– Почти не чувствую.

Он выпрямился, и я увидела в его глазах то, чего ждала все эти бесконечные недели. Удовлетворение. Спокойную профессиональную уверенность человека, который видит результат своей работы.

– Кость срастается хорошо, миледи. Лучше, чем я смел надеяться. – Он склонился к саквояжу и достал что-то длинное, завёрнутое в тёмную ткань. – Я принёс вам кое-что.

Положил свёрток на кровать рядом со мной. Я развернула ткань и замерла.

Трость.

Не простая палка, какие вырезают из первой попавшейся ветки, – изящная трость из тёмного полированного дерева, отливающего красноватым оттенком в свете из окна. Серебряный набалдашник в форме львиной головы. Лев скалился, показывая крошечные клыки, и его глаза два маленьких рубина поблёскивали, как капли застывшей крови.

– Она принадлежала моему отцу.

Доктор Моррис говорил глуше обычного, и я подняла на него глаза.

– Он был военным хирургом. Служил ещё при старом короле, при Георге II. Прошёл войну за австрийское наследство, был при Фонтенуа. Там и сломал ногу, неудачно упал, когда тащил раненого с поля боя. – Он помолчал, глядя на трость. – Эта трость помогала ему ходить до конца жизни. Двадцать три года.

– Доктор, я не могу…

– Можете.

Он поднял руку, обрывая мои возражения.

– Она лежит у меня в шкафу уже пятнадцать лет, с тех пор как отец умер. Пылится без дела. А вам она нужна. – Он чуть улыбнулся. – Отец был бы рад узнать, что она снова кому-то служит.

Я провела пальцами по гладкому дереву, по холодному серебру львиной гривы. Горло сжалось, и несколько мгновений я не могла говорить.

– Спасибо, – выдавила наконец. – Я… не знаю, как вас благодарить.

– Не нужно благодарить. Как только выздоровеете, вернете.

Он встал, отряхнул колени и снова полез в саквояж – на этот раз за бумагами.

– Теперь о правилах. Вы можете ходить, но только с тростью и только понемногу. Начните с четверти часа в день, потом постепенно увеличивайте. Лестницы с осторожностью, держитесь за перила, не торопитесь. И никаких резких движений, слышите? Кость срослась, но ещё не окрепла полностью. Если упадёте или оступитесь неудачно всё может начаться сначала.

– Я буду осторожна.

– Ещё две-три недели щадящего режима, и вы сможете ходить почти как прежде. Небольшая хромота, возможно, останется на какое-то время, но и она пройдёт. Вы молоды, миледи. Тело восстановится.

Две-три недели. Целая вечность и одновременно ничтожно малый срок. Достаточно, чтобы сбежать. Достаточно, чтобы добраться до Лондона. Достаточно, чтобы начать борьбу.

– Я загляну через неделю, проверю, как идёт восстановление. – Доктор Моррис застегнул саквояж. – Если до этого возникнет сильная боль или отёк пошлите за мной немедленно. В любое время.

– Непременно.

Он направился к двери, и вскоре его шаги затихли в коридоре, потом на лестнице, потом внизу. Хлопнула входная дверь…

Колин появился меньше чем через час, словно кто-то послал ему весточку о визите доктора.

Он вошёл стремительно, уверенно, как всегда: хозяин дома, хозяин положения, хозяин всего, на что падал его взгляд. На губах играла улыбка, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы принять её за искреннюю радость.

– Дорогая!

Он подошёл к кровати и взял мою руку, поднося к губам. Прикосновение было мимолётным, формальным, губы едва коснулись костяшек пальцев.

– Доктор Моррис сообщил мне чудесную новость. Ты, наконец, сможешь встать!

– Да. – Я показала ему трость, не выпуская из рук. – С этим пока, но всё же…

– Какая прелесть! – Он взял трость, повертел в пальцах, разглядывая серебряного льва. – Откуда такое сокровище?

– Доктор Моррис дал на время. Говорит, принадлежала его отцу.

– Как… трогательно.

В его голосе мелькнула нотка презрения, но тут же исчезла, спрятанное за безупречной маской заботливого мужа. Он вернул трость и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним, как следят за змеёй, которая пока свернулась кольцом, но может ударить в любой момент.

– Лестница, конечно, будет проблемой поначалу. – Он остановился у окна, и солнечный свет очертил его силуэт золотым контуром. – Но не беспокойся, дорогая. Я буду помогать тебе. Каждый раз, когда понадобится спуститься или подняться, просто позови, и я приду.

– Как мило с твоей стороны, – сказала я ровно.

– И знаешь, что меня особенно радует?

Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах блеснуло предвкушение.

– Теперь ты сможешь ужинать с нами в столовой. Как подобает хозяйке дома. Лидия, конечно, прекрасно справлялась в твоё отсутствие, но… – он развёл руками, – это всё-таки твоё место, Катрин. Твоё место рядом со мной.

Твоё место. Под моим присмотром. Где я смогу следить за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом, за каждым кусочком, который ты положишь в рот.

– Я буду рада вернуться к своим обязанностям, – ответила я, и голос не дрогнул.

– Вот и славно.

Он снова подошёл к кровати, наклонился и поцеловал меня в лоб. Прикосновение губ было сухим, мимолётным. Не поцелуй мужа, а печать владельца на своей собственности.

– Отдыхай пока. Набирайся сил.

Он вышел не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я ещё долго сидела неподвижно, глядя на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на полоску света из коридора.

Рядом со мной. Каждый вечер, каждый ужин. За одним столом, над одними блюдами. Бокал вина, который он сам нальёт и подаст с улыбкой заботливого мужа. Чашка чая после десерта. Столько возможностей и никто ничего не заподозрит.

Лидия пришла ближе к вечеру, когда тени уже вытянулись по полу и Мэри зажгла свечи в канделябрах.

Она вошла без стука, как привыкла за эти недели, пока была хозяйкой положения. Но что-то в ней было не так. Не сияющая улыбка, не блеск предвкушения в глазах, а скорее, тень. Еле заметная, но всё же тень.

– Кэти!

Она опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки привычным жестом. Сегодня на ней было платье глубокого синего цвета, почти в тон её комнате, с кремовым кружевом на декольте.

– Я слышала, доктор разрешил тебе ходить! Какая радость!

– Да. – Я показала ей трость. – С этим пока, но всё же.

– Ах, какая прелесть! – Лидия взяла трость, повертела в руках, разглядывая серебряного льва. Точь-в-точь как Колин полчаса назад, те же слова, тот же жест. – Откуда?

– Доктор Моррис дал. Говорит, отцовская.

– Как мило с его стороны.

Она вернула трость и откинулась в кресле. Непривычное, тяжелое молчание повисло между нами. Лидия не умела молчать, слова обычно сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Но сейчас она просто сидела, теребя кружево на манжете, и смотрела куда-то в сторону, на портьеры, на камин, на что угодно, только не на меня.

– Что-то случилось? – спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.

Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.

– Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. – Она вздохнула. – Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.

– Уезжает?

– В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… – она махнула рукой. – Вернётся только через два дня.

– Бедняжка. – Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. – Тебе будет скучно без него.

– Ужасно скучно, – Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. – Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. – Она помолчала, потом поправилась: – Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.

– Мы справимся, – сказала я мягко. – Два дня пролетят незаметно.

– Наверное. – Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. – Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.

– С удовольствием.

Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:

– Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…

– Да. До вечера.

Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.

Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.

Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.

– Поставь и закрой дверь. На ключ.

Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.

– Подойди.

Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.

– Мэри, – я понизила голос почти до шёпота, – мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.

– Я слушаю, госпожа.

Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.

– Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.

– Миледи…

– И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?

– Нас? – переспросила Мэри, и голос её дрогнул.

– Да. Ты поедешь со мной.

Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.

– Миледи, я… – она запнулась, облизнула пересохшие губы. – Я готова.

– Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…

– Я знаю, что будет, миледи.

Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.

– Три года, – сказала она тихо. – Три года я слышала… видела… – она осеклась, отвела взгляд. – Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.

Её голос дрожал, но она продолжала:

– Я молилась каждый вечер, миледи. Каждый вечер просила Господа защитить вас. Дать вам сил. И молчала, потому что… кто бы послушал служанку? Кто бы поверил моему слову против слова лорда?

Она замолчала, тяжело дыша. В углах её глаз блестели слёзы, но она не давала им пролиться.

– Если есть шанс… – прошептала она. – Если вы можете уйти от него… я сделаю всё. Всё, что скажете.

Я смотрела на неё, на эту простую девушку с веснушчатым лицом и натруженными руками и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Что-то, для чего не было слов.

– Делай то, что я говорю, – сказала я наконец. – Не задавай вопросов. Никому не рассказывай, даже брату. Особенно брату. Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя. Если потом будут спрашивать, скажешь честно: ничего не знала, выполняла приказы госпожи.

Мэри быстро и решительно кивнула.

– Поклянись.

– Клянусь Господом Богом и Пресвятой Девой. – Она заговорила твёрже. – Никому не скажу. Ни единой живой душе. Пусть меня гром поразит, если нарушу слово.

– Хорошо.

Я чуть расслабилась, позволив напряжению отступить. Первый шаг сделан. Теперь остальные.

– Сумку соберешь завтра. И спрячешь в конюшне, там, где стоит старая гнедая кобыла, – туда редко заглядывают.

– Да, миледи.

– Насчёт извозчика… – я задумалась. – В деревне есть кто-нибудь, кто ездит в Лондон? Фермер, торговец?

Мэри наморщила лоб.

– Есть Джеб. Возит шерсть на лондонские рынки, раз в неделю. Молчаливый, угрюмый. Не из тех, кто любит почесать языком.

– Он возьмёт пассажиров? За хорошую плату?

– Думаю, да, госпожа. Если заплатить как следует.

– Хорошо. Найди его завтра. Скажи… – я подбирала слова, – скажи, что твоей госпоже нужно срочно навестить больную родственницу в Лондоне. Что дело не терпит отлагательств. Что заплатим щедро и не будем задавать лишних вопросов, если он тоже не будет.

– Поняла, госпожа.

– И Мэри…

Она замерла, уже повернувшись к двери.

– Я не забуду этого. Когда всё закончится… когда я устроюсь… ты будешь вознаграждена. Не просто жалованье, настоящая награда. Ты рискуешь ради меня. Я это помню и ценю.

Мэри посмотрела на меня через плечо. На её губах мелькнула тень улыбки, первой за весь этот разговор.

– Мне не нужна награда, миледи. Мне нужно знать, что вы в безопасности. – Она отперла дверь и выскользнула в коридор.

А я несколько минут просто сидела неподвижно. Потом перевела взгляд на трость, прислонённую к прикроватному столику. Серебряный лев скалился в свете свечей, и его рубиновые глаза поблёскивали.

Пора.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Холод паркета тотчас обжёг ступни. Взяла трость в правую руку, ощутила гладкость полированного дерева под пальцами. Оттолкнулась от кровати и встала.

Нога протестовала. Тупая, ноющая боль в лодыжке. Но терпимо. Совсем не то, что в первые дни, когда любое движение отзывалось вспышкой агонии.

Шаг. Трость стукнула по паркету. Ещё шаг. Не те жалкие перемещения от кровати до ночного горшка за ширмой, которые я делала, буквально повиснув на Мэри. Настоящая ходьба. Шаг, ещё шаг, ещё. Трость отмеряла ритм, как метроном.

Я дошла до окна и остановилась, глядя наружу.

Сад тонул в сумерках. Розовые кусты превратились в тёмные силуэты, дорожки в бледные ленты между чёрными пятнами клумб. Где-то вдалеке, за деревьями, мерцали огоньки деревни: крошечные, тёплые, как светлячки в летнюю ночь. Там люди ужинали, укладывали детей спать, жили своей простой, понятной жизнью.

Развернулась. Пошла обратно: мимо кресла, мимо туалетного столика с тусклым зеркалом. К комоду у дальней стены.

Тёмное дерево, потускневшая бронзовая фурнитура, три глубоких ящика. Я выдвинула нижний и опустилась на колени, морщась от боли в ноге.

Шкатулка лежала в глубине, под стопкой старых писем и пожелтевших кружев. Небольшая, из орехового дерева, с простой латунной застёжкой. Неприметная, скромная шкатулка женщины, которая не ждала от жизни дорогих подарков.

Я достала её и открыла.

Деньги лежали сверху, завёрнутые в носовой платок. Развернула, пересчитала: семнадцать фунтов, четыре шиллинга, горсть пенсов. Карманные деньги, которые Колин выдавал каждый месяц «на булавки». Катрин тратила мало, и за три года скопилась эта сумма. Небольшая по меркам аристократии. Целое состояние по меркам простых людей.

Под деньгами украшения.

Жемчужные серьги, те самые, о которых я врала Мэри. Подарок маменьки на свадьбу. Тонкая золотая цепочка с крестиком от отца, на шестнадцатилетие. Бабушкина брошь с аметистом, единственная память о ней. Кольцо с сапфиром от брата Эдварда, на совершеннолетие.

Всё, что было у Катрин до замужества. Всё, что по закону теперь принадлежало Колину. Я перебирала украшения, и пальцы едва заметно дрожали. Не от страха, от понимания того, что собиралась сделать.

Воровство. По закону это будет называться именно так. Кража имущества у супруга. Если Колин захочет, он сможет обвинить меня, подать в суд. Использовать это как рычаг давления, как ещё один способ контроля.

Но без денег и украшений я не выживу. Не смогу заплатить за дорогу, за жильё, за еду. Не смогу нанять адвоката, подать петицию, бороться. Останусь нищей беглянкой, которую легко поймать и вернуть.

А с ними… с ними у меня есть шанс.

Я завернула деньги обратно, сложила украшения в шкатулку и закрыла крышку. Убрала её в ящик, под письма и кружева. Заберу перед самым отъездом. А пока пусть лежит.

Поднялась с колен, опираясь на трость. Боль снова вспыхнула и угасла. Ничего. Терпела и не такое.

В дверь постучали.

– Миледи? – голос Мэри. – Ужин через четверть часа. Помочь вам одеться?

Я посмотрела на своё отражение в зеркале над комодом.

Лицо Катрин было создано для миниатюрных портретов: овал, мягкие черты, большие тёмные глаза под изящным изгибом бровей. Не красавица вроде Лидии с её золотыми локонами и кукольной прелестью, но привлекательная, той тихой, неброской привлекательностью, которую замечают не сразу.

Сейчас от этой привлекательности мало что осталось. Болезнь заострила скулы, прорезала тени под глазами, превратила нежный овал в измождённую маску. Тёмные волосы, предмет тайной гордости Катрин, густые с естественной волной, теперь тускло висели спутанными прядями. Даже кожа, которую маменька всегда хвалила за фарфоровую белизну, приобрела нездоровый, землистый оттенок.

Не похоже на женщину, которая собирается бросить вызов мужу, закону, всему устройству этого мира. Но внешность обманчива. Это я знала.

– Да, Мэри. Входи.

Мэри появилась с ворохом одежды в руках: нижняя сорочка, короткий лиф, чулки, лёгкое платье. Наши глаза встретились на мгновение, быстрый взгляд, полный понимания, и она едва заметно кивнула. Уже начала. Я видела это по тому, как она мельком оглядела шкаф, комод, мысленно составляя список того, что понадобится.

Одеваться после месяца в постели оказалось испытанием.

Тело отвыкло от движения, от необходимости стоять, пока тебя одевают. Мэри помогла мне натянуть тонкую батистовую сорочку, потом мягкий лиф, поддерживающий грудь, никаких китовых усов, никакой жёсткой шнуровки, как носили матери и бабушки. Мода нынче милосердна к женским рёбрам. Лёгкая нижняя юбка, чулки, подвязки. И наконец платье, струящийся муслин с завышенной талией, застёгивающийся на спине.

Пока её ловкие пальцы справлялись с крючками, я смотрела в окно и думала о том, что ждёт впереди. Ужин. Колин и Лидия за одним столом, их взгляды, их притворство…

– Готово, госпожа.

Мэри отступила на шаг, оглядывая свою работу. Её взгляд скользнул по платью, по причёске, задержался на моём лице, и она едва заметно кивнула. Одобрение. Тёмно-зелёный муслин скрывал худобу, которую я приобрела за недели болезни, а простая, но аккуратная укладка придавала мне вид выздоравливающей, но не сломленной женщины.

– Идём, – сказала я и взяла трость.

Мэри подала мне руку, и мы вышли в коридор.

Впервые за месяц я переступила порог своей комнаты. Трость стучала по паркету, нога ныла, но я шла. Сама. На своих ногах. Коридор тянулся передо мной длинный, полутёмный, с портретами предков Колина на стенах. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Мэри шла рядом, готовая подхватить, если оступлюсь, но я держалась. Держалась за трость, за остатки гордости.

Лестница показалась впереди – широкий пролёт, уходящий вниз, в холл, залитый вечерним светом канделябров. Я остановилась на верхней площадке, глядя вниз. Ступени уходили в полумрак, крутые, с истёртыми краями. Та самая лестница, с которой я упала. Или с которой меня столкнули. Пальцы невольно сжались на набалдашнике трости, так что серебряный лев впился в ладонь.

– Дорогая!

Голос Колина донёсся снизу, и я вздрогнула. Он стоял у подножия лестницы, глядя на меня снизу вверх. Свет канделябров падал ему на лицо, и его улыбка казалась почти тёплой.

– Позволь, я помогу тебе.

Мэри отступила, я почувствовала, как её рука исчезла с моего локтя. Конечно. При хозяине прислуга становится невидимой.

Колин поднялся ко мне, и с каждой ступенькой, которую он преодолевал, сердце билось всё быстрее. Когда он остановился рядом, я почувствовала его запах: сандал, табак, дорогой одеколон и тело Катрин отреагировало раньше разума. Мышцы окаменели, дыхание сбилось.

– Обопрись на меня.

Мы начали спускаться. Шаг. Ступенька. Ещё шаг. Его хватка была крепкой, надёжной, я не могла бы вырваться, даже если бы попыталась. Он вёл меня, как ведут лошадь под уздцы, полностью контролируя каждое движение.

– Вот так. Умница.

Голос мягкий, воркующий. Голос, которым говорят с ребёнком или с больным животным. Я стиснула зубы и продолжала идти.

На середине лестницы нога подвернулась на скользкой ступеньке. Я охнула, потеряла равновесие, и его рука мгновенно сжалась, удерживая меня. Больно. Пальцы впились в рёбра.

– Осторожнее, дорогая. – Его губы были совсем близко к моему уху, и голос стал тише, интимнее. – Мы же не хотим ещё одного несчастного случая, правда?

Угроза или забота? Невозможно было понять. Невозможно было знать наверняка. В этом и состоял его талант – держать в постоянном страхе, в постоянной неопределённости.

– Спасибо, – выдавила я. – Я в порядке.

Последние ступеньки. Ровный пол под ногами. Он отпустил меня, и я едва удержалась, чтобы не отшатнуться.

– Ну вот. Видишь, как просто, когда рядом тот, кто о тебе заботится.

Он предложил мне руку, жест безупречного джентльмена и повёл через холл к столовой. Трость стучала по мраморному полу, отмеряя шаги. Мимо зеркала в золочёной раме, мимо вазы с увядающими розами, мимо двери в кабинет. Каждый шаг давался с трудом, но я не позволяла себе хромать сильнее, чем необходимо. Не перед ним.

Столовая сияла в свете десятков свечей. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, серебро, хрусталь, фарфор. Лидия уже сидела на своём месте, справа от хозяйского кресла, и когда мы вошли, её лицо осветилось улыбкой.

Но не мне.

Её глаза скользнули по мне и остановились на Колине. Я видела это: короткий взгляд, который длился не больше секунды, но в котором было всё. Тоска. Нетерпение. Обещание.

Колин усадил меня на моё место, слева от него, напротив Лидии и занял хозяйское кресло. Его рука на мгновение задержалась на моём плече, и я заметила, как Лидия проследила за этим жестом. Как дрогнули её губы.

– Как чудесно, что мы снова все вместе, – сказала она, и голос был ровным, беспечным. – Правда, Колин?

– Правда, – он кивнул, разворачивая салфетку. – Катрин так не хватало за нашим столом.

Слуги внесли первую перемену блюд. Суп из телятины, тот самый, с тимьяном и лавровым листом. Я взяла ложку, делая вид, что сосредоточена на еде, а сама наблюдала.

Они не касались друг друга. Не разговаривали напрямую. Но между ними что-то было невидимое, натянутое, как струна. Когда Колин передавал соусник через стол, его пальцы на мгновение замерли рядом с рукой Лидии. Когда она смеялась его шутке, её смех был чуть громче, чем нужно, а взгляд чуть дольше.

Они думали, что я не замечаю. Что жена слишком глупа, чтобы видеть очевидное. Они ошибались…