Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Мы прошли мимо, ускорив шаг, насколько позволяла моя нога.

И наконец я увидела собор. Купол Святого Павла поднимался над крышами, огромный, величественный, невозможный. Серый камень на фоне серого неба, и всё же он будто светился изнутри, будто впитал весь свет, который только был в этом пасмурном дне. Я остановилась, задрав голову, и на несколько мгновений забыла про боль в ноге, про грязь на платье, про страх, который грыз меня изнутри с самого утра.

– Госпожа? – Мэри тронула меня за локоть. – Вам нехорошо?

– Нет, всё хорошо. Просто… – я не закончила. Просто что? Просто красиво? Просто невероятно? Просто я стою здесь, посреди чужого города, посреди чужой жизни, и смотрю на купол собора, который видела только на гравюрах? Промелькнули воспоминания той… прошлой жизни и тут же исчезли.

– Идём, – сказала я. – Нам нужно найти Докторс-Коммонс.

Клерк, которого я остановила на площади у собора, объяснил дорогу: налево, потом во двор, увидите арку. Он говорил быстро, глядя куда-то мимо меня, решив, что я не стою его времени.

Арку я нашла через несколько минут. Тёмный проход между двумя зданиями, над ним полустёртые буквы: «Doctors» Commons'. За аркой открылся внутренний двор: тихий, мощёный булыжником, окружённый старыми кирпичными домами.

Я шла вдоль домов, читая таблички на дверях.

«Уильям Крейн, проктор. Наследственные дела». Не то.

«Дж. Питерсон и сыновья. Морские споры». Не то.

«Братья Моррисон. Завещания и опекунство». Не то.

«Т. Финч, проктор. Брачные и бракоразводные дела». Вот.

Дверь была тяжёлой, дубовой, с потемневшей бронзовой ручкой и латунной табличкой, отполированной до блеска. Под именем мелкий шрифт: «Приём с 9 утра до 5 часов пополудни. По воскресеньям и праздникам закрыто».

Я повернулась к Мэри.

– Подожди здесь.

– Госпожа… – в её глазах мелькнула тревога.

– Подожди. Если что-то пойдёт не так, я позову.

Она кивнула, хотя явно хотела возразить. Я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и тихо после уличного шума. Узкий коридор, скрипучий пол, запах чернил, пыли и сургуча. На стенах портреты каких-то мужчин в париках и мантиях, потемневшие от времени. В конце коридора ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился скрип пера и покашливание.

Я постучала.

– Войдите. – Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь.

Комната оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки с лепниной, потемневшей от времени. Окна с частым переплётом, сквозь которые сочился серый свет. Стены, заставленные шкафами с толстыми книгами с золотым тиснением на корешках. На полках папки с бумагами, связки документов, перевязанных тесьмой. Пыль висела в воздухе, видимая в косых лучах света.

За массивным столом, заваленным бумагами, сидел человек.

Старик. Лет шестьдесят, а может, и больше. Худое лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент. Острый нос, крючковатый, с горбинкой посередине. Глубоко посаженные, маленькие глаза под кустистыми седыми бровями, с недобрым взглядом. Редкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с пигментными пятнами. На плечах чёрная мантия, потёртая на локтях.

Он смотрел на меня поверх очков, не вставая, не здороваясь. В его взгляде не было ни любопытства, ни участия, только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела.

– Чем могу помочь?

Голос был таким же сухим, как и лицо. Ни одной тёплой ноты.

– Мне нужен адвокат, – сказала я. – По делу о разводе.

– Разводе.

Он произнёс это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя на вкус что-то неприятное. Отложил перо, откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

– Вы замужем?

– Да.

– И хотите развестись.

– Да.

Пауза. Он снял очки, неторопливо, тщательно протёр их полой мантии, будто это было самым важным делом в мире.

– Присядьте.

Я села на стул напротив стола. Жёсткое, неудобное, с потёртой кожаной обивкой.

– Как ваше имя?

– Катрин Сандерс. Виконтесса Роксбери.

Его брови поползли вверх. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От грубой шали до простого чепца, от забрызганного грязью подола до ботинок с потёртыми носами.

– Виконтесса, – повторил он, и в его голосе зазвучала насмешка. – Разумеется.

– Я понимаю, как это выглядит.

– Сомневаюсь. – Он надел очки обратно. – Я видел много женщин, которые называли себя леди, графинями и даже принцессами. Обычно они хотели денег. Или скрывались от кредиторов. Или от мужей, которые, по их словам, были чудовищами.

– Мой муж чудовище, – сказала я ровно. – И я могу это доказать.

Молчание. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Тишина в комнате была густой, плотной, её можно было резать ножом.

А затем я достала из корзинки мешочек с золотом и положила на стол. Звук был глухим, тяжёлым. Мешочек осел под собственным весом, монеты внутри звякнули друг о друга. Финч не пошевелился, но его тусклые глаза старика вдруг блеснули.

– Это аванс, – сказала я. – Сто гиней. Остальное, когда выполните свою работу.

Пауза. Он смотрел на мешочек. Потом на меня. Потом снова на мешочек.

– Сто гиней, – произнёс он, растягивая каждое слово. – Серьёзная сумма для женщины в дешёвой шали.

– Это серьёзное дело.

Ещё одна пауза. Потом он откинулся в кресле и сложил руки на груди.

– Хорошо, миледи. Если вы та, за кого себя выдаёте, а в этом я пока не уверен, я выслушаю. Но предупреждаю: слов недостаточно. Мне нужны документы, свидетели, факты. Если у вас ничего этого нет, не тратьте моё время.

– У меня есть.

– Тогда показывайте.

Я достала справку доктора Морриса и положила на стол.

Финч взял бумагу, поднёс к глазам. Его губы шевелились, беззвучно проговаривая слова.

– «Множественные ушибы различной степени давности… перелом левой лодыжки в результате падения с лестницы…»

Он поднял глаза.

– Это печально, миледи. – Он отложил справку. – Но для разделения от стола и ложа этого часто недостаточно. Мужья имеют право на… – он помедлил, подбирая слова, – … умеренное воздействие. Вразумление жены, если она ведёт себя неподобающе. Суд может счесть, что ваш муж не превысил допустимого.

– Сломанная нога – это допустимое?

– Вы могли упасть. – Он пожал плечами. – Ваш муж скажет, что это несчастный случай. Что вы оступились на лестнице. Что он пытался вас удержать, но не успел.

Я молчала. Ждала.

– Что ещё у вас есть? – спросил он.

Я достала гроссбух, раскрыла на нужной странице, положила перед ним.

– Хозяйственная книга. Записи расходов моего мужа за последние три года. Платья, драгоценности, мебель, безделушки. Всё для одной женщины.

Финч листал страницы, водя пальцем по строчкам. Его губы двигались, складывая числа.

– Любовница, – констатировал он наконец, откладывая гроссбух. – Это уже лучше. Хотя тоже не редкость. Половина мужей в Англии содержит любовниц, и суды к этому привыкли. – Он поднял глаза. – Кто она? Актриса? Служанка? Чья-то жена?

– Моя сестра.

Тишина.

Финч замер. Его рука, которая тянулась к чернильнице, застыла на полпути. Он смотрел на меня, и впервые за весь разговор в его глазах появился интерес.

– Ваша… сестра?

– Младшая сестра. Лидия.

Он медленно положил руки на стол. Снял очки. Потёр переносицу костлявыми пальцами.

– Связь мужа с сестрой жены, – произнёс он тихо, будто сам себе. – По церковному праву это запрещено. Жена делает свою родню роднёй мужа, и сестра жены становится ему свояченицей, почти как сестра по крови.

– Я знаю.

– У вас есть доказательства? – Его голос стал острее. – Гроссбух – это траты. Траты ничего не доказывают. Он мог покупать подарки кому угодно: племяннице, кузине, благотворительному обществу для бедных девиц. Мне нужно что-то определённое.

Я достала записку. Положила на стол, но не отпустила.

– Письмо моего мужа к Лидии. Я нашла его в её шкатулке.

Финч потянулся к бумаге. Я придержала её.

– Я покажу, но не отдам. Оригинал останется у меня.

Он коротко, деловито кивнул, и я разжала пальцы.

Он читал медленно, а я смотрела на его лицо, как на карту незнакомой страны. Видела, как меняется выражение: от скуки – к вниманию, от внимания – к чему-то похожему на предвкушение.

Он дочитал. Положил записку на стол. Посмотрел на меня.

– Полная подпись, – сказал он. – «Колин Сандерс». Не инициалы, полное имя. И обращение «моя дорогая Лидия». Это неосторожно с его стороны.

– Он самоуверен. Не думал, что кто-то найдёт.

– Очевидно. – Финч побарабанил пальцами по столу. – Это меняет дело, миледи. Это существенно меняет дело.

Он замолчал, глядя куда-то мимо меня. Думал. Я ждала, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко.

– Миледи, – начал он наконец, – вы понимаете, что произойдёт, если мы используем это письмо?

– Скандал.

– Скандал. – Он кивнул. – Ваш муж виконт. Старинный род, положение в обществе, связи. Когда всплывёт обвинение в связи с сестрой жены, а оно всплывёт, такие вещи невозможно скрыть, его вычеркнут отовсюду. Из клубов, из приличных домов. Никто не подаст ему руки, никто не примет его приглашения. Его репутация будет уничтожена.

– Я знаю.

– Но он будет защищаться. – Глаза Финча сузились. – Он не станет сидеть и ждать, пока его уничтожат. Он нападёт первым. Обвинит вас в краже гроссбуха, возможно монет, даже если вы их не брали.

Я не ответила.

– Молчание – тоже ответ. – Он криво усмехнулся. – Итак, он обвинит вас в краже. Допускаю, в измене… найдёт какого-нибудь конюха или садовника, который за пару гиней подтвердит что угодно. Возможно, в безумии – это сейчас модно, объявлять неудобных жён сумасшедшими и запирать в лечебницы. Он найдёт свидетелей, которые скажут всё, что он захочет. Слуг, которых подкупит. Врачей, которые подпишут любую бумагу.

– У меня тоже есть свидетель, – сказала я. – Доктор Моррис. Он видел их вместе.

– Видел?

– В постели.

Финч громко присвистнул – это был грубый и неожиданный звук от такого сухого, чопорного старика.

– Вот как. И он готов дать показания?

Я помолчала. Готов ли доктор Моррис? Он боялся, это было очевидно тогда, в Роксбери-холле, когда он смотрел на меня расширенными глазами, держа в руках свой саквояж. Но он видел правду. И он, насколько я могла судить, был порядочным человеком.

– Я надеюсь, что да.

– Надежда – плохой фундамент для судебного дела. – Финч покачал головой. – Но допустим. Допустим, он согласится. Тогда у нас есть шанс.

– Мистер Финч, – сказала я тихо, – если мы сразу заявим о кровосмешении… мой муж узнает, что у нас есть свидетель.

– Разумеется.

– Он может уничтожить улики. Или… – я сделала паузу, – … убрать свидетеля.

– Вы боитесь, что он убьёт доктора Морриса?

– Я боюсь, что он способен на всё.

Тишина. Он думал, и я видела, как мысль работает за этими глубоко посаженными глазами, как складываются кусочки головоломки.

– А что, если… – он начал медленно, будто рассуждая вслух, – … подать иск только о жестокости? Побои, переломы, угрозы жизни. Этого достаточно для начала процесса.

– Но вы сказали, что этого мало.

– Мало для победы, – он поднял палец. – Но достаточно, чтобы вызвать его в суд. Он приедет в Лондон, уверенный в своей правоте. Захочет обвинить вас в краже, в измене, во всех смертных грехах. Приведёт своих свидетелей, своих адвокатов. Будет думать, что победа у него в кармане.

– И тогда?

Финч улыбнулся. Тонкая, сухая, хищная улыбка.

– И тогда мы нанесём удар. Письмо к вашей сестре. Показания доктора. Греховная связь.

– Вы заманите его в ловушку? – с притворным восторгом воскликнула я, радуясь, что он правильно понял мой намёк. Мне не хотелось терять важного свидетеля, не начав процесс.

– Ловушка. – Он произнёс это слово с явным удовольствием, будто смакуя. – Хорошая, надёжная ловушка.

Он говорил так, будто сам только что придумал этот план. Будто я не подводила его к этой мысли последние несколько минут, задавая нужные вопросы, делая нужные паузы. Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что идея принадлежит ему. Так он будет защищать её упорнее.

– Итак, – Финч придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо, – к делу.

Он начал писать, бормоча себе под нос, и я слушала, стараясь запомнить каждое слово:

– Иск о жестокости, основание – побои и угрозы жизни. Бумага от доктора Морриса о характере и тяжести травм. Просим суд о разделении от стола и ложа, что лишит мужа права требовать возвращения жены в супружеский дом…

Перо скрипело по бумаге. Чернила блестели, ещё не просохшие.

– Так… Пошлина за подачу иска в церковный суд – сорок гиней. Мой гонорар за ведение дела… Вызов свидетелей, заверение документов, подготовка бумаг к слушанию… Если муж будет оспаривать, а он будет, они всегда оспаривают, дополнительные слушания, апелляции, возражения… Дело деликатное, требует осторожности…

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Сто пятьдесят гиней аванс. Общая сумма может составить триста фунтов или более. Такие дела затягиваются.

– Я понимаю.

– И ещё. – Он отложил перо. – Когда мы перейдём к обвинению в кровосмешении, если до этого дойдёт, будет дороже. Намного дороже. Парламентский развод, полное расторжение брака с правом повторного замужества – это восемьсот, девятьсот фунтов. Иногда больше тысячи. У вас есть такие средства?

Я подумала о пятидесяти трёх гинеях в карманах. О пятидесяти в щели под балкой.

– Я найду, – сказала я.

Финч кивнул без особого интереса. Его дело – вести процесс. Моё – платить.

– Хорошо. – Он снова взялся за перо. – Расписку на аванс выпишу сейчас. Иск подадим в пятницу, если успею подготовить бумаги. Ваш муж получит повестку… – он посмотрел сквозь меня, мысленно прикидывая, – … через две-три недели. Первое слушание через шесть-восемь недель, если всё пойдёт гладко.

– Так долго?

– Церковный суд не торопится, миледи. – Он пожал плечами. – Браки заключаются на небесах, и расторгаются они тоже не быстро. Вам придётся ждать.

Шесть-восемь недель. Два месяца. Я буду сидеть в своей каморке под крышей, живя на жалкие монеты, которые у меня останутся.

– Вам нужно будет прийти ещё раз, – продолжал Финч. – Подписать официальную жалобу, ответить на вопросы для протокола. Скажем, в четверг? В десять утра.

– В четверг.

Он писал быстро, уверенным, мелким почерком, почти нечитаемым. Потом посыпал бумагу песком из песочницы, сдул, протянул мне.

– Ваша расписка, миледи. «Получено от леди Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери, сто пятьдесят гиней золотом в качестве аванса за ведение дела о разделении от стола и ложа в церковном суде…» Храните в надёжном месте.

Я взяла бумагу. Сложила, спрятала в карман, достав оттуда гинеи, и добавила к тем, что лежали на столе. Затем встала. Нога ныла, но я заставила себя стоять прямо, не опираясь на трость.

– Благодарю вас, мистер Финч.

– Благодарить будете, когда выиграем. – Он вернулся к столу, сел, надел очки. Снова стал сухим, деловитым, отстранённым. – В четверг, миледи. В десять утра. Не опаздывайте.

– В четверг.

Я вышла из кабинета, прошла по скрипучему коридору, толкнула тяжёлую дверь. И всё тот же серый и пасмурный свет ударил в глаза, но после темноты конторы он казался почти ослепительным.

Мэри ждала у входа. Бледная, с расширенными глазами, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в сумку.

– Госпожа? – её голос дрожал. – Всё хорошо? Что он сказал?

– Всё хорошо. Он взял дело. – ответила я и впервые за всё это бесконечное утро позволила себе выдохнуть.

                                

Глава 13

Обратная дорога была долгой и мокрой. Дождь, который миссис Причард предсказала по своим больным зубам, всё-таки начался. Сначала мелкий, почти незаметный, потом всё сильнее и сильнее, пока не превратился в настоящий ливень. Капли барабанили по мостовой, по крышам, по нашим головам. Шаль промокла насквозь и повисла на плечах тяжёлой, мокрой тряпкой. Чепец размяк, волосы под ним слиплись в сосульки.

Мэри потянула было меня за рукав, кивнув в сторону перекрёстка, где виднелась стоянка кэбов. Но я покачала головой. Извозчики запоминают лица, запоминают адреса. Женщина с тростью, которая едет из Докторс-Коммонс в Блумсбери – это примета. Если Колин пошлёт кого-то искать меня, кэбмены будут первыми, кого расспросят. Нет уж. Лучше промокнуть до нитки.

Мы шли по Холборну, стараясь держаться ближе к стенам домов, под навесами и карнизами. Но это мало помогало: вода текла отовсюду – сверху, с боков, снизу, отскакивая от булыжников и попадая на подол платья. Лужи растекались по мостовой, и невозможно было пройти, не вступив в какую-нибудь из них.

На углу Ньюгейт-стрит я остановилась у лотка с пирогами. Старуха в грязном переднике, нахохлившаяся подо рваным навесом, продавала свой товар двум промокшим подмастерьям.

– Почём? – спросила я.

– Два пенса штука, милая. С мясом. Горячие ещё, только из печи.

Я купила два пирога, отдала один Мэри. Мы ели на ходу, обжигая пальцы и губы. Пирог был жёстким, с жилистой начинкой, которая отдавала луком и чем-то непонятным, но это была еда. После нескольких ложек овсянки утром мой желудок сводило от голода.

Когда мы добрались до Монтегю-стрит, я еле переставляла ноги. Нога болела так, что каждый шаг давался с трудом, мокрая одежда тянула вниз, и холод пробирал до костей. Мэри поддерживала меня под локоть, и без её помощи я бы, наверное, не дошла.

Миссис Дженнингс открыла на наш стук и окинула нас своим обычным острым взглядом – два мокрых, жалких существа на её пороге.

– Вытирайте ноги, – сказала она. – И переодевайтесь сразу, не то простудитесь. Угля у истопника ещё есть, если нужно.

Мы поднялись в нашу каморку. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок.

Мэри разожгла огонь в камине. Маленький, жалкий огонёк, который почти не давал тепла, но хотя бы создавал иллюзию уюта. Потом помогла мне переодеться в сухую сорочку, растёрла ноги грубым полотенцем, укутала одеялом.

– Полежите, госпожа, – сказала она тихо, заправляя край одеяла под матрас. – Я спущусь вниз, погляжу, что можно приготовить. Вам нужно поесть горячего, а то совсем расхвораетесь.

Она выскользнула за дверь, и тишина тотчас заполнила комнату, не полная, конечно, потому что полной тишины в этом доме не бывало никогда. Где-то внизу скрипели половицы, звякала посуда, бормотали голоса. За стеной, в комнате мисс Эббот, что-то шуршало. С улицы доносился приглушённый гул города: крики торговцев, стук колёс, лай собак. И над всем этим ровный, монотонный шум дождя, который барабанил по крыше и стекал по оконному стеклу извилистыми дорожками.

Я лежала неподвижно, глядя на эти дорожки. Капля набегала на каплю, они сливались, становились тяжелее и срывались вниз, оставляя за собой мокрый след. Потом новая капля, и новая, и новая – бесконечный, завораживающий танец воды по стеклу.

Сто пятьдесят гиней. Мысль пришла сама, непрошеная, и засела в голове, как заноза.

Сто пятьдесят гиней я отдала сегодня мистеру Финчу, и у меня осталось всего пятьдесят шесть гиней. Почти шестьдесят фунтов, если считать по курсу. На первый взгляд, немалые деньги. Годовое жалованье хорошей горничной. Два года аренды этой каморки. Можно жить, можно даже не бедствовать, если экономить, если считать каждый пенни, если не тратить лишнего.

Но Финч сказал: триста фунтов. Минимум триста, а скорее больше. Судебные пошлины, гонорары адвокатов, взятки клеркам – всё это складывается в сумму, от которой у меня темнело в глазах. А если дело дойдёт до Парламента восемьсот фунтов. Девятьсот. Тысяча.

Тысяча фунтов.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе эту сумму. Не получалось. Для Катрин, которая выросла в богатом доме, тысяча фунтов была чем-то абстрактным – цифрой в отцовском гроссбухе, числом, которое не имело отношения к реальной жизни. Она никогда не держала в руках столько денег, никогда не думала о том, как их заработать или сохранить. Деньги просто были – как воздух, как вода, как само собой разумеющееся.

А теперь?

Теперь у меня пятьдесят шесть гиней, и каждая из них на счету. Каждая – это неделя жизни, или миска похлёбки, или охапка угля для камина. И когда они закончатся, а они закончатся, рано или поздно, что тогда?

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Тёмная балка казалась теперь не укрытием для моего маленького сокровища, а чем-то угрожающим – перекладиной виселицы, нависшей над головой.

Развод – дорогое удовольствие. Я знала это и раньше, конечно. Читала в газетах о громких процессах, о лордах и пэрах, которые тратили целые состояния, чтобы избавиться от надоевших жён. Но одно дело читать, сидя в уютной комнате, и совсем другое – столкнуться с этим самой. Почувствовать на собственной шкуре, что значит быть женщиной без денег в мире.

Женщина, которая подаёт на развод. Женщина без собственного имущества, без права владеть чем-либо, без возможности заработать. Женщина, которая по закону не человек даже, а приложение к мужу, его собственность, его тень.

Как такая женщина может позволить себе судебный процесс, который стоит больше, чем иной дом?

Ответ был очевиден: никак. Вот почему женщины не разводились. Не потому, что закон запрещал – закон позволял, пусть и с оговорками. Не потому, что церковь осуждала – церковь осуждала многое, но это не мешало богатым грешить сколько угодно. А потому что это было просто невозможно. Физически, материально, практически невозможно.

Мужчина, желающий избавиться от жены, мог потратить тысячу фунтов на адвокатов и пошлины и не заметить этих денег. Его состояние, его земли, его доходы оставались при нём. А женщина? У женщины не было ничего своего. Всё, что она имела до брака, становилось собственностью мужа в момент венчания. Всё, что она получала после – наследство, подарки, даже заработок, – тоже принадлежало ему.

Я украла деньги из сейфа Колина. По закону – это воровство. Я взяла то, что принадлежало ему, хотя это были жалкие остатки моего собственного приданого. Двадцать тысяч фунтов, которые отец отдал за меня три года назад, как платят за породистую кобылу или участок земли. Двадцать тысяч, которые Колин промотал на Лидию, на охоту, на карты, на свои бесконечные прихоти и это было его законное, неоспоримое право.

А теперь я лежу в этой каморке с пятьюдесятью шестью гинеями и пытаюсь понять, как дожить до конца процесса, который может растянуться на годы.

Смешно. Горько и смешно.

Я натянула одеяло до подбородка, пытаясь согреться. Холод пробирался под ткань, забирался в кости, и никакой огонь не мог его прогнать. Это был холод осеннего вечера, холод неизвестности, холод понимания того, как мало у меня осталось и как много ещё предстоит.

Шаги на лестнице. Лёгкие, торопливые – Мэри возвращалась.

Дверь скрипнула, и она вошла, неся в руках глиняную миску, от которой поднимался пар. Запах ударил в нос: варёное мясо, разваренная крупа, что-то травянистое, может быть, петрушка или сельдерей.

– Вот, госпожа, – Мэри поставила миску на шаткий столик у кровати и принялась переминаться с ноги на ногу, теребя край передника. – Простите, что так скудно. Я поискала на кухне, но там почти ничего не было. Нашла немного ячменя в мешке, а миссис Причард одолжила кусок солонины – говорит, отдам потом, когда смогу. Я сварила похлёбку, как мама учила, только вот соли маловато вышло, и петрушка какая-то вялая была, но я подумала, лучше так, чем совсем без зелени…

Она говорила быстро, сбивчиво, и я видела, как румянец заливает её щёки – румянец смущения, почти стыда. Будто она провинилась в чём-то, будто это её вина, что мы оказались в этой каморке с пустыми карманами.

– Мэри, – сказала я, и она замолчала на полуслове, вскинув на меня испуганные глаза. – Дай-ка сюда.

Я села на кровати, морщась от боли в ноге, и взяла миску обеими руками. Тепло проникло сквозь глину, согрело ладони. Я заглянула внутрь: мутная жидкость, в которой плавали разваренные зёрна ячменя, несколько серых, жилистых кусочков мяса и мелконарезанная зелень. На поверхности блестели редкие капельки жира.

Это было… это было совсем не похоже на те обеды, к которым привыкла Катрин. Не похоже на изысканные супы из Роксбери-холла, на бульоны, которые повар варил из целых кур и подавал в фарфоровых супницах. Но это была еда. Горячая, дымящаяся еда, приготовленная заботливыми руками.

Я зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Вкус был пресноватым, Мэри не соврала насчёт соли, и мясо оказалось жёстким, его приходилось долго жевать. Но тепло разлилось по горлу, опустилось в желудок, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает. Напряжение, которое я носила весь день, начало таять, растворяться в этом простом, бесхитростном тепле.

– Это замечательно, – сказала я, и Мэри недоверчиво моргнула.

– Правда? Но там же почти ничего… я хотела лучше, госпожа, честное слово, но…

– Мэри. – Я посмотрела на неё поверх миски. – Ты сделала обед из ничего. Из горстки крупы и куска старой солонины. Это не каждый умеет. Моя мать… – я запнулась, потому что это была память Катрин, – моя мать всегда говорила, что хорошую хозяйку видно не по праздничному столу, а по-будничному. Любой дурак может накрыть пир, когда денег вдоволь. А вот накормить семью, когда в кладовой шаром покати – это искусство.

Румянец на щеках Мэри стал ярче, но теперь это был румянец удовольствия, не стыда.

– Моя мама то же самое говорила, – тихо сказала она. – Отец пил, почти ничего в дом не приносил. Вот она и научилась из всего варить. Из крапивы суп делала, из картофельных очисток запеканку. Мы смеялись, бывало, что у мамы и камень съедобным станет, если его в котёл положить.

Я улыбнулась впервые за весь этот длинный, тяжёлый день. Настоящая улыбка, не вымученная, не для вида.

– Садись, – сказала я, кивнув на край кровати. – Поешь тоже. Ты весь день бегала, тебе нужно.

– Я уже внизу поела, госпожа. Миссис Причард супом угостила. Правда, он у неё пригорел немного, и лук не доварился, но я голодная была, даже не заметила.

Она всё-таки села на самый краешек, готовая вскочить в любой момент, если понадобится. Сложила руки на коленях, как прилежная ученица, и смотрела, как я ем.

Некоторое время мы молчали. Я доела похлёбку, выскребла ложкой всё до последней капли, подобрала хлебом остатки со стенок миски. Мэри забрала пустую посуду, поставила на стол. Потом взяла кувшин с водой, налила мне в кружку.

– Госпожа, – сказала она наконец, и я поняла по её голосу, что она собирается спросить что-то важное. – Можно узнать… что сказал адвокат? Он поможет нам?

Нам. Не вам – нам. Она уже не отделяла себя от моей судьбы.

Я отпила воды, собираясь с мыслями. Как объяснить ей то, что я сама едва понимала? Как рассказать о церковных судах и парламентских актах, о каноническом праве и разделении от стола и ложа? Она не знала этих слов, не понимала этого мира. Для неё закон был чем-то далёким и пугающим – силой, которая может раздавить маленького человека, как сапог давит муравья.

– Он взялся за дело, – сказала я медленно. – Подаст иск в церковный суд. О жестокости мужа.

– Это хорошо? – В её голосе была надежда, робкая и хрупкая.

– Это начало. – Я поставила кружку на стол. – Первый шаг из многих. Суд рассмотрит моё дело, выслушает свидетелей… тебя, доктора Морриса, может быть, ещё кого-то. Если решит, что милорд действительно был жесток, а он был, и мы это докажем, то мне позволят жить отдельно от него. Не развод, нет. Просто… разделение. Раздельная жизнь.

Мэри кивнула, хотя я не была уверена, что она поняла.

– А потом?

– Потом второй иск. – Я помолчала. – О другом грехе милорда. Таком, который церковь не прощает.

Я не стала говорить слово «кровосмешение». Не здесь, не сейчас. Оно было слишком тяжёлым, слишком грязным, как булыжник, брошенный в тихий пруд.

– И тогда… – Мэри затаила дыхание.

– Тогда, может быть, развод. Настоящий развод, полный. Но это… – я покачала головой, – это долгий путь. Месяцы. Может быть, год или больше. И он стоит денег. Очень много денег.

– Сколько?

Она спросила прямо, без обиняков. Слуги всегда знают цену деньгам лучше, чем господа.

– Триста фунтов минимум. Скорее больше. А если дойдёт до Парламента – восемьсот, девятьсот, тысяча.

Мэри побледнела. Для неё тысяча фунтов была суммой астрономической, немыслимой.

– Но… откуда же…

– Не знаю, – честно сказала я. – Пока не знаю. То, что у меня было, почти всё ушло на аванс адвокату. Осталось немного, этого хватит на жизнь, но ненадолго.

Я увидела, как она сглотнула. Как пальцы её стиснули ткань юбки, сминая её в складки.

– Мы будем искать выход, – продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Я буду искать. Работу, может быть. Или… что-то другое. Но мы справимся, Мэри. Мы уже столько прошли, неужели остановимся сейчас?

– Я могу пойти в услужение, – сказала она тихо. – Наняться в какой-нибудь дом. Горничной или судомойкой. Буду отдавать вам жалованье, всё, до последнего пенни…

Что-то сжалось у меня в груди. Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были холодные и немного шершавые.

– Спасибо, но пока не спеши. Мне надо подумать.

Она кивнула, и я увидела в её глазах то, чего не ожидала: не страх, не тревогу, а что-то похожее на веру. Слепую, безоговорочную веру в то, что я знаю, что делаю. Если бы она только знала, как я сама в этом сомневаюсь.

Спустя несколько минут Мэри ушла вниз, помочь миссис Причард с готовкой к завтрашнему дню. Оставив мне примочку для ноги – фланель, смоченную в горячей воде с уксусом. Я обернула ею щиколотку, и тепло начало проникать вглубь, туда, где засела тупая, ноющая боль. Не исцеление, но облегчение. Достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.

А думать было о чём. Я лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала в уме варианты. Один за другим, как бусины на чётках.

Деньги. Мне нужны деньги – много, гораздо больше, чем у меня есть. Триста фунтов. Пятьсот. Тысяча. Цифры плясали перед глазами, насмехаясь над моими жалкими пятьюдесятью шестью гинеями.

Откуда их взять?

Продать украшения? Я мысленно перебрала то немногое, что захватила с собой. Простые без оправы жемчужные серьги, наверное, фунтов пять или шесть. Тонкая золотая цепочка, не больше двух фунтов. Брошь с аметистом, выкупят возможно за десять, если повезёт найти честного скупщика. Кольцо с сапфиром – это дороже, может быть, двадцать или даже тридцать фунтов. Камень небольшой, но чистый, хорошего цвета.

Итого – фунтов пятьдесят, если продать всё. Капля в море.

И всё равно придётся продать. Рано или поздно, когда деньги кончатся совсем. Но это – последний резерв, его нужно беречь до крайности.

Занять? У кого? Я не знала никого в Лондоне, кроме обитателей этого дома. Миссис Причард сама считала каждый пенни. Мисс Эббот жила на двадцать фунтов в год, которые присылал брат из деревни. Миссис Дженнингс была женщиной небедной, но давать деньги в долг незнакомой постоялице она точно не станет, слишком много повидала таких, кто обещал вернуть и исчезал в лондонской толпе.