Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Глава 27

Утро выдалось серым и промозглым. Проснулась я от барабанной дроби – дождь колотил по крыше с такой яростью, что, казалось, вот-вот пробьёт черепицу. Не мелкая морось, которую можно переждать, настоящий ливень, какие бывают в Лондоне раз в месяц. Вода хлестала сплошным потоком, превращая улицы в бурлящие реки, тротуары – в месиво грязи и нечистот.

Поднявшись с кровати, я подошла к окну. За мутным стеклом всё плыло в сером тумане: дома напротив, фонарный столб на углу, редкие фигуры прохожих, прижимающихся к стенам в тщетной попытке укрыться от ливня.

Умылась холодной водой из кувшина и натянула домашнее платье из серого муслина. Волосы скрутила в небрежный узел на затылке, не утруждая себя укладкой – всё равно никуда не пойдём, дождь спутал нам все карты. Я спустилась на первый этаж.

В гостиной было прохладно, камин ещё не топили, и я поплотнее запахнула шаль. Устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и едва успела откинуться на спинку, как в дверях появилась Мэри с подносом в руках.

– Сегодня, похоже, никуда не выйдешь, – сказала она, ставя поднос на столик. – Льёт как из ведра, госпожа. Люди под навесами прячутся, кареты не ходят.

– Ничего, – ответила я. – Подождём. К полудню, может, стихнет.

Она качнула головой и ушла на кухню, а я принялась за завтрак. Овсянка была хороша: не слишком густая, не слишком жидкая, с щедрой ложкой мёда и щепоткой корицы, которую Мэри научилась добавлять по моему совету. Ела медленно, глядя в окно, за которым всё плыло и размывалось в сером месиве воды и тумана. Когда я закончила, Мэри вернулась за посудой.

– Садись, – сказала я, кивая на скамеечку. – Почитаем немного.

Она послушно опустилась, а я достала вчерашнюю газету и пролистала пару страниц, пока не нашла подходящее место.

– Вот это попробуй.

– П-а… р-л… а… – читала она, морщась от усилия. – Пар-ла…мент? Парламент!

– Верно. Дальше.

– Од… о… одо… одобрил. Парламент одобрил! – Она вскинула на меня восторженные глаза. – Госпожа, я длинное слово прочитала!

– Молодец. Читай дальше.

– Н-о… вый… новый… з-а… к-о… н. Закон. Парламент одобрил новый закон. – Она замолчала, потом спросила: – А что это значит, госпожа? Про какой закон?

– Про налоги, наверное, или про торговлю. В газетах всегда пишут, что парламент одобрил или отклонил.

– Ах, вот оно как, – кивнула Мэри и снова уткнулась в газету, старательно складывая буквы.

Мы позанимались около получаса. Мэри склонялась над газетой так низко, что нос почти касался бумаги, водила пальцем по строчкам и шевелила губами, старательно складывая буквы в слоги. Каждое слово давалось ей с усилием – лоб морщился, брови сдвигались к переносице, а когда особенно трудное слово поддавалось, лицо озарялось таким торжеством, будто она разгадала загадку сфинкса. Она не сдавалась, упрямо вгрызалась в каждую строчку, и это упрямство не могло не вызывать уважения.

Наконец я отложила газету в сторону.

– Достаточно на сегодня. Отдохни.

Мэри выпрямилась, потёрла уставшие глаза и улыбнулась довольная собой, разрумянившаяся от напряжения. Унесла поднос на кухню, а я перебралась за стол у окна, где было больше света. Достала бумагу, чернильницу, перо. Обмакнула кончик в чернила, стряхнула лишнее и склонилась над чистым листом, продолжая вчерашнюю работу.

Я записывала всё подряд: и способы улучшения качества муки через просеивание разной крупности, и рецепты дрожжевого теста, которые здесь делали наугад. Про красители – что-то помнила про анилин, но смутно, без точных формул. Про отбеливание тканей хлором, хотя и не была уверена в пропорциях.

Писала быстро, пока мысли не разбежались. Некоторые вещи казались очевидными, другие требовали усилий и вложений. К полудню я заполнила несколько листов и отложила перо. Чернила ещё блестели влажным блеском, и я подождала, пока они подсохнут, разминая затёкшие пальцы.

И только тогда заметила, что в гостиной стало тепло – Мэри успела растопить камин, пока я была поглощена записями. Огонь весело потрескивал, разгоняя сырость, которую принёс с собой ливень.

Спустя несколько минут я собрала исписанные листы и поднялась в спальню. Взгляд сам собой скользнул к половице у ножки кровати. Тайник с деньгами казался нетронутым. Успокоившись, я спрятала исписанные листы в комод: засунула их поглубже, под самую стопку сорочек, чтобы случайно не попались на глаза.

Гроссбух и бумаги лежали в соседнем ящике, вытащив их, я устроилась на кровати и в который раз пролистала несколько страниц, беглым взглядом осматривая записи:

«Приход». «Урожай хмеля, участок Лонг-Эйкр – 145 фунтов».

Чуть ниже, за 1799 год: «Вырубка дуба, участок Лонг-Эйкр – 60 фунтов. Продано мистеру Гроуву».

Я отложила книгу и взяла сложенный вдвое пергамент, что в спешке выхватила из сейфа вместе с мешочком гиней. Он выглядел древним, сургучная печать почти рассыпалась. Лист был плотный, желтый, исписанный выцветшими чернилами.

Текст был сложным, с кучей завитушек и я с трудом разобрала дату в углу: 1745 год, больше полувека назад.

Вчитываясь в старомодный почерк, я разобрала заголовок: «Marriage Settlement». Брачный контракт? Или опись приданого? В тексте мелькнуло знакомое название. «… земли, именуемые Лонг-Эйкр (Long Acre), граничащие с северным лесом…»

Дальше шло имя, которое мне ничего не говорило. «… являются неотчуждаемым приданым леди Элизабет, графини Уэверли, урождённой Харкорт…»

Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Кто это? Я перебрала в памяти всех знакомых Катрин, всех соседей, все титулы, которые слышала на приемах, и никаких графов Уэверли в округе не было. Роксбери, Грэнвилы…

Может, дед Колина купил эту землю у графини позже? Но тогда почему в сейфе лежит опись приданого, а не купчая? Где документ о переходе прав? Или они просто перекупили долги?

Я снова посмотрела на пергамент. Непонятно, но ясно одно: бумага важная, раз лежала в сейфе. Я аккуратно сложила пергамент и сунула его обратно в ящик вместе с гроссбухом.

За окном тем временем шум дождя стих. Небо всё ещё было затянуто серыми тучами, но вода перестала литься сплошным потоком, осталась только мелкая морось, почти незаметная. На мостовой блестели огромные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Несколько прохожих, воспользовавшись передышкой, торопливо шли вдоль домов, прижимая к груди свёртки и корзины.

– Госпожа! – донёсся снизу голос Мэри. – Дождь кончился!

– Одевайся! – крикнула я в ответ.

Мы оделись за четверть часа и вскоре вышли на улицу. Булыжники блестели от влаги, в каждой выбоине плескалась грязная вода, пахло мокрой землёй, дымом из труб и тем особенным запахом Лондона после дождя, когда вся грязь, что обычно лежит на мостовых, смывается в канавы и течёт к Темзе.

Наёмный экипаж мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый мужчина с обвисшими усами и потёртым цилиндром, недовольно поморщился, глядя на грязь.

– Куда ехать-то?

– В Мейфэр, на Брук-стрит.

Он присвистнул.

– Это далековато, мэм. Полтора шиллинга.

Сунув в мозолистую ладонь монеты, я забралась в кэб, следом вспорхнула Мэри, дверца хлопнула, возница щёлкнул кнутом, и лошадь, фыркнув недовольно, тронулась с места.

Сначала мы ехали по знакомым улицам. Мимо лавок, где по утрам толпился народ, а теперь стояли пусто, только хозяева выглядывали из дверей, поглядывая на небо. Мимо пивных, из которых тянуло кислым элем и табачным дымом. Мимо колодца на углу, где обычно выстраивалась очередь с вёдрами, а сейчас торчала только одна женщина.

Постепенно улицы стали шире, дома выше. Вместо покосившихся лачуг с облупившейся штукатуркой появились аккуратные особняки из красного кирпича, с белыми наличниками и чёрными коваными решётками. Грязь на мостовой уступила место чистым, вымытым ливнем булыжникам.

Мейфэр. Самый аристократический район Лондона, где жили те, у кого были и деньги, и титулы, и связи.

Кэб остановился на углу Брук-стрит и Дейвис-стрит. Я выбралась первой, помогла выйти Мэри, и мы остановились на тротуаре, оглядываясь.

Здесь было тихо. Не та суета, что царила в нашем районе, где разносчики орали на каждом углу, где телеги грохотали по булыжникам с рассвета до заката, где дети шнырялись между прохожими, выпрашивая пенни. Нет, здесь царила степенная, почти сонная атмосфера достатка и благополучия. Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дома стояли особняками, каждый за своей оградой, с ухоженными палисадниками, где даже после дождя не было грязи, только мокрая трава и капли на листьях.

Прохожих было мало. Джентльмен в чёрном сюртуке и цилиндре, с тростью в руке, неспешно шёл по тротуару, обходя лужи. Две дамы в дорогих платьях и шалях, с кружевными зонтиками, беседовали о чём-то, остановившись у витрины модной лавки. Карета, запряжённая парой гнедых, проехала мимо, её колёса почти бесшумно шуршали по мокрым камням.

– Держись ближе, – шепнула я Мэри. – И помни: молчишь, даже если к тебе обратятся, только кивни и улыбнись.

Она сглотнула, побледнев. Пальцы, сжимающие край шали, чуть дрожали, но спину держала прямо, подбородок вскинут. Молодец.

Мы двинулись по тротуару. Я, слегка опираясь на руку Мэри, старалась идти неспешно, с достоинством, как ходят дамы, которым некуда торопиться и не о чем беспокоиться.

Галантерейная лавка мадам Лафонтен располагалась в середине квартала, между парфюмерной лавкой и магазином для джентльменов. Вывеска над дверью, выписанная золотыми буквами по чёрному фону, гласила: «Мадам Лафонтен. Шляпки, перчатки, ленты. Из Парижа». Витрина сияла чистотой: за толстым стеклом на подушках из тёмно-синего бархата лежали перчатки всех цветов – белые, кремовые, бледно-жёлтые, лавандовые, даже чёрные. Боннеты на деревянных подставках: соломенные, шёлковые, украшенные лентами, искусственными цветами, кружевными вуалями. Шали из тончайшего кашемира, сложенные так искусно, что видна была каждая нить узора.

Дверь поддалась легко, и над головой тотчас мелодично звякнул серебряный колокольчик.

Внутри пахло лавандой, розовой водой и новой кожей. Вдоль стен тянулись полки, уставленные картонными коробками, на каждой надпись золотым тиснением: размер, цвет, сорт кожи. На столах, покрытых белым полотном, лежали перчатки, разложенные аккуратными парами. В углу стоял высокий шкаф с зеркальными дверцами, в которых отражался весь зал. На манекенах красовались боннеты: соломенные с широкими полями, шёлковые с узкими, атласные с вуалями, украшенные перьями, цветами и лентами.

За прилавком стояла женщина лет сорока, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротничком и белоснежном чепце. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое, с морщинками у глаз и рта.

Увидев нас, она расплылась в профессиональной, отработанной улыбке, от которой морщинки у глаз стали глубже.

– Добро пожаловать, мадам. Чем могу служить?

– Мне нужны перчатки, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, так, как говорят дамы, привыкшие делать покупки в дорогих лавках. – Лайковые, хорошего качества. И боннеты. Два.

– Разумеется, мадам. Прошу сюда.

Она вышла из-за прилавка и провела нас к столу у окна, где лежали перчатки.

Я перебирала перчатки неспешно, ощупывая кожу кончиками пальцев. Лайка должна быть мягкой, эластичной, почти невесомой, и при этом прочной, чтобы швы не разошлись при первой же носке. Некоторые пары были слишком грубые, некоторые слишком тонкие, почти прозрачные, годные разве что для бала, но не для ежедневной носки.

Мэри стояла рядом, неподвижная, как статуя в музее. Руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, взгляд устремлён куда-то поверх моего плеча, в окно. Она кажется даже не моргала.

– Вот эти, – я выбрала пару бледно-жёлтых перчаток, почти кремовых, с мелкими стежками по краю. – И вот эти. – Ещё одна пара, чуть темнее, песочного оттенка.

– Отличный выбор, мадам. – Мадам Лафонтен взяла перчатки, разгладила на ладони. – Это наша лучшая лайка, из Испании. Очень прочная и при этом нежная, как шёлк. А для вашей компаньонки?

Она посмотрела на Мэри, и я увидела, как та чуть вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

– Ей тоже, те же самые, – ответила я.

– Прекрасно, сейчас заверну.

Мадам Лафонтен унесла перчатки к прилавку и принялась заворачивать их в тонкую бумагу, перевязывая атласной лентой.

Я же переместилась к манекенам с боннетами, внимательно разглядывая каждый. Боннет – это не просто головной убор, это знак статуса. Соломенный – для прогулок. Шёлковый – для визитов. Атласный с вуалью – для выездов в свет. Дешёвый боннет выдаст нас сразу, дорогой привлечёт ненужное внимание.

В конце концов остановилась на двух: один из тёмно-синей соломки с широкими полями и простой атласной лентой, без излишеств. Второй попроще, из бежевой соломки, с узкими полями и лентой в тон.

– Примерите, мадам? – спросила мадам Лафонтен, подходя с завёрнутыми перчатками.

– Нет, благодарю, я уверена, что подой… – недоговорила я, дверь лавки распахнулась, колокольчик звякнул, впустив двух молодых леди. Обе в дорогих платьях из узорчатого муслина, поверх которых накинуты лёгкие пелиссы – один бледно-голубой, другой кремовый, оба с атласной отделкой. На плечах кружевные шали, боннеты украшены перьями страуса.

Леди прошли к столу с лентами, весело щебеча и смеясь, и я невольно прислушалась к их разговору, делая вид, что разглядываю боннет.

– … говорю тебе, Каролина, это чистая правда! – одна из них, рыжеволосая, с круглым личиком и ямочками на щеках, всплеснула руками в лайковых перчатках. – Лорд Стэнхоуп сам ходил к королю! В Сент-Джеймсский дворец!

– Быть не может! – подруга, повыше ростом, с длинным лицом и острым подбородком, выпучила глаза. – Его же туда и близко не пустили бы! Все знают, что он…

Она не договорила, но красноречиво покрутила пальцем у виска.

– Пустили! Представь себе! – рыжеволосая понизила голос, подаваясь вперёд, но я всё равно слышала каждое слово. – Он требовал аудиенции. Говорят, даже кричал в приёмной, что у него украли наследство и он добьётся справедливости. Королевские лакеи еле вывели его за ворота. Скандал на весь двор!

– О, боже мой! – подруга прижала ладонь ко рту. – Бедняга совсем спятил, а ведь Стэнхоупы – такой древний род! Какой позор для семьи.

– Мадам? – окликнула меня мадам Лафонтен. – Всё завернуть?

– Разумеется. – Ответила я и три фунта восемь шиллингов – сумма, на которую семья ремесленника могла бы жить месяц, – перекочевали из моего кошелька на полированное дерево прилавка.

Я расплатилась небрежно, как и подобает даме, привыкшей к расходам, хотя внутренний голос и поморщился от такой расточительности. Зато мадам Лафонтен просияла, смахнула монеты и вручила нам хрустящие свёртки, перевязанные лентами.

– Благодарю за покупку, мадам. Будем рады видеть вас снова.

Я кивнула на прощание, и мы направились к выходу. Колокольчик мелодично звякнул, когда дверь закрылась за нами. И едва мы оказались на улице, как Мэри так громко выдохнула, что я обернулась.

– Получилось, – прошептала она, и на лице её было такое облегчение, будто она только что пережила пытку. – Госпожа, получилось! Я думала, сердце выпрыгнет!

– Тише, – одними губами ответила я. – Ещё не всё, идём дальше.

Лавка тканей располагалась двумя кварталами дальше, на Дейвис-стрит, в доме с аккуратной вывеской «Ткани и галантерея. С 1765 года». Витрина здесь была скромнее: несколько болтов ткани, разложенных веером, чтобы показать цвет и фактуру. Муслин, шёлк, бархат, лён.

Внутри пахло крахмалом, красителями и чем-то затхлым, как пахнет в старых амбарах, где годами хранят зерно. Вдоль стен громоздились стеллажи с болтами ткани, некоторые достигали потолка. На полках лежали кружева, тесьма, пуговицы, катушки с нитками.

За прилавком стоял мужчина около сорока лет, с тщательно причёсанными волосами, зачёсанными на косой пробор, и с манерами, выдающими человека, привыкшего общаться с требовательными клиентами из высшего общества.

– Добрый день, мадам. – Он поклонился, и я заметила, что жилет его, хотя и поношенный, был безукоризненно чист, а воротничок рубашки накрахмален до хруста. – Чем могу быть полезен?

– Мне нужна ткань на два платья, – сказала я. – Что-нибудь качественное. Шёлк или хороший муслин.

– Разумеется, мадам. Сейчас покажу наши лучшие образцы.

Он принялся снимать с полок болты ткани, разворачивая их на прилавке с отработанным, почти театральным жестом. Муслин цвета слоновой кости, тонкий, почти прозрачный, с лёгким блеском. Шёлк тёмно-зелёный, гладкий, струящийся, переливающийся на свету. Бархат малиновый, плотный, тяжёлый. Ещё муслин, бледно-розовый, с едва заметным узором.

Я перебирала ткани, щупала, прикидывала, как будет смотреться на фигуре. Муслин хорош для лета, для лёгких платьев, что носят дома или на прогулках. Шёлк для выездов, для визитов. Бархат слишком тяжёлый, слишком дорогой, слишком вызывающий для моих целей.

– Вот это, – я указала на тёмно-зелёный шёлк. – И вот это. – Бледно-розовый муслин.

– Превосходный выбор, мадам. – Торговец просиял. – Этот шёлк привезён из Лиона, лучшего качества. А муслин из Индии, тончайшая работа. Сколько ярдов изволите?

– По шесть на каждое платье.

Он кивнул и принялся отмерять ткань, разворачивая болт на прилавке и отсчитывая ярды по меткам, вытканным в кромке. Ножницы в его руках щёлкали мерно, отрезая ткань ровно, без единого кривого среза.

Мэри по-прежнему стояла рядом, молчаливая и неподвижная, только взгляд метался по сторонам, выхватывая детали.

– Мадам, – сказал торговец, складывая ткань аккуратными квадратами, – если вам нужна швея, могу порекомендовать. Миссис Палмер, на Керзон-стрит. Очень искусная мастерица, работает на лучшие семьи Мейфэра. Графиня Дорсет у неё заказывает, и леди Грейвенд, и…

– Благодарю, – перебила я. – Запишите адрес, пожалуйста.

Он нацарапал несколько строк на клочке бумаги и протянул мне. Я расплатилась – пять фунтов двенадцать шиллингов – и мы вышли, нагруженные свёртками.

Керзон-стрит оказался совсем рядом, в пяти минутах ходьбы, если идти не спеша. Дом миссис Палмер был узким, трёхэтажным, зажатым между двумя особняками побольше, с аккуратно выкрашенной в чёрный цвет дверью и начищенной до блеска медной табличкой, на которой было выгравировано: «Миссис Э. Палмер. Платья и костюмы».

Я постучала, дверь открыла девушка лет шестнадцати, в чепце и чистом переднике, с круглым, простоватым личиком и любопытными глазами.

– Миссис Палмер принимает? – спросила я.

– Сейчас узнаю, мадам. Прошу войти.

Нас провели в небольшую гостиную на первом этаже. Окна были задёрнуты лёгкими муслиновыми занавесками, сквозь которые пробивался мягкий, рассеянный свет. На столе у окна лежали журналы мод – «Леди’с мэгэзин», «Леди’с мансли мьюзиам» и несколько старых французских изданий, с гравюрами, изображающими дам в роскошных платьях. В углу на деревянном манекене красовалось полуготовое платье из малинового бархата с отделкой золотой тесьмой.

Миссис Палмер появилась через минуту. Женщина средних лет, в простом коричневом платье, с измерительной лентой, переброшенной через шею, и игольницей, приколотой к корсажу.

– Добрый день, мэм. – Скользнув взглядом по моей фигуре, она спросила. – Вам нужны платья?

– Да. Два. Вот ткань.

Я протянула ей свёртки. Она развернула их, провела рукой по шёлку, потом по муслину, и на лице её промелькнуло одобрение.

– Хороший выбор, очень хороший. Этот шёлк… – она подняла ткань на свет, – из Лиона, если не ошибаюсь. Прекрасное качество, а муслин индийский, тонкая работа. Какого фасона желаете?

– Простого, без излишеств, для прогулок по городу.

– Понятно. – Она кивнула. – Высокая талия, прямой покрой, рукава до запястья?

– Да и никаких оборок, рюшей и прочего.

– Разумно. – Миссис Палмер удовлетворённо хмыкнула, и я поняла, что мой выбор ей нравится. – Нужно снять мерки. Разрешите?

Она принялась за работу. Обмеряла меня быстро, не задавая лишних вопросов, только изредка бросая короткие команды: «Поднимите руку», «Повернитесь», «Выпрямите спину». Измерительная лента скользила по моему телу, и она записывала цифры в маленькую кожаную книжечку, которую достала из кармана.

Потом подошла к Мэри.

– И для вас тоже, мэм?

Мэри замерла всего лишь на мгновение, потом выпрямилась и встала перед миссис Палмер, зажмурив глаза. Руки безвольно повисли вдоль тела, но я видела, как побелели костяшки сжатых кулаков.

– Расслабьтесь, – мягко сказала миссис Палмер. – Это не больно.

Мэри чуть разжала пальцы, но глаза так и не открыла.

Спустя некоторое время миссис Палмер закончила, захлопнула книжечку и убрала её обратно в карман.

– Через неделю будет готово, но сначала потребуется примерка. Дня через три я смогу прислать свою помощницу к вам на дом, если так удобнее…

– Нет-нет, – поспешно перебила я. – Мы сами придём. Видите ли, мы из Кента, поселились у родни здесь, в Лондоне, и не хотим их беспокоить лишний раз.

– Понимаю, – кивнула миссис Палмер. – Тогда через три дня, в десять утра. Подойдёт?

– Вполне, – ответила я и замолчала, раздумывая.

Портнихи – лучший источник сплетен в любом городе. Они знают, кто с кем судится, кто кому должен, какие семьи в ссоре, а какие породнились. Если кто и слышал о графине Уэверли, так это миссис Палмер.

– Кстати, – добавила я небрежно, – я слышала, леди Уэверли слыла первой модницей Лондона. Не у вас ли она заказывала платья?

Лицо миссис Палмер смягчилось, морщины разгладились, и в глазах промелькнуло что-то похожее на тёплую ностальгию.

– Нет, не у меня. Моя мать ей шила, я ещё девочкой была, помню, как мы к графине приезжали. Такая статная, красивая… – она вздохнула. – Покойная графиня была утончённой женщиной, истинной леди. Умела одеваться со вкусом, без вульгарности. Не то что её дочь, леди Бентли… – она осеклась, будто спохватившись, что говорит лишнее.

– Леди Бентли? – переспросила я, фамилия показалась мне знакомой. – Простите, я не очень хорошо знаю лондонское общество.

– Увы, она давно покинула этот мир, – махнула рукой миссис Палмер. – Теперь всем заправляет её сын. Унаследовал титул от отца года четыре назад. Женат на леди Эмили, дочери графа Дартмута. Прекрасная пара, надо сказать. Она красавица, хотя и чуть холодновата, как все Дартмуты. А он… ну, говорят, умён, хотя и суров. Старинный род, очень уважаемый. Земли большие, доходы приличные.

– Как интересно, – пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Мы ещё немного поговорили о фасонах и отделке, потом я заплатила аванс – 2 гинеи, ровно половину стоимости – и мы вышли на улицу.

День уже клонился к вечеру. Солнце, пробившееся сквозь тучи, висело низко над крышами, окрашивая мокрые булыжники в золотистый цвет. На улицах стало люднее: экипажи сновали туда-сюда, прохожие торопились по своим делам, лавочники выставляли товар на витрины перед закрытием.

На Гросвенор-сквер мы наняли экипаж до дома. Мэри дремала в углу, прижав к груди свёртки с перчатками и боннетами, а я смотрела в окно, переваривая услышанное.

Графиня Уэверли. Её дочь леди Бентли и молодой лорд Бентли… я вспомнила это имя – оно мелькало в письмах о земельном споре, которые я читала в Роксбери-холле.