Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава 28

Дождь не унимался уже двое суток. Он барабанил по крыше, хлестал в окна, превращал улицы в бурлящие потоки грязи. Небо висело низко, серое и тяжёлое, будто кто-то натянул над городом грубый холст. Даже днём приходилось жечь свечи – сумрак просачивался в комнаты, оседал в углах, делал всё вокруг унылым и безрадостным.

Непогода на два дня заперла нас в четырех стенах. Я, пытаясь поймать скудный свет у окна, снова и снова садилась за гроссбух. Мэри устраиваясь в кресле у камина, где едва тлели последние угли, брала в руки газету.

Это стало её новой привычкой. Раньше она читала только во время уроков – с усилием, спотыкаясь на каждом длинном слове. Теперь же газету не выпускала из рук.

Прогресс был, но скромный. Она научилась узнавать крупные слова в объявлениях – те, что печатались большими буквами для привлечения внимания. «АУКЦИОН». «НАГРАДА». «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Иногда разбирала простые фразы вроде «хорошее качество» или «низкая цена». Но связный текст статей оставался для неё непроницаемой тайной: слишком мелкий шрифт, слишком сложные обороты, слишком много незнакомых слов. Она хмурилась, пытаясь сложить буквы в смысл, и я видела, как напрягается её лоб от усилия. Тем не менее это упрямство, эта жадность к знанию не могли не вызывать уважения.

Я же скрупулёзно выискивала в гроссбухе любые упоминания Лонг-Эйкр: урожай хмеля, вырубку дубов, продажу сена. Выяснилось, что участок приносил стабильный доход – от ста сорока до двухсот фунтов ежегодно. Сумма вполне приличная по меркам крупного поместья, а для Колина, чьи финансы трещали по швам, каждый фунт был на вес золота.

К вечеру второго дня я с шумом захлопнула гроссбух и посмотрела в окно. Стихия и не думала униматься: ветер швырял потоки воды в стёкла, размывая мир до сплошной серой кляксы. Ещё сутки вычеркнуты из жизни, – визит к Финчу снова сорвался.

Из задумчивости меня вывел звон посуды – Мэри начала готовить ужин. Сидеть сложа руки было невыносимо, и я решила подготовить почву заранее. Придвинув чернильницу, я быстро набросала записку: «Мистер Финч. Леди Сандерс срочно нуждается во встрече по вопросу, касающемуся её дела. Прошу назначить время и место. Л. С.» Тяжелая капля воска упала на бумагу, запечатывая моё нетерпение. Я оставила письмо на видном месте, надеясь, что завтрашний день даст шанс его отправить.

И природа словно услышала меня. Третье утро ворвалось в комнату ослепительным светом. Я открыла глаза и не узнала Лондон: умытый двухдневным штормом сверкал. Лужи превратились в осколки зеркал, мокрая брусчатка блестела, как начищенное серебро, и даже вечная столичная грязь казалась не такой безнадежной. Город выглядел обманчиво чистым и готовым к переменам

Я сбросила одеяло, не давая себе времени на негу. Ступни коснулись ледяного пола, и этот холод подействовал лучше нюхательной соли, мгновенно выбив остатки сна. Ледяная вода из кувшина завершила дело – кожа горела, мысли прояснились. Быстро оделась в простое, но добротное платье, и спустилась на первый этаж.

Мэри уже хлопотала на кухне. Запах поджаренного хлеба и свежего чая встретил меня у порога гостиной, и желудок заурчал, напоминая, что вчера я почти ничего не ела – слишком была поглощена мыслями.

– Госпожа, – Мэри выглянула из кухни, раскрасневшаяся от жара очага, с мукой на щеке, – солнце вышло! Сегодня поедем?

– Да, – подтвердила я, усаживаясь за стол. – Собирайся, выезжаем сразу после завтрака.

Мы выехали через час после завтрака. Сборы напоминали подготовку к бою: Мэри тщательно завязала ленты нового боннета, я поправила свой, с силой натягивая перчатки, словно вторую кожу. Отражение в зеркале меня успокоило: на нас смотрели две достойные, пусть и не купающиеся в золоте дамы. Именно та мера респектабельности, которая открывает двери, но не вызывает желания обобрать.

Кэб поймали на углу Рассел-сквер. Возница – тощий детина с ввалившимися щеками и в грязном, некогда ярком шарфе – смерил нас цепким, оценивающим взглядом. Он лениво сплюнул табачную жвачку прямо в сточную канаву и прохрипел:

– Куда везти, леди?

– К собору Святого Павла, – ответила я. – Высадите у Ладгейт-Хилл.

Запрошенные полтора шиллинга больно укололи кошелек, но торговаться было некогда. Мы забрались в салон, пахнущий сырой кожей и соломой. Дверца хлопнула, отрезая нас от спокойного утра, и экипаж, скрипнув, покатил по неровной брусчатке.

Мэри сидела напротив, судорожно стискивая ручку корзинки. Она была бледна, а плотно сжатые губы выдавали волнение, которое она изо всех сил пыталась спрятать. Я же вцепилась в край сиденья, смотрела, как меняется Лондон.

Стоило нам пересечь Холборн и углубиться в Сити, как город словно взбесился. Чинные улицы сменились тесными каменными коридорами, людской поток сгустился. Мимо проносились клерки в поношенных сюртуках, ругались торговцы, сгибаясь под тюками, хрипло кричали разносчики. Город гудел, лязгал и спешил жить, переваривая тысячи судеб в своем огромном желудке.

Наконец, кэб дёрнулся и замер у Ладгейт-Хилл, не доезжая квартала до Докторс-Коммонс. Я отсчитала монеты, и они с глухим звоном исчезли в грязной ладони возницы.

Стоило выйти наружу, как нас накрыло тяжёлым, влажным одеялом. Воздух после недавнего ливня стоял густой, пропитанный запахами мокрой сажи, конского навоза и речной тины. Платье тут же неприятно прилипло к лопаткам, а по виску скатилась капля пота.

Я огляделась, выискивая в толпе нужную фигуру. Долго искать не пришлось: у витрины мясника крутился мальчишка лет десяти – без шапки, в куртке, из которой он вырос год назад. Нос распух от свежей драки, а цепкие и настороженные глаза сканировали улицу в поисках добычи.

– Эй, парень! – негромко, но властно позвала я.

Он развернулся пружинисто, готовый дать дёру, но увидев двух дам, чуть расслабил плечи, однако ближе не подошёл.

– Чего надо?

– Отнесёшь письмо. Шесть пенсов, если сделаешь быстро.

В его глазах вспыхнул хищный огонёк. Шесть пенсов – это ужин, и, возможно, даже ночлег.

– Куда тащить?

– Докторс-Коммонс, контора мистера Финча. Знаешь?

– Найду, – буркнул он, шмыгнув носом и вытирая его рукавом.

Я протянула записку. Мальчишка схватил белоснежный конверт грязными, огрубевшими пальцами и тут же спрятал за пазуху.

– Отдашь лично в руки мистеру Финчу. Скажешь: от леди Сандерс. Ждёшь ответ и бегом назад. Деньги получишь, когда принесёшь ответ мне. Понял?

– Понял, леди.

– Если сбежишь с письмом, я тебя найду, – добавила я жёстко, вперившись в него взглядом. – И ты пожалеешь.

Он фыркнул, но в глазах мелькнул страх, видимо, всё же решил, что связываться с разъярённой дамой себе дороже.

– Не сбегу. Слово.

Он круто развернулся и ввинтился в толпу с юркостью хорька. А мы, проводив его взглядом, отступили в тень кирпичной стены, подальше от любопытных глаз.

И время словно завязло в густом лондонском воздухе. Десять минут. Пятнадцать. Мэри нервно оглядывалась, я сверлила взглядом угол, за которым исчез посыльный. Внутри зашевелилось сомнение: а не глупо ли было доверять уличному оборванцу? Двадцать минут… Если он не появится через пять, мы уходим.

– Эй! – сиплый окрик заставил нас вздрогнуть.

Мальчишка вынырнул из людского потока внезапно – красный, взмыленный, рубашка липнет к телу. Дышал тяжело, со свистом, будто за ним гнались черти.

– Вот, – он сунул мне в руку сложенный листок. – Еле нашел. Там лестница такая…

Я развернула бумагу, знакомый почерк Финча, мелкий, бисерный, строки прыгают, видимо, спешил. «Леди Сандерс. Встреча возможна через полчаса. Контора мистера Эверетта на Найтрайдер-стрит, 12. Финч».

Я выудила из кармана горсть медяков и высыпала их в подставленную чумазую ладонь. Мальчишка деловито пересчитал добычу, одну монету привычно попробовал на зуб, ухмыльнулся щербатым ртом и исчез. Словно растворился в лондонском смоге.

– Найтрайдер-стрит, – скомандовала я Мэри. – Это близко.

Мы двинулись вдоль стен, прячась в узких полосках тени. Липкая духота никуда не делась, она висела над мостовой плотным облаком, и поля шляпки были слабой защитой.

Нужный дом нашелся в середине квартала. Найтрайдер-стрит напоминала ущелье: покосившиеся здания нависали над головой, словно сплетничающие старухи. Контора мистера Эверетта пряталась между лавкой старьевщика и шумной переплетной мастерской. Вывеска «Дж. Эверетт. Барристер» видела лучшие времена: краска облупилась, дерево рассохлось, но сама медная табличка с именем горела золотым огнем – ни пятнышка, ни царапины.

Стоило толкнуть тяжелую дверь, как нас тут же обдало благословенной прохладой, а уличный шум отрезало, как ножом. Здесь царил вечный полумрак и тишина, пахло въедливой пылью, чернилами и сургучом.

Мы поднялись по узкой лестнице. Ступени под ногами стонали сухо и надрывно, словно жалуясь на тяжесть чужих тайн. На втором этаже было всего две облупленные двери. Я коротко постучала в правую и, услышав приглушенное «Войдите», толкнула створку.

Кабинет оказался крошечным, похожим на шкатулку, набитую бумагой. Единственное мутное окно неохотно пропускало свет, который тут же тонул в стопках папок и книг, громоздящихся везде: на полу, на полках, на подоконнике. За массивным столом, заваленным документами, сидел мистер Финч – всё такой же сухой и седой, похожий на старого ворона. В углу, за конторкой, скрипел пером молодой клерк с пальцами, перепачканными чернилами.

– Леди Сандерс. – Финч поднялся нам навстречу.

Он бросил короткий, выразительный взгляд на клерка. Парень тут же вскочил, схватил стопку бумаг и, отвесив неловкий поклон, выскользнул за дверь.

– Прошу, присаживайтесь.

Я опустилась на жесткий стул напротив, Мэри тенью замерла у входа.

– Благодарю, что согласились на встречу так быстро, мистер Финч.

– Ваша записка была… весьма категоричной, – заметил он, и в его голосе проскользнула сухая ирония. – Итак, к делу.

Он неторопливо извлек из портфеля пухлую папку, развязал тесемки и разложил бумаги с педантичностью, которая должна была меня успокоить.

– Хорошие новости, леди Сандерс. Ваше прошение о разделении стола и ложа принято Церковным судом к рассмотрению. Доктор Моррис дал показания под присягой. Все следы насилия зафиксированы в протоколе, медицинское заключение приобщено к делу. Но главное – он подтвердил факт противоестественной связи. Доктор засвидетельствовал, что лично видел вашего мужа и вашу сестру спящими в одной постели.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. Значит, пятьдесят фунтов не пропали даром, взятка сработала.

– Однако, – тон Финча изменился, став жестче, – ваш супруг узнал о подаче иска. И его реакция была… бурной.

– Он приходил к вам?

– Ворвался, – поправил Финч с кривой усмешкой. – Кричал, грозил сжечь мою контору и лишить меня практики, если я не откажусь от вашей защиты. А перед уходом швырнул мне на стол вот это. Сказал, что это откроет мне глаза на вашу «истинную сущность».

Он брезгливо подцепил двумя пальцами пачку писем и подвинул их ко мне.

– Ознакомьтесь.

Взяв первое, я сразу узнала почерк матери Катрин. Округлые буквы, с наклоном вправо, чуть дрожащие, будто писала в слезах или хотела создать такое впечатление.

«С прискорбием вынуждена сообщить, что моя дочь, леди Катрин Сандерс, страдает душевным расстройством. В детстве наблюдались странности: склонность к уединению, отказ от общения с гостями, неуместные высказывания. Мы полагали, что брак и забота супруга послужат исцелению, однако недуг лишь усугубился. Она говорит о вещах, коих не было, обвиняет мужа в том, в чём он невиновен. Прошу не доверять её словам, ибо рассудок её помутился. Её место рядом с супругом, который один может обеспечить должный присмотр. С почтением, миссис Элеонора Морган».

Я усмехнулась. Маменька всегда умела изображать материнскую скорбь – слёзы по заказу, рыдания в нужный момент, трепетные вздохи. Интересно, сколько Колин ей заплатил за это письмо? Или она написала бесплатно, лишь бы угодить зятю – будущему мужу второй дочери, который обещал содержать семью в достатке?

Второе письмо оказалось от Лидии. Почерк аккуратный с завитушками, каждая буква выписана старательно, будто для каллиграфического упражнения. Лидия всегда гордилась своим почерком.

«Достопочтенный сэр. Моя сестра, леди Катрин, с ранних лет отличалась странностями характера. Избегала общества, демонстрировала неуместное поведение, делала необоснованные заявления. После замужества её состояние ухудшилось, она стала обвинять супруга в жестокости, хотя лорд Роксбери являл собой образец терпения и заботы. Опасаюсь, что рассудок сестры окончательно помутился, и она может представлять опасность для себя и окружающих. Убедительно прошу вернуть её под опеку супруга во избежание несчастья. С искренним беспокойством, леди Лидия Морган».

Ехидство сестрицы сквозило в каждой строчке. Лидия наверняка наслаждалась, подписывая этот приговор. Наверное, даже смеялась, выводя завитушки, представляя, как их будут читать. «Образец терпения и заботы» – так она называет мужчину, которой регулярно избивал свою жену и крутил роман с её младшей сестрой.

Третье письмо оказалось от брата. Короткое, сухое, без эмоций, просто констатация фактов, как и полагается мужчине, которому нет дела до семейных драм.

«Подтверждаю показания матери. Сестра моя, леди Катрин, с ранних лет демонстрировала признаки душевного расстройства. Полагаю, что её место рядом с семьёй, под надзором супруга, несущего за неё ответственность перед Богом и законом. Эдвард Морган».

Ни слова сочувствия, ни капли сомнения, просто холодная формулировка, которую он, наверное, продиктовал своему секретарю, даже не удосужившись подумать, что обрекает родную сестру на пожизненное заточение в руках тирана.

Отложив письма, я взяла последние два листа. Показания соседей: Сэр Джеймс Уиттингтон и мистер Ральф Кросби. Оба писали об одном и том же: странное поведение леди Сандерс, неподобающие высказывания на приёмах, отказ от визитов, затворнический образ жизни. Один упомянул, что я якобы говорила о «голосах в голове». Другой клялся, что видел, как я разговариваю сама с собой в саду.

Ложь. Гнусная, расчетливая ложь, но кто поверит мне, а не двум уважаемым джентльменам, которые охотятся вместе с Колином и наверняка получили за свои показания щедрое вознаграждение?

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри растёт холодная ярость.

– Ожидаемо, – процедила я сквозь зубы. – После тех объявлений в газетах удивляться не приходится.

– Объявлений? – переспросил Финч, нахмурившись.

– Мой муж публикует заметки о розыске сбежавшей сумасшедшей жены. Но ему и этого оказалось мало, понадобились письменные свидетельства «очевидцев» и родни.

Финч тяжело вздохнул и помассировал переносицу. Лицо его посерело, видимо, визит виконта был не из приятных.

– Леди Сандерс, – Финч сплел пальцы на столе, глядя мне в глаза, – вы должны понимать серьёзность ситуации. Справка и показания от доктора – это весомый аргумент, но обвинение в безумии… – Он кивнул на стопку писем. – Суд будет взвешивать не факты, а репутации. На одной чаше весов – слово доктора. На другой – слово пэра Англии, подкрепленное свидетельствами «убитой горем» матери и почтенных соседей. Если судьи решат, что вы действительно не в себе, то синяки сочтут не следами жестокости, а последствиями… вынужденного усмирения буйной больной. И если у вас нет покровителя… влиятельного человека, который встанет на вашу сторону…

Он недоговорил, но смысл был ясен. Без покровителя я проиграю. Суд прислушается к мужу, к его свидетелям, к респектабельным джентльменам, которые клянутся, что леди Сандерс не в себе. А показания одного доктора, пусть и добросовестного, не перевесят хор голосов, твердящих о моём безумии…

Вместо ответа я молча полезла в ридикюль, достала сложенный пергамент и положила его на стол между нами.

– Мистер Финч, мне нужна заверенная копия этого документа. Прямо сейчас.

Адвокат с сомнением взял бумагу, развернул. Пробежал глазами по тексту, и его брови поползли вверх, собирая на лбу глубокие морщины.

– Это… земля, включенная в приданное? Тысяча семьсот сорок пятого года? – Он поднял на меня взгляд, в котором читалось недоумение. – При всём уважении, леди Сандерс, какое отношение этот архив имеет к вашему разводу?

– Просто сделайте копию, – мягко, но твёрдо повторила я, уходя от ответа. – Это крайне важно.

Он помедлил, взвешивая мою просьбу, затем тяжело поднялся из-за стола. Подошёл к двери, приоткрыл её и окликнул помощника:

– Томас! Зайди. Нужно переписать документ. Дословно. Каждую букву. И быстрее.

Клерк принял ветхий пергамент с осторожностью, словно боялся, что тот рассыплется в прах. Устроившись за своим конторским столиком, он макнул перо в чернильницу и принялся за работу. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера да тиканьем часов на каминной полке. Финч молчал, изредка бросая на меня вопросительные взгляды, но донимать расспросами больше не решался.

Томас писал старательно, сверяя каждое слово с оригиналом. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем он закончил, густо посыпал лист песком и, стряхнув лишнее, поднёс бумагу мистеру Финчу. Тот, в свою очередь, придирчиво сверил копию построчно, удовлетворённо хмыкнул и, капнув горячим воском у подписи, с силой приложил печать.

– Готово.

Я забрала оба листа – оригинал и копию. Аккуратно свернула, спрятала в ридикюль, стараясь не помять ценный документ, и только тогда посмотрела адвокату в глаза.

– А теперь, мистер Финч, организуйте мне встречу с лордом Бентли.

Тишина, повисшая после моих слов, была оглушительной. Финч уставился на меня, будто я предложила ему полететь на Луну. В углу охнул Томас, с кончика его пера сорвалась жирная капля, расплываясь по столешнице черным пауком.

– С лордом Бентли? – переспросил Финч, и голос его прозвучал так, будто он усомнился в моём рассудке. – С графом Бентли?

– Да.

– Леди Сандерс, – он закрыл глаза на секунду, потом снова посмотрел на меня, – вы понимаете, что я простой барристер? У меня нет связей в аристократических кругах. Меня к нему даже на порог не пустят. Дворецкий вышвырнет вон, едва я назову своё имя.

– Пустят, если вы скажете, что леди Сандерс желает обсудить вопрос спорной земли в Кенте, – спокойно ответила я.

Финч долго смотрел на меня, и я видела, как в его голове идёт борьба. Риск. Выгода. Любопытство. Шанс на громкое дело, которое могло бы прославить его имя, или провал, который похоронит репутацию окончательно.

– Попробую, но не обещаю ничего. Лорд Бентли – занятой человек, у него сотни дел поважнее, чем встречаться с неизвестной ему женщиной по непонятному вопросу. Он может просто проигнорировать моё письмо.

– Благодарю вас, мистер Финч, – сказала я, поднимаясь. – Это всё, что мне нужно.

Мэри тут же открыла дверь, я направилась к выходу, но голос Финча остановил меня на пороге.

– Леди Сандерс, – в его тоне звучала странная смесь тревоги и уважения, – вы уверены в том, что делаете?

Уверена? Господи, нет. Я не знала наверняка, те ли это земли. Я строила мост над пропастью, имея на руках лишь ветхий список приданого полувековой давности и свои догадки.

Но если я права… если земли, которыми владеет Колин, на самом деле принадлежат семье Бентли по праву приданого. Если Колин незаконно присвоил их или его предки каким-то образом завладели ими обманом…

Тогда у меня появится союзник. Влиятельный, богатый, с титулом и связями при дворе. Именно такой, который нужен, чтобы противостоять мужу в церковном суде и Парламенте. Граф, чьё слово весит больше, чем показания десятка соседей. Граф, который может одним письмом королю перевернуть всё дело в мою пользу. Да, риск был огромен, но и ставки были высоки…

– Нет, мистер Финч, – честно ответила я, оборачиваясь. – Уверенность – это роскошь, которую я не могу себе позволить, но у меня нет другого выхода.

Ставка сделана, карта легла на стол. Осталось дождаться, когда её откроют и молиться, чтобы она оказалась козырной.

Глава 29

Дни стали похожи друг на друга, серые и безликие, а дом погрузился в тягостную, нервозную тишину ожидания. Я вздрагивала от каждого скрипа половиц, от звука проезжающего кэба, всякий раз бросаясь к окну в надежде увидеть посыльного. Но улица оставалась пустой.

Мэри старалась меня отвлечь: варила чай, готовила еду, к которой я едва прикасалась, читала вслух газету, запинаясь на каждом третьем слове. Ничего не помогало. Ночами я лежала без сна, глядя в потолок, и перебирала варианты своего краха: Бентли отказал, документ – пустышка, Колин нас выследил…

На седьмое утро в дверь наконец резко и требовательно постучали, отчего я едва не выронила чашку. Мэри, охнув, метнулась в прихожую, а минуту спустя вернулась с простым конвертом в руках, из дешевой серой бумаги с печатью конторы мистера Финча.

– От посыльного, – зачем-то шепнула она, протягивая письмо.

Я взяла конверт. Сургуч хрустнул и раскрошился под пальцами – я рванула бумагу, не заботясь о сохранности печати. Внутри лежала записка от адвоката: «Миледи, это принесли сегодня утром». А к записке был приложен второй конверт.

Он выглядел инородным телом на нашем обшарпанном столе. Плотная бумага цвета слоновой кости, на которой даже имя было выведено каллиграфическим почерком. Сургучная печать с гербом – орёл, терзающий змею, – внушала трепет. Адресовано было: «Мистеру Э. Финчу. Для передачи леди К. Сандерс». Внутри оказался единственный лист бумаги верже – плотный и жесткий, как накрахмаленная манжета.

«Мистер Финч. Его сиятельство граф Бентли ознакомился с Вашим письмом. Он готов уделить время леди Сандерс сегодня, в четыре часа пополудни. Особняк на Гросвенор-сквер, 24. Ожидаем Вас и Вашу клиентку. Секретарь, мистер Дж. Хэтфилд».

Коротко. Сухо. Без лишних слов. Но для меня эти строчки значили больше, чем любое цветистое послание. Бентли согласился. Встреча назначена. У меня есть шанс.

Я опустилась в кресло и закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается слабость. Напряжение последних дней вдруг отпустило, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях.

– Госпожа? – голос Мэри дрожал от нетерпения. – Что там? Плохие вести?

– Четыре часа, – выдохнула я, поднимая на неё взгляд. – Нас ждут сегодня.

Я резко выпрямилась, стряхивая оцепенение.

– Готовь мое лучшее платье, Мэри. Я еду к Финчу, а оттуда на Гросвенор-сквер. Аудиенция получена.

– Я достану ваше новое платье, госпожа, – сказала она деловитым тоном, скрывая волнение.

Сборы заняли меньше часа. Когда я встала перед зеркалом, результат оправдал каждую потраченную гинею. Тёмно-зелёный шёлк сидел безупречно. Высокая талия, прямой крой, узкие рукава, никаких рюшей, кружев и легкомысленных лент. Строго, элегантно и дорого. Именно так, как требовал случай.

К половине второго кэб уже ждал у входа. Мэри договорилась с возницей до Докторс-Коммонс, и всю дорогу я смотрела в окно на мелькающие улицы, судорожно сжимая ридикюль, в недрах которого лежала заветная копия соглашения.

Контора встретила меня привычной пыльной тишиной. Мистер Финч уже ждал. Когда я вошла, он не сидел за столом, разбирая бумаги, как обычно, а стоял у окна, глядя на улицу, видимо, высматривал мой экипаж. На нём был парадный чёрный и старомодный сюртук, сшитый, вероятно, ещё десятилетие назад, но сегодня тщательно вычищенный и отутюженный. Белоснежный шейный платок был повязан с неестественной, педантичной аккуратностью. Услышав скрип двери, он резко обернулся.

– Леди Сандерс, – он поклонился чуть глубже обычного. – Я получил письмо от секретаря четыре часа назад.

– Вы готовы, мистер Финч?

– Насколько это возможно, – он нервно огладил лацканы сюртука и взял со стола свой потёртый портфель, который сегодня выглядел особенно сиротливо. – Должен признаться, я до последнего не верил, что он ответит. Граф Бентли… это другой мир, миледи. Вы понимаете, что один его косой взгляд может стоить мне карьеры?

– А его поддержка может сделать вас самым востребованным барристером Лондона, – парировала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, и расправил плечи.

– Что ж… едемте. Нельзя заставлять пэра Англии ждать.

Гросвенор-сквер встретил нас величественной тишиной Мейфэра. Здесь, среди аристократических особняков, наш наёмный кэб смотрелся жалко, как телега старьёвщика в королевском кортеже. Возница, притихший и оробевший, остановил лошадь у дома номер двадцать четыре. Мы вышли, задирая головы к монументальному фасаду.

Особняк Бентли подавлял. Четыре этажа светло-серого камня, строгий портик с колоннами и широкая лестница, ведущая к массивным дверям из полированного дуба. Окна сияли холодной чистотой, за ними угадывались тяжелые портьеры. Всё здесь дышало не просто богатством, а незыблемой властью, накопленной веками. Глядя на эту каменную громаду, я почувствовала, как внутри всё сжалось. Это был не страх, нет. Скорее, трезвое осознание масштаба: я, сбежавшая жена с жалкой копией старого списка в сумочке, собираюсь штурмовать эту цитадель.

Финч рядом со мной сбился с шага. Он смотрел на фасад, и я видела, как его рука судорожно стиснула ручку портфеля, до побелевших костяшек.

– Дышите, мистер Финч, – тихо сказала я, первой ступая на лестницу. – Мы приглашены.

Я подняла тяжелый бронзовый молоток и опустила его. Удар прозвучал глухо и весомо. Дверь отворилась почти мгновенно, на пороге возник дворецкий – высокий старик в безупречной ливрее, с лицом, на котором, казалось, никогда не отражалось ничего, кроме вежливого равнодушия. Его взгляд скользнул по нам, взвешивая, оценивая стоимость одежды и степень нашей незначительности, но ни один мускул не дрогнул.

– Леди Сандерс? – голос был ровным, сухим, как шелест бумаги.

– Да.

– Его сиятельство вас ожидает. Прошу следовать за мной.

Внутри особняк поражал ещё больше, чем снаружи. Мраморный пол в холле, по которому наши шаги отдавались гулким эхом. Лестница с резными перилами, уходящая вверх широкими витками. Портреты в золочёных рамах на стенах – предки Бентли, смотрящие на нас с высоты своего величия. Хрустальная люстра под потолком, от которой преломлённый свет плясал по стенам радужными бликами.

Мы шли за дворецким по бесконечному коридору. Ковер здесь был таким толстым, что шаги тонули в нем беззвучно, и от этой тишины становилось не по себе. Мимо проплывали закрытые двери, за которыми угадывались анфилады комнат, полных недоступных нам сокровищ. Финч рядом со мной старался ступать мягко, но дышал тяжело, с присвистом, словно мы поднимались на эшафот, а не шли на аудиенцию.

Наконец дворецкий замер у высокой двери, распахнул створку и жестом пригласил нас внутрь.

– Его сиятельство примет вас, когда освободится. Ожидайте здесь.

Дверь закрылась с едва слышным щелчком, отрезая нас от мира.

Приемная лорда Бентли была создана с единственной целью – указать посетителю его место. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжелые портьеры из бордового бархата глушили любой звук с улицы, создавая вакуум. Тишина здесь стояла густая, вязкая, в которой даже вдох казался непозволительной дерзостью. Мы опустились на диван с высокой жесткой спинкой, обитый темной кожей. Мебель была дорогой, но сидеть на ней можно было только с идеально прямой спиной.

Напольные часы в углу отмеряли время размеренными, тяжелыми ударами маятника. Каждый удар отдавался у меня в висках. Финч был на грани, он то и дело промокал лоб платком и теребил узел галстука. От него пахло старым табаком и резкой лавандовой водой, видимо, он вылил на себя полфлакона перед выходом, пытаясь перебить запах дешевых сигар. Эта смесь ароматов в душной комнате вызывала тошноту. Он бросал на меня взгляды, полные паники и немого укора.

Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Часы продолжали свой бесстрастный отсчет.

– Леди Сандерс, – прошептал Финч, наклоняясь к самому моему уху. – Это знак. Граф не хочет нас видеть. Нам лучше уйти. Мы можем написать письмо…

– Мы не уйдём, мистер Финч, – ответила я, глядя прямо перед собой на дубовые панели стены. – И мы не будем писать писем, которые его секретарь швырнёт в камин, не читая.

Внешне я была ледяной статуей. Прямая спина, сложенные на коленях руки в лайковых перчатках, спокойный взгляд. Но внутри меня была туго натянутая струна, звенящая от напряжения. Я знала: я иду ва-банк. У меня нет ни денег, ни прав, только клочок бумаги и дерзость, которую в этом веке женщинам не прощают.

Прошло ещё полчаса. Финч рядом со мной побледнел до синевы. Руки его, сжимавшие портфель, дрожали так, что кожа скрипела.

Наконец дверь в глубине приёмной распахнулась. Тяжёлые створки открылись бесшумно, и на пороге возник тот же дворецкий с таким выражением лица, будто мы принесли с улицы ком грязи в этот священный дом.

– Его сиятельство уделит вам время, – процедил он, глядя поверх наших голов. – Прошу следовать за мной.

Я поднялась первой. Расправила несуществующие складки на юбке, глубоко вдохнула спертый воздух приёмной и, не глядя на Финча, шагнула за дворецким.

Кабинет графа Бентли напоминал не рабочее место, а трофейный зал. Красное дерево полок от пола до потолка. Бархат цвета свернувшейся крови на обивке кресел. Запах дорогого табака, старой кожи и власти. У окна стоял огромный глобус на бронзовой подставке, а за массивным столом, заваленным картами и документами, сидел сам хозяин.

Я успела рассмотреть его профиль: высокий лоб, волевой подбородок, тёмные волосы, зачёсанные назад с небрежным изяществом. Чёрный сюртук сидел на широких плечах безупречно: ни единой лишней складки, не единой пылинки.

Он не встал, не сделал приглашающего жеста. Мы стояли посреди комнаты, как провинившиеся школьники, и тишина затягивалась, становясь невыносимой.

Наконец Бентли неспешно, будто делая одолжение, отложил перо и поднял голову.

Вот теперь я увидела его серые, абсолютно равнодушные, как зимнее небо над Темзой глаза. И его четко очерченные, красивые, но сейчас не выражающие ничего, кроме высокомерной скуки губы.

Взгляд его скользнул по Финчу, мгновенно отбросив адвоката как нечто незначительное, и остановился на мне.

– Итак, – проговорил он, и голос его оказался под стать глазам – ледяным и спокойным. – Леди Сандерс. Вы заявили, что располагаете информацией, касающейся моих земель.

Я же сделала шаг вперёд, смело встретив его прожигающий будто насквозь взгляд. Расстегнула ридикюль, достала сложенный лист – заверенную копию, от которой ещё пахло чернилами, – развернула и положила на стол перед графом.

– Знаком ли вам этот документ?

Бентли медленно наклонился вперёд. Взял лист, поднёс ближе к свету, падающему из окна. Его глаза пробежали по строчкам, выведенным рукой клерка, задержались на свежей печати Финча, подтверждающей верность копии. Лицо графа оставалось каменным, абсолютно непроницаемым. Секунды тянулись, превращались в вечность. В тишине кабинета было слышно лишь хриплое дыхание Финча за моей спиной, он дышал так громко, что мне казалось, эти звуки заполняют весь особняк.