Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Нет. Занимать не у кого.

Оставался один путь: заработать.

Но как?

Я снова начала перебирать варианты. Что я умею? Что может делать женщина в моём положении – без имени, без связей, без рекомендаций?

Гувернантка. Это было первое, что приходило в голову. Учить детей в богатом доме: читать, писать, считать, говорить по-французски. Работа не из лёгких, но и не из самых тяжёлых. Память Катрин хранила всё, чему её саму учили в детстве: французский и немного итальянского, музыку, рисование, вышивание, историю, географию. Достаточно, чтобы подготовить юную леди к выходу в свет.

Но кто возьмёт гувернантку без рекомендаций? Приличные семьи требовали отзывы от предыдущих нанимателей, свидетельства о хорошем поведении, поручительства от священника или уважаемого лица. У меня не было ничего этого. Я была никем – женщиной без прошлого, с вымышленным именем и историей, которая рассыплется при первой же проверке.

Компаньонка. Пожилые дамы нанимали компаньонок: читать им вслух, сопровождать на прогулках, вести беседу за чаем, скрашивать одиночество. Работа необременительная, почти приятная. Но опять же – рекомендации, связи, рекомендации. Замкнутый круг.

Швея. Я умела вышивать – не блестяще, но сносно. Руки Катрин помнили, как держать иглу, как класть ровные стежки, как подбирать нитки по цвету. Но от вышивания гладью до настоящего ремесла – пропасть. Я не умела кроить, не знала, как строить выкройки, как работать с разными тканями, как выполнять заказы в срок. Швеи учились годами, с детства, у матерей и мастериц. И даже после этого получали гроши за работу, от которой слепли глаза и немели пальцы.

Прачка. Эта мысль мелькнула и тут же погасла. Руки Катрин не выдержали бы и недели такого труда. Ледяная вода, едкий щёлок, тяжёлые корзины с мокрым бельём, чугунный утюг, который нужно греть на огне и возить по ткани часами. Нет. Это не для меня.

Служанка. Тоже нет. Я не умела готовить – то есть, Катрин не умела, а я? Не помню. Не умела убирать по-настоящему, не умела чистить серебро, натирать полы, выбивать ковры. Всему этому можно научиться, конечно. Но сколько времени это займёт? И кто станет нанимать служанку, которая не знает даже азов своего дела?

Я перевернулась на бок, морщась от того, как примочка сползла с ноги. Поправила её машинально, не глядя. Мысли крутились в голове, как мельничные жернова, перемалывая одно и то же.

Что я умею? Что умею по-настоящему хорошо?

Читать. Писать. Считать. Говорить по-французски. Вести себя в обществе. Танцевать, музицировать, поддерживать светскую беседу.

Бесполезные навыки. Навыки леди, которая должна была украшать гостиную богатого мужа, развлекать его гостей, рожать ему детей. Не навыки женщины, которой нужно выжить.

Хотя…

Мысль мелькнула, как рыба в тёмной воде, и я потянулась за ней, пытаясь ухватить.

Писать. Я умею писать. Красивым, ровным почерком, который вбивали в Катрин годами упражнений. Часами она сидела над прописями, выводя буквы, пока они не становились безупречными. Почерк леди – ещё один бесполезный навык для гостиной… или нет?

В Лондоне тысячи контор, тысячи торговых домов. Всем им нужны люди, которые умеют писать: копировать документы, вести счета, переписывать письма. Клерки – так их называют. Мужчины в чёрных сюртуках, сидящие за высокими конторками, скрипящие перьями с утра до вечера. Они получают приличные деньги – фунт в неделю, а некоторые и больше.

Но берут ли женщин?

Я не знала. В мире Катрин женщины не работали клерками. Женщины вообще не работали, если были из приличных семей. Они выходили замуж, рожали детей, вели хозяйство, принимали гостей. Или, если не повезло с замужеством, тихо угасали в роли приживалок при богатых родственниках.

Но я видела на улицах Лондона других женщин. Тех, кто не вписывался в этот аккуратный порядок. Вдов, которые торговали на рынках. Старых дев, которые держали маленькие школы для детей лавочников. Женщин, которые шили на дому, стирали, готовили, делали всё, чтобы прокормить себя и своих детей.

Третий путь. Не леди и не служанка, что-то посередине. Шаткое, неустойчивое положение на краю пропасти. Но всё-таки положение. Место в мире.

Может быть, я смогу найти такое место для себя?

Переводы. Эта мысль пришла следом, вытекая из предыдущей. Я знаю французский, не идеально, но достаточно, чтобы читать книги и понимать разговорную речь. Торговцы, которые ведут дела с континентом, могут нуждаться в переводчиках. Хотя нет война. С Францией сейчас никто не торгует, это враг, с которым мы воюем уже почти десять лет.

А итальянский? Его я знаю хуже, но всё-таки знаю. Италия не враг. Итальянские купцы, итальянские книги, итальянские письма…

Мысль была слабой, почти призрачной. Но это было хоть что-то.

А если совсем отчаяться, есть ещё варианты. Писать письма за неграмотных. Стоять у церкви или на рынке, предлагать свои услуги за пенни. Унизительно? Да. Опасно? Может быть. Но лучше, чем голодать.

Или учить детей. Не как гувернантка в богатом доме, а как учительница для детей торговцев и лавочников. Тех, кто хочет, чтобы их отпрыски умели читать и считать, но не может позволить себе настоящую школу. Такие люди не спрашивают рекомендаций. Им важен результат и цена.

Мысли путались, наползали одна на другую. Голова была тяжёлой, веки слипались. Усталость не только физическая, но и душевная навалилась всей своей тяжестью, придавила к подушке.

Завтра. Завтра я начну искать. Обойду конторы, спрошу в лавках, поговорю с миссис Причард, она знает весь квартал, знает всех, кто чем занимается. Может быть, подскажет что-то.

А сейчас спать. Просто спать…

Глава 14

Я проснулась от звука, похожего на скрип несмазанной двери.

В комнате стоял густой мрак, угли в камине едва тлели, мерцая слабым красноватым светом, и лишь тусклый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Я лежала, не шевелясь, пытаясь понять, что меня разбудило. Тело ещё цеплялось за тяжёлый, душный сон, но что-то было не так. Что-то…

Звук повторился. Хриплый, булькающий вдох. Потом выдох со свистом, с каким-то влажным клёкотом в конце.

Мэри.

Сон слетел в одно мгновение. Я села, всматриваясь в темноту. На узком топчане у стены угадывался силуэт. Мэри лежала на спине, и её грудь вздымалась рывками словно каждый вдох давался с боем.

– Мэри?

Никакого ответа. Только это страшное дыхание: хрип, свист, бульканье, снова хрип.

Я нашарила трость у кровати, поднялась. Холод от пола тотчас прошёл сквозь ступни и поднялся вверх по ногам, до самых колен. Три шага до топчана, которые в темноте показались бесконечными. Опустилась на край постели. Протянула руку, коснулась плеча.

– Мэри, проснись.

Она не проснулась. Только голова повернулась на подушке, губы шевельнулись, выталкивая что-то невнятное. Я положила ладонь ей на лоб и резко отдёрнула, как от раскалённого железа.

Жар.

Потрогала снова: щёку, шею, запястье. Везде одно и то же – горячая кожа, будто под ней тлел огонь. Сорочка на груди промокла от пота, волосы прилипли к вискам тёмными прядями, и даже в темноте я видела, как блестит испарина на её лбу.

Вчера мы обе промокли под дождём, так что башмаки хлюпали при каждом шаге. Но я переоделась, легла в постель, укуталась одеялом, а Мэри в это время бегала по лестницам в мокром платье. Варила похлёбку, носила дрова для камина. Помогала миссис Причард с чем-то на кухне. Потом принесла мне ужин, сидела на краешке моей кровати, слушала про Финча и церковные суды, и я ни разу, ни единого раза не спросила: а ты-то как, Мэри? Переоделась ли? Согрелась?

Мне даже в голову не пришло спросить. Теперь она лежала передо мной, горела в лихорадке, дышала так, будто в груди у неё что-то клокотало, и это была моя вина. Моя, и ничья больше.

Свеча нашлась на столике у кровати, огарок в палец длиной, оплывший, с обгоревшим фитилём. В камине ещё тлели угли, слабо мерцая в темноте. Я нашарила на каминной полке лучину, сунула её в угли, подула. Огонёк занялся неохотно, затрепетал. От лучины зажгла свечу – фитиль затрещал, выбросил струйку копоти. В жёлтом дрожащем свете лицо Мэри выглядело ещё хуже, чем казалось в темноте: бледное, осунувшееся, с запавшими щеками и тёмными тенями под глазами. И только на скулах горели два лихорадочных ярких пятна.

Срочно нужен уксус. Уксусные обтирания сбивают жар. И вода, много воды, поить и обтирать. И наверное, доктор, хотя я понятия не имела, как вызвать доктора посреди ночи в чужом городе. Я накинула шаль поверх сорочки и вышла из комнаты, стараясь не скрипеть дверью.

Кухня встретила меня запахами остывшего очага. Зола, прогорклый жир на стенках сковороды, луковая шелуха на полу. Печь ещё хранила слабое тепло, но воздух был сырым, неприятным. Я подняла свечу, оглядываясь. Полки вдоль стен, уставленные посудой. Стол посередине, массивный, дубовый, со следами ножей на столешнице. Связки сушёных трав под потолком.

Уксус. Где-то должен быть уксус.

Я начала открывать шкафчики, стараясь не греметь. Мешочки с крупой, банки с вареньем, мука в деревянной коробке, какие-то коренья…

– Не спится?

Я обернулась так резко, что воск со свечи капнул мне на руку. В дверном проёме стояла мисс Эббот, та самая молчаливая дама, которую я видела в первый вечер. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди.

– Простите, – сказала я. – Не хотела вас потревожить. Ищу уксус. Моя служанка заболела.

Мисс Эббот чуть наклонила голову.

– Нижняя полка, справа. Бутыль с зелёной пробкой.

Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым.

– Благодарю.

Я нашла уксус там, где она сказала, – тёмная бутыль с зеленоватой пробкой, залитой воском. Откупорила, и резкий кислый запах тут же ударил в нос.

– Сильный жар? – спросила мисс Эббот. Она не ушла, стояла в дверях и смотрела, как я наливаю воду в медный таз.

– Очень. И дышит тяжело, с хрипом.

– Грудная горячка, должно быть. Вода в кувшине у печи, ещё тёплая. И если вам нужен доктор. На углу Грейт-Рассел-стрит есть аптека. Мистер Грей живёт над лавкой. За шиллинг пошлёт мальчишку за доктором Хэммондом.

– Вы не могли бы…

– Я разбужу мальчишку Дженнингс, – продолжила мисс Эббот. – Он сбегает к аптекарю. А доктора я встречу и провожу к вам. Всё равно не усну – бессонница.

– Благодарю вас. Вы очень добры.

Она кивнула. Уже выходя из кухни, остановилась и добавила, не оборачиваясь:

– Хотя, знаете… я бы на вашем месте не слишком тревожилась. И не тратилась бы на доктора посреди ночи. Служанки – народ крепкий. Пропотеет, отлежится. Они привычные. Не то что мы с вами.

И вышла, прежде чем я успела что-то ответить.

– Служанки – народ крепкий, – с надеждой повторила я, быстро, насколько это возможно, поднимаясь по лестнице обратно.

Мэри металась в бреду. Когда я вошла в комнату, она уже не лежала на спине, ворочалась, сбивая одеяло, бормотала что-то бессвязное. Я разобрала только отдельные слова: мама, и холодно.

Я опустилась на пол рядом с топчаном, поставила таз, намочила тряпку, приложила к её лбу. Мэри вздрогнула, застонала, попыталась отвернуться.

– Тихо, – сказала я негромко, придерживая её за плечо. – Это я. Лежи спокойно.

Компресс нагревался почти мгновенно, впитывая жар её тела. Я снимала его, окунала в таз, отжимала, прикладывала снова. И опять. И опять.

Время тянулось медленно. Свеча оплывала, тени по стенам колыхались. За окном шумел дождь, и где-то далеко, в глубине дома, скрипели половицы. Мэри то затихала, то снова начинала метаться, и тогда я наклонялась к ней, говорила что-то тихое, бессмысленное, просто чтобы она слышала человеческий голос, просто чтобы знала, что она не одна.

Наконец, раздались шаги на лестнице. И вскоре дверь открылась, в комнату вошёл мужчина. Невысокий, плотный, с круглым лицом и редеющими волосами, зачёсанными назад. Тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, потёртый кожаный саквояж в руке. За его спиной маячила мисс Эббот.

– Доктор Хэммонд, – сказала она.

Доктор окинул комнату быстрым взглядом. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он ничего не сказал. Прошёл к топчану, опустился рядом с Мэри, и движения его были быстрыми, привычными, лишёнными какой бы то ни было теплоты.

Он откинул одеяло, приложил ухо к её груди, слушал долго, сосредоточенно. Переставлял голову с места на место: левая сторона, правая, выше, ниже. Потом выпрямился, пощупал пульс, оттянул веко, заглянул в горло. Всё это заняло несколько минут, и всё это время я сидела рядом, сжимая руки, и ждала, как ждут приговора.

– Грудная горячка, – сказал он наконец, поднимаясь. – Простудного характера. Возможно, начало воспаления лёгких, но пока сказать сложно.

– Что делать? – спросила я. – Как её лечить?

– Постельный режим, – сказал он, застёгивая саквояж. – Обильное тёплое питьё. Обтирания продолжайте, это правильно. Если к завтрашнему вечеру жар не спадёт, можно пустить кровь, унций шесть-восемь.

Он достал из саквояжа бутылочку тёмного стекла и протянул мне.

– Микстура от кашля. По ложке три раза в день.

Я взяла бутылочку. Стекло было холодным под пальцами, и на нём белела бумажная этикетка с неразборчивыми каракулями.

– Это всё?

– А что ещё? – Он пожал плечами. – Молодая, крепкая девица. Если Богу угодно, выздоровеет. Если нет… – он развёл руками, – на всё Его воля.

Если Богу угодно. На всё Его воля. Я смотрела на него и думала о том, что вот так, наверное, и выглядит медицина для бедных. Постельный режим, микстура от кашля, пожатие плечами. Если выживет – слава Богу. Если умрёт – значит, такова судьба. Зачем напрягаться, зачем стараться? Это же всего лишь служанка.

– Сколько я вам должна? – спросила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться и не наговорить лишнего.

– Три шиллинга. За ночной визит.

Я достала кошелёк, отсчитала монеты, положила ему в протянутую ладонь. Он пересчитал, кивнул, убрал в карман.

– Благодарю. Если станет хуже, пошлите за мной.

И вышел. Мисс Эббот задержалась на пороге, посмотрела на меня долгим непроницаемым взглядом, потом тоже исчезла. Я слышала их шаги на лестнице, приглушённые голоса внизу, стук закрывающейся двери.

Три шиллинга. Плюс шиллинг, который мисс Эббот, наверное, заплатила посыльному, нужно будет отдать ей. Четыре шиллинга за ночной визит, за бутылочку мутной микстуры и за слова «если Богу угодно».

Злиться уже не было сил. Я опустилась обратно на пол, сменила компресс на лбу Мэри. Кожа была всё ещё горячей, но, может быть чуть меньше, чем час назад.

Этого не хватит, думала я, глядя на её осунувшееся лицо. Постельного режима и микстуры не хватит. Ей нужен крепкий, горячий, наваристый бульон для поддержания сил. Нужен отвар из липового цвета, чтобы пропотела. Нужен мёд с тёплой водой для горла. Нужно тепло, покой и забота.

Откуда я это знала? Катрин никогда не ухаживала за больными. В мире Катрин этим занимались другие люди, а хозяйка в лучшем случае справлялась о здоровье через закрытую дверь. Но я знала, откуда-то знала, каким-то глубинным, древним знанием, которое жило не в голове…

Остаток ночи прошёл в странном полузабытьи. Я сидела на полу, прислонившись спиной к топчану Мэри, и дремала урывками: проваливалась в сон на несколько минут, потом вздрагивала, просыпалась, проверяла её дыхание, меняла компресс. Свеча догорела, и я зажгла новую. За окном темнота постепенно бледнела, превращаясь из чёрной в серую. Дождь то стихал, то начинался снова, барабаня по крыше и стекая по стеклу извилистыми дорожками.

Ближе к утру дыхание Мэри стало ровнее. Жар немного спал, когда я в очередной раз положила руку ей на лоб, он уже не обжигал, просто был горячим.

Рассвет пришёл серым, тусклым, неохотным. Солнца не было, только небо посветлело, превратившись из чёрного в грязно-серое, цвета мокрой золы. Я встала, размяла затёкшие ноги. Тело ломило так, будто меня избили. Глаза горели от недосыпа, и когда я посмотрела в зеркало над умывальником, то увидела чужое лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами.

Но нужно было идти. Я оделась. Проверила, на месте ли кошелёк, нащупала сквозь ткань твёрдые кругляши монет. Осторожно спустилась по лестнице и вышла из дома.

На улице было холодно и сыро. Дождь перестал, но воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахами большого города. Горький угольный дым из труб. Конский навоз на мостовой, его не успели убрать, и лужи вокруг куч были коричневатыми, мутными. Что-то гнилое из переулка напротив, то ли тухлая рыба, то ли помои, которые выплеснули из окна. И под всем этим сырость, вездесущая лондонская сырость, которая пробиралась под одежду и оседала на коже липкой плёнкой.

Лавки были в двух кварталах, на углу. Я шла быстро, насколько позволяла нога, и в голове складывался список. Курица, морковь, лук – для бульона. Липовый цвет, бузина – для отваров. Мёд – для горла. Соль, сыр, яйца – про запас. Каждый пункт – это деньги, и я мысленно прикидывала, сколько всё это будет стоить, и с каждым шагом сумма росла.

Бакалейная лавка оказалась маленькой, тесной, с низким потолком, который, казалось, давил на голову. Над дверью висела облупившаяся вывеска, и колокольчик звякнул, когда я вошла.

Внутри пахло так густо, что впору было резать воздух ножом. Первым ударил запах копчёностей: окорока и колбасы свисали с крючков под потолком, тёмные, маслянистые, покрытые белёсым налётом жира. Потом специи: перец, от которого щекотало в носу, корица, гвоздика, что-то ещё, острое и незнакомое. Сушёные травы в холщовых мешочках, я узнала мяту по запаху, и что-то похожее на чабрец. Селёдка – её запах перебивал всё остальное, солёный, резкий, настойчивый. И под всем этим слабый мышиный душок, неистребимый спутник таких вот лавок с их тёмными углами и мешками на полу.

Хозяин стоял за прилавком. Пожилой, грузный, с красным рыхлым носом и маленькими глазками, утонувшими в складках мясистого лица. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, и я видела, как в его глазах мелькнул расчёт.

– Чего желаете, мэм?

– Липовый цвет, сушёный. И бузину. Мёд – полфунта. Соль, сыр.

Он доставал товары с полок, выкладывал на прилавок. Мешочек с липовым цветом, я взяла его, поднесла к носу. Пахло летом, теплом, чем-то сладковатым и пыльным, и на мгновение мне почудилось, что я стою не в тёмной лондонской лавке, а где-то далеко, в залитом солнцем саду, где цветут липы и гудят пчёлы. Мешочек с бузиной – тёмные сморщенные ягоды, похожие на мелкий изюм. Глиняный, тяжёлый, запечатанный воском горшочек с мёдом.

– Шиллинг и восемь пенсов, мэм.

Я расплатилась и вышла.

Птичник был через две двери. Лавка поменьше, с клетками у входа, из которых доносилось квохтанье и возня. Пахло перьями, помётом и чем-то кисловатым. Хозяйка – сухонькая женщина с быстрыми глазами – вытерла руки о передник и вопросительно посмотрела на меня.

– Курицу, молодую. Яйца, полдюжины. И вон те морковь с луком, – я кивнула на корзины у входа, где лежали овощи.

Курица оказалась хорошей, с жёлтыми лапами, ещё не окоченевшая. Хозяйка ловко завернула её в бумагу, добавила овощи, уложила яйца в отдельный кулёк.

– Три шиллинга ровно.

Почти пять шиллингов. Я достала кошелёк, отсчитала монеты и, положив деньги на прилавок, подняла свёрток.

Он получился большим, тяжёлым, неудобным. Я несла его, прижимая к груди обеими руками, и нога болела с каждым шагом. Мостовая была скользкой от ночного дождя, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть.

Наконец, дом на Монтегю-стрит показался из-за угла. Я поднялась по ступенькам, толкнула дверь, вошла в тёмный коридор. Пахло варёной капустой и сыростью. Откуда-то снизу, из кухни, доносились голоса и стук посуды.

Мэри спала, когда я заглянула в комнату. Лежала на боку, свернувшись под одеялом, и дышала ровно, спокойно, не так, как ночью, когда каждый вдох давался ей с хрипом и свистом. Лицо её казалось не таким бледным, и губы уже не были такими сухими. Хороший знак.

Я поставила свёрток на стол, подошла к ней, осторожно положила руку на лоб. Тёплый, но не горячий. Жар спадал. Я сменила компресс, укрыла её своим одеялом, тихо вышла и отправилась на кухню.

На кухне было тепло и людно. Миссис Причард стояла у длинного стола, раскатывая тесто, и её пухлые руки были белыми от муки до самых локтей. Лицо её раскраснелось от жара печи, и на лбу блестели капельки пота. Ещё одна женщина чистила картошку, и очистки падали в миску у её ног длинными коричневыми лентами. Обе подняли головы, когда я вошла.

– Доброе утро, – сказала миссис Причард. – Рано вы сегодня. Как ваша служанка? Слышала, доктора ночью вызывали.

– Лучше. Жар спадает. Мне нужно сварить ей бульон.

– Бульон? – Она вытерла руки о передник, оставив на нём белые мучные следы. – Так вы сами будете?..

– Сама.

Я положила курицу на стол и жёлтые её лапы разъехались в стороны. Миссис Причард смотрела на меня с выражением, которое я не сразу поняла. Удивление? Недоверие? Что-то среднее?

Ощипывать птицу оказалось не так сложно, как я думала. Сначала я обдала её кипятком из чайника, и перья сразу стали податливыми, мягкими. Руки словно сами знали, что делать: захватить пучок, дёрнуть против роста, отбросить в сторону. Захватить, дёрнуть, отбросить. Перья летели на стол, на пол, прилипали к мокрым пальцам. Мелкие пёрышки, которые не хотели поддаваться, я выщипывала по одному, а самый мелкий пух, опалила над пламенем свечи. По кухне поплыл горький запах палёного, и миссис Причард поморщилась, отступив на шаг, но ничего не сказала.

Потрошить было хуже. Я взяла длинный нож, с потемневшей деревянной ручкой и на мгновение замерла, глядя на тушку. Потом вспорола ей брюхо одним уверенным движением, будто делала это тысячу раз. Внутренности вывалились на стол, скользкие, тёплые, с тяжёлым запахом, от которого меня замутило. Но руки продолжали работать: отделить печень, желудок и сердце, отложить в сторону, остальное в помойное ведро. Промыть тушку водой из кувшина, тщательно, смывая кровь и остатки того, что было внутри.

Когда я закончила, руки мои были красными до запястий. Под ногтями забилась кровь, и сколько я ни тёрла их тряпкой, она не хотела отмываться. Я смотрела на эти белые, нежные руки Катрин, с ухоженными ногтями и не понимала, откуда они знают всё это. Как держать нож, как потрошить птицу. Руки, которые никогда в жизни не делали ничего подобного. И всё-таки делали сейчас, уверенно и привычно.

– Надо же, – выдохнула женщина с картошкой.

Миссис Причард удивлённо цокнула языком, но ничего не сказала. Я положила курицу в котёл, налила воды, посолила и поставила на огонь. Затем взяла две крупные, золотистые луковицы, очистила их от шелухи. Морковь тоже очистила, но резать не стала. Оставила целыми. Нашла тяжёлую сковородку, положила на неё лук и морковь, обжаривая их бока до золотистой корочки.

– Зачем целиком? – спросила миссис Причард.

– Так бульон будет прозрачным. И вкуснее.

Она хмыкнула что-то себе под нос и вернулась к тесту.

Бульон варился долго. Я стояла у плиты, снимая пену, помешивая, подбрасывая дрова. Серая пена поднималась на поверхность, я убирала её ложкой, и бульон постепенно светлел, становился прозрачным. Когда пена перестала появляться, я переложила обжаренные овощи в котёл, и бульон сразу потемнел, стал золотистым, янтарным. Запах изменился, к куриному навару добавились карамельные ноты жареного лука и сладковатый привкус моркови.

Миссис Причард закончила с тестом и принялась крошить капусту. Женщина с картошкой ушла, вместо неё появилась другая – постарше, с седыми волосами, выбивающимися из-под чепца. Обе то и дело поглядывали на меня, украдкой, как смотрят на что-то странное. Я делала вид, что не замечаю.

– Леди. Сразу видно.

Я обернулась. В дверях стояла миссис Дженнингс. Она прошла к столу, окинула взглядом котёл, сковороду, мои руки.

– А готовите так, будто всю жизнь у плиты простояли.

Я не ответила. Потому что она была права, и потому что у меня не было этому объяснений.

– Мне нужен кто-то, – сказала я вместо этого, – кто будет дважды в день приносить воду и уголь наверх. И выносить горшок. Я заплачу.

– Томми. Мальчишка. Полтора пенни в день.

– Хорошо. Заплачу за неделю вперёд.

Она кивнула, постояла ещё немного, потом развернулась и ушла. Каблуки её простучали по коридору и стихли.

Я процедила готовый бульон через чистую тряпицу. Золотистая жидкость текла в миску, прозрачная, ароматная, с мелкими блёстками жира на поверхности. Разделала курицу, отделяя мясо от костей. Налила бульон в глубокую глиняную миску, добавила несколько кусочков мяса и пошла наверх.

Мэри не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и когда скрипнула дверь, медленно повернула голову. Лицо её было бледным, осунувшимся, но глаза смотрели уже осмысленно, ясно – не то что ночью, когда она металась в бреду.

– Госпожа? – голос был хриплым, слабым, и ей пришлось откашляться, прежде чем продолжить. – Вы… что это?

– Бульон. Куриный. Я сварила.

Она попыталась приподняться на локте, и я видела, как напряглись её худые руки, как дрогнули от усилия.

– Вы сварили? Сами?

– Сама. Кто же ещё?

Мэри смотрела на меня так, будто я сообщила ей, что умею летать. Рот её приоткрылся, и она несколько раз моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

– Но вы же… вы же леди, госпожа. Вы не должны были… я должна была… это моя работа…

– Твоя работа сейчас – лежать и поправляться. – Я поставила миску на табурет, помогла ей сесть, подложив подушку под спину, и вложила ложку ей в руку. – Ешь, пока горячий.

Она взяла ложку и зачерпнула бульон. Поднесла ко рту, проглотила. И я увидела, как что-то изменилось в её лице. Глаза расширились, брови поползли вверх.

– Это… – она сглотнула, облизнула губы. – Это очень вкусно, госпожа. Правда очень.

– Ешь, не разговаривай.

Она ела медленно, старательно, держа миску обеими руками, чтобы не расплескать. Руки её всё ещё дрожали от слабости, но с каждой ложкой что-то менялось в её лице: уходила бледность, появлялся слабый румянец.

Миска опустела наполовину, когда Мэри покачала головой.

– Больше не могу, госпожа.

– Всё хорошо. Отдохнёшь и доешь.

Я забрала миску и хотела уже встать, но тут заметила, что глаза Мэри блестят. Она смотрела на меня, и по щеке её медленно катилась слеза.

– Мэри? Что такое?

– Простите, госпожа. – Она торопливо вытерла щёку ладонью, но слёзы продолжали течь. – Я не хотела… просто…

– Просто что?

– Я заболела. Стала обузой. У вас и так денег мало, и забот полно, а тут ещё я. Вы доктора вызывали, и продукты покупали, и готовили… – Она всхлипнула. – Вы же леди…

Голос её сорвался, и она отвернулась к стене.

– Это я должна за вами ухаживать, – прошептала она в подушку.

– Мэри, посмотри на меня.

Она медленно и неохотно повернулась. Лицо мокрое от слёз, глаза покрасневшие.

– Ты заболела, – сказала я, – потому что вчера весь вечер бегала в мокром платье. Потому что я лежала в постели и думала о своих бедах, а ты варила мне ужин и таскала дрова. Я ни разу не спросила, переоделась ли ты. Мне даже в голову не пришло.

Мэри молчала, глядя на меня.

– И хватит про обузу. Ты не обуза. Ты единственный человек в этом городе, который знает, кто я такая. Единственный, кому я могу доверять. Ты бросила всё, чтобы пойти со мной. Ты рисковала головой, помогая мне сбежать.

– Я отработаю. Всё, что вы потратили. До последнего пенни. Вот встану на ноги и отработаю.

– Поправишься и поговорим.

– Нет, госпожа. Я хочу, чтобы вы знали сейчас. Я не забуду. Никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Она смотрела на меня серьёзно, почти торжественно, и я видела в её глазах что-то, чего не ожидала. Преданность. Ту слепую, безоговорочную преданность, которую нельзя купить за деньги.

– Спи, – сказала я.

Она кивнула, закрыла глаза. Дыхание её стало ровным, глубоким, и я поняла, что она уснула. Осторожно встала, забрала миску и спустилась на кухню.

Там уже никого не было. Миссис Причард ушла, седая женщина тоже, и только котёл с бульоном стоял на остывающей плите. Я налила себе полную миску, села за стол и принялась есть. Впервые за этот бесконечный день.

Бульон был горячим, ароматным. Мясо таяло во рту. Я ела медленно, ложка за ложкой, и тишина кухни обволакивала меня, как тёплое одеяло. Только дрова потрескивали в печи да где-то за стеной приглушённо звякала посуда.

И думала о том, какие всё-таки странные умения для виконтессы – ощипывать кур и потрошить их…