Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 21

Я свернула в первый же узкий и тёмный переулок, пахнущий гнилью и кошачьей мочой. Остановилась у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я заставила себя дышать медленнее и глубже, чтобы успокоиться.

Через минуту со стороны главной улицы раздались торопливые шаги, сбивающиеся на бег. Мэри вынырнула из-за угла, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с корзинками в руках. Увидела меня и едва не выронила свою ношу от облегчения.

– Госпожа! – выдохнула она, озираясь по сторонам и тут же поправляясь: – То есть… сэр. Простите. Вы там так долго были, я уже думала… Я не знала, что думать. Всё смотрела на эту дверь, и каждый раз, когда кто-то выходил, у меня сердце обрывалось…

– Всё хорошо, – перебила я, отталкиваясь от стены. – Но времени мало. Очень мало. Мне нужно быть на пивоварне Таббса через два часа. И до этого нужно кое-что достать.

– Что достать?

– Солод. Светлый ячменный солод. Самый дешёвый, какой найдём. Где здесь ближайший фуражир?

Мэри моргнула. На её лице отразилось то выражение, которое я уже научилась узнавать: смесь недоумения и безоговорочного доверия. Она не понимала, зачем мне понадобилось зерно. Но за эти недели привыкла, что мои странные просьбы всегда имеют смысл, даже если этот смысл открывается не сразу.

– На Шордич-стрит есть лавка, – сказала она после секундного раздумья. – Я видела вывеску, когда мы шли сюда. Сноп пшеницы и подкова. Там продают фураж, овёс, отруби…

– Веди.

Мы двинулись по переулку. Я впереди, Мэри чуть позади, как и подобает служанке, следующей за хозяином. Переулок вывел нас на улицу пошире, потом на другую, ещё шире. Я старалась запоминать дорогу: поворот у покосившегося фонаря, мимо лавки с вывеской в виде красного сапога, через маленькую площадь с высохшим фонтаном посередине.

Лавку мы нашли быстро, вывеска со снопом и подковой висела криво, поскрипывая на ветру.

– Жди здесь, – бросила я Мэри и толкнула дверь.

Внутри было тесно и сумрачно. Холщовые мешки, туго набитые, с надписями мелом на боках, громоздились вдоль стен. Овёс. Ячмень. Отруби. Горох. В воздухе плавала мучная пыль, золотившаяся в лучах света из единственного окошка.

За прилавком стоял тощий, сутулый человек с длинным носом и глазами, похожими на изюмины, глубоко утопленными в морщинистом лице. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и чуть выпрямился.

– Чем могу служить, сэр?

– Солод. – Я подошла к прилавку, стараясь говорить коротко, по-деловому. – Ячменный. Светлый. Сколько за фунт?

– Солод? – Он чуть приподнял брови. – Пивовар, что ли?

– Нет, – я мотнула головой. – Сколько?

Он пожевал губами, что-то прикидывая.

– Три пенса за фунт. Хороший солод, из Хартфордшира, лучший в округе.

Дорого. Но торговаться не было времени.

– Два фунта.

Он кивнул, повернулся к мешкам. Зачерпнул совком бледно-золотистое зерно, высыпал на весы. Зёрна были крупные, чистые, с характерным сладковатым запахом. Хороший солод, он не врал. Для моих целей даже слишком хороший, но выбирать не приходилось.

– Шесть пенсов, сэр.

Я расплатилась. Он ссыпал солод в холщовый мешочек, завязал бечёвкой и протянул мне.

– Благодарю, – буркнула я и вышла, не оглядываясь.

Мэри ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу.

– Теперь нам нужна харчевня, – сказала я, сунув мешочек в корзину поверх платья. – Та, где сдают место у очага. Знаешь такие?

– Конечно, госпожа. – Она кивнула. – Это где бедные люди готовят еду. Которые комнаты снимают без кухни. Платишь пенни-другой, и тебе дают место у плиты.

– Именно. Нам нужна такая. Быстро.

Мэри задумалась на секунду, наморщив лоб.

– Есть одна, – сказала она. – Недалеко, на Бетнал-Грин-роуд. Я там видела вывеску, когда мы в прошлый раз…

– Веди.

Харчевню мы нашли через десять минут быстрой ходьбы. Это было приземистое, закопчённое здание, зажатое между прачечной и лавкой старьёвщика. Над дверью висела облупившаяся вывеска, с едва различимым изображением дымящегося котла. Из трубы валил густой чёрный дым, и пахло здесь жаренным луком, подгоревшим салом и прокисшей капустой.

– Вот что ты сделаешь, – сказала я Мэри, остановившись в нескольких шагах от двери. – Возьмёшь солод. Зайдёшь внутрь. Заплатишь за место у плиты, сколько бы ни попросили, плати, не торгуйся. Найдёшь сковороду. Тяжёлую, чугунную, если получится. И будешь жарить зерно.

– Жарить? – Мэри уставилась на меня. – Просто… жарить?

– Не просто. – Я понизила голос, хотя рядом никого не было. – Высыпешь солод на сухую сковороду. Без масла, без сала. И будешь помешивать. Постоянно помешивать, не останавливаясь ни на секунду. Зёрна начнут темнеть. Сначала станут золотистыми, потом коричневыми, потом совсем тёмными, почти чёрными. И запах пойдёт сильный, горький, как от жжёного хлеба. Вот тогда и снимай с огня. Поняла?

Мэри кивала, впитывая каждое слово.

– Поняла, госпожа. Помешивать. Пока не почернеет. И запах.

– Главное – не передержи. Если загорится, если пойдёт дым, сразу снимай. Лучше чуть недожарить, чем спалить в уголь.

– А если спрашивать будут? Что я делаю?

Хороший вопрос. Я задумалась на секунду.

– Скажешь, что готовишь лекарство. Для больной хозяйки. Жжёный ячмень от желудочных хворей – старинное средство. Пусть думают что хотят.

Мэри кивнула, забрала мешочек с солодом и направилась к двери харчевни, но на пороге замерла и обернулась. Бледная, решительная, с тем выражением сосредоточенной храбрости, которое я уже столько раз видела на её лице.

– Я справлюсь, госпожа, – сказала она. – Не сомневайтесь.

И исчезла внутри. А я осталась ждать.

Это оказалось самым трудным. Стоять на улице, привалившись к стене соседнего дома, и ждать. Смотреть на дверь харчевни прислушиваясь к звукам изнутри.

Сюртук натирал плечи. Бинты, стягивающие грудь, мешали дышать полной грудью. Сажа на щеках зудела, и я то и дело ловила себя на желании почесаться, но нельзя: размажу, испорчу и без того ненадёжную маскировку.

Как же это утомительно быть тем, кем не являешься. Боятся оступиться, выдать себя случайным жестом, неосторожным взглядом, слишком высоким смехом. Нет. Это не для меня.

Сегодняшний маскарад – вынужденная мера. Отчаянный шаг отчаявшейся женщины. Но жить так постоянно, изо дня в день я не собиралась. Не смогла бы, даже если бы захотела. Рано или поздно я бы оступилась. И что тогда? Позор? Тюрьма? Бедлам для сумасшедших?

Мне хватало притворства и без мужского костюма. Каждый день в этом мире я играла роль: благовоспитанной дамы, кроткой жены, примерной аристократки. Улыбалась, когда хотелось кричать. Молчала, когда хотелось спорить. Опускала глаза, когда хотелось смотреть в упор и говорить правду.

Сколько можно носить чужие личины?

Мне нужны деньги, много денег, чтобы принадлежать только себе. Чтобы роль, которую я играю, была моим выбором, а не приговором, который вынес мне законный супруг.

И вот теперь я стояла у харчевни в мужском сюртуке с сажей на лице, и ждала, пока моя служанка обжарит горсть ячменя до черноты.

Безумие? Да. Но это безумие могло принести мне свободу.

Я собиралась продать секрет. Секрет, который в моём времени знал каждый студент-пивовар, каждый технолог на любом производстве. Чёрный патентованный солод – black patent malt. Зерно, обжаренное до угольной черноты, которое придаёт портеру его характерный цвет и горьковатый, почти кофейный привкус.

Здесь, в 1801 году, этого не знал никто. Местные пивовары варили портер по старинке, смешивая несколько сортов солода, добавляя патоку для цвета, иногда и вовсе подкрашивая пиво жжёным сахаром или чем похуже. Способ был дорогой, ненадёжный и давал нестабильный результат.

А я могла показать им другой путь. Простой и дешёвый.

Пятьсот гиней. Столько я собиралась попросить. Сумма, от которой у любого лондонского пивовара глаза полезут на лоб. Но если этот Таббс хоть немного соображает в своём деле, он поймёт: эти деньги окупятся за несколько месяцев. Чёрный солод позволит ему варить портер дешевле конкурентов. Захватить рынок. Разбогатеть.

Конечно, я отдавала себе отчёт: продав этот секрет, я теряла преимущество. Через год может быть через два, чёрный солод будет варить каждая пивоварня в Лондоне. Секрет расползётся, как масляное пятно по воде, и моё знание обесценится.

Но это было неважно.

Потому что чёрный солод – это только вершина айсберга. Только самый очевидный, самый простой секрет из тех, что хранились в моей голове.

Я знала о дрожжах то, чего здесь не знал никто. В этом времени пивовары считали брожение чем-то вроде божьего чуда, таинственным процессом, который то работал, то нет, в зависимости от погоды, фазы луны или настроения небесных сил. Они не понимали, что дрожжи – это живые организмы. Что их можно очистить, отделить от диких бактерий, которые портят пиво и превращают его в уксус. Что правильная культура дрожжей – это ключ к стабильному качеству, к пиву, которое не скисает в бочках, не превращается в кислую дрянь через неделю после варки.

Я знала о температуре. О том, что ферменты в солоде работают по-разному при разной температуре. Что шестьдесят два градуса дают больше сбраживаемых сахаров, а шестьдесят восемь – больше тела и плотности. Что термометр, простой ртутный термометр, который уже изобретён, но которым ни один пивовар здесь не пользуется, может превратить гадание на кофейной гуще в точную науку.

Я знала о пастеризации. О том, что если нагреть готовое пиво до шестидесяти градусов и выдержать полчаса, оно не испортится месяцами. Можно разливать в бутылки. Возить через океан.

Нет. Чёрный солод был мелочью. Ставкой в игре, которая только начиналась. Я продавала козырную шестёрку, оставляя себе всю колоду туз…

Запах ударил в ноздри раньше, чем я успела додумать эту мысль. Горький, похожий на горелый хлеб. А через мгновение изнутри донёсся грохот, будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом женский визг. Затем хриплый мужской рёв, полный такой ярости, что слова сливались в сплошной поток брани.

Сердце ухнуло вниз и замерло где-то в животе.

Мэри.

Я уже сделала шаг к двери, когда та распахнулась, и наружу вылетела Мэри – растрёпанная, кашляющая и прижимающая к груди дымящийся свёрток.

– Сэр! – прохрипела она между приступами кашля. – Я… у меня… кажется, получилось!

За её спиной в дверном проёме возникла багровая физиономия и разразилась потоком брани такой цветистой и изобретательной, что я невольно запомнила пару выражений на будущее.

– Пошла вон! – орал он, потрясая кулаком. – И чтоб духу твоего здесь больше не было! Чуть заведение не спалила, ведьма!

Мэри, не оглядываясь, бросилась ко мне. Я схватила её за локоть и потащила прочь подальше от харчевни и её разъярённого хозяина. Вскоре мы свернули за угол, потом ещё за один. Только когда крики стихли вдали, я остановилась и повернулась к Мэри.

– Покажи.

Она развернула свёрток, внутри которого лежала горка чего-то чёрного, ещё горячего, пахнущего… Я наклонилась ближе, втянула носом воздух…

Кофе. Жжёный хлеб. Горький шоколад. И под всем этим знакомая, узнаваемая нота хорошо прожаренного солода.

– Дай сюда.

Я взяла несколько зёрен, растёрла между пальцами. Они крошились легко, с сухим хрустом, оставляя на коже чёрную, почти угольную пыль. Цвет правильный. Запах правильный. Чуть пережарено, на грани, ещё немного, и было бы углём, но для демонстрации сойдёт.

– Молодец, – сказала я, и Мэри расцвела. – Ты умница. А теперь нам нужно это измельчить.

Я огляделась. Переулок был пуст, только кошка шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипела телега. У стены валялось несколько булыжников, выворотившихся из мостовой.

Я выбрала два. Один плоский, широкий, размером с тарелку. Другой поменьше, с округлым краем, удобно ложившийся в ладонь. Ровнее положила большой камень, пристроила на него свёрток с обжаренным солодом, завернула края тряпки, чтобы зёрна не разлетались. И принялась дробить через ткань, методично постукивая верхним камнем по нижнему.

Пережжённый солод крошился легко, почти охотно. Сухой, хрупкий после огня, он рассыпался под ударами, превращаясь в чёрный порошок. Тряпка быстро почернела, пыль просачивалась сквозь ткань, пачкая пальцы и забиваясь под ногти.

Через несколько минут я развернула свёрток и осмотрела результат. Порошок получился неровный где-то мелкий, как мука, где-то покрупнее, попадались и целые осколки зёрен. Не идеально, но моей цели пойдет.

– Теперь кэб, иначе опоздаем, – сказала я, вставая и отряхивая колени.

Кэб мы поймали на Бетнал-Грин-роуд. Обшарпанную двухколёсную повозку с понурой лошадью и возницей, похожим на сушёную воблу.

– Парк-стрит, – сказала я, забираясь внутрь. – В Саутуарк. К пивоварне Таббса.

Возница кивнул, щёлкнул кнутом. Кэб тронулся, подпрыгивая на булыжниках.

Мэри сидела напротив, всё ещё сжимая в руках корзинки. Лицо её было бледным, глаза тревожно поблёскивали.

– Госпожа, – прошептала она, хотя стук колёс заглушал любой шёпот, – что вы собираетесь делать? На этой пивоварне?

– Кое-что продать, – ответила я.

Она хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой.

– Потом. Всё объясню потом. Сейчас слушай внимательно. Когда будем подъезжать к пивоварне, ты выйдешь раньше. За квартал, перейдёшь на другую сторону улицы и будешь ждать там. Не приближайся. Не смотри в мою сторону. Делай вид, что мы незнакомы. Когда я выйду из пивоварни, ты последуешь за мной, но держись на расстоянии.

– Но госпожа…

– Мэри. – Я посмотрела ей в глаза. – Это важно. Я должна появиться там одна. Мужчина, приехавший по делам. Не мужчина со служанкой – это вызовет вопросы. Поняла?

Она сглотнула. Кивнула.

– Поняла.

Кэб свернул на Саутуарк, и я почувствовала изменение в воздухе раньше, чем увидела пивоварни. Густой, плотный, обволакивающий запах варящегося сусла, горячего хмеля, бродящего пива. Запах, который въелся в мою память ещё в той, прошлой жизни, когда я работала на пивоварне.

– Стой, – сказала я вознице. – Здесь.

Мэри выбралась из кэба, бросив на меня последний тревожный взгляд. Я едва заметно кивнула, и она отошла, прижимая к груди корзинки.

– Дальше, – скомандовала я вознице. – До ворот.

Ещё минута тряски по булыжникам, и кэб остановился перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска «Пивоварня Таббса», золотые буквы на чёрном фоне, под ними изображение пивной бочки и снопа ячменя. По обе стороны от ворот тянулся высокий кирпичный забор, за которым поднимались закопчённые трубы, выбрасывающие в небо клубы пара.

Я расплатилась с возницей, вылезла из кэба и сразу увидела его. Билл Хокинс стоял у ворот, привалившись плечом к столбу. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

– Не опоздал, – сказал он вместо приветствия.

– Я всегда прихожу вовремя, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он кивнул. Оттолкнулся от столба.

– Идём. Хозяин ждёт.

Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснулся человек. Хокинс прошёл первым, я следом. И в одно мгновение оказалась в другом мире.

Двор пивоварни кипел жизнью. Рабочие катили огромные в рост человека бочки, гудящие утробным гулом при каждом обороте. Телеги стояли вдоль стены, гружённые мешками с зерном, и лошади переступали копытами, позвякивая сбруей. Где-то шипел пар, где-то лязгало железо, где-то грохотали цепи подъёмника. Запах здесь был таким густым, что его можно было резать ножом: солод, хмель, дрожжи, горячее сусло, всё вместе, всё сразу, наваливаясь и, заполняя, лёгкие до отказа.

Я шла за Хокинсом через этот хаос, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Смотреть да, замечать детали обязательно. Но не как новичок, впервые попавший на производство. Как человек, которому всё это знакомо, привычно, почти скучно.

Кирпичное трёхэтажное здание, с узкими окнами и массивной дверью нависало над двором, как мрачный великан. Хокинс направился прямо к нему, не оглядываясь, уверенный, что я следую за ним.

Внутри было жарко. Жарко и влажно, как в бане. Пар клубился под потолком, оседая каплями на стенах и металлических поверхностях. Огромные медные котлы возвышались вдоль стен, каждый размером с небольшую комнату, и из них поднимались струи пара, несущие густой, терпкий аромат варящегося пива.

Потные, чумазые, с засученными рукавами и мокрыми от пота рубашками рабочие сновали между котлами. Кто-то помешивал что-то длинными деревянными вёслами, кто-то тащил вёдра, кто-то крутил вентили. На меня не обращали внимания, чужак в сопровождении Хокинса, значит, имеет право здесь быть.

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь было прохладнее и тише. Коридор, застеленный вытертым ковром, несколько дверей по обе стороны. Хокинс остановился у одной из них и коротко постучал.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Хокинс толкнул дверь и посторонился, пропуская меня вперёд.

Кабинет был небольшой, но обставленный со вкусом или с претензией на вкус. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжные шкафы вдоль стен, забитые не книгами, а папками и конторскими книгами. На стене портрет какого-то важного господина в пудреном парике, наверное, основатель пивоварни или кто-то из предков. Пахло здесь табаком, чернилами и тем особым запахом старой бумаги, который бывает только в конторах.

За столом сидел человек.

Первое, что бросалось в глаза, – его размеры. Таббс был огромен. Не высок, а именно огромен, широк, массивен, будто его вылепили из того же теста, что и бочки в его подвалах. Тройной подбородок нависал над воротником, маленькие глазки тонули в складках жира, а пухлые, с короткими толстыми пальцами руки лежали на столе, как две розовые подушки.

Но глаза эти, утонувшие в жире, были острыми. Цепкими. Они впились в меня, едва я переступила порог, и я поняла: этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд.

– Так вот он, твой немец, – сказал Таббс, обращаясь к Хокинсу. Голос у него был неожиданно высокий для такой туши, почти писклявый.

– Он самый, – подтвердил Хокинс. – Говорит, пивоварному делу обучен. Секреты какие-то знает.

– Секреты. – Таббс хмыкнул, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Все они знают секреты. А потом оказывается – одна трепотня.

Он перевёл взгляд на меня.

– Ну? Что молчишь, немец? Язык проглотил?

Я выдержала его взгляд. Шагнула вперёд, к столу.

– Я не люблю много говорить, – сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом. – Я люблю показывать. Дело лучше слов.

– О как. – Таббс приподнял густую, косматую бровь. – Показывать, значит. И что же ты собираешься мне показать?

Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол перед ним.

– Мне нужен котёл, – сказала я, глядя Таббсу в глаза и старательно растягивая гласные. – Небольшой. И светлое сусло – то, из которого вы варите… как это… портер. Можете достать, да?

Таббс смотрел на меня с тем выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, сколько можно выручить. Маленькие глазки, утонувшие в складках жира, были острыми, внимательными, такие глаза не упустят ни единой детали.

– Хокинс, – бросил он, не поворачивая головы. – Найди парню котёл и сусла. Посмотрим, что он там собирается показывать.

Хокинс молча вышел. Мы остались вдвоём.

– Сядь, – Таббс кивнул на стул.

Я села. Не на край, а основательно, откинувшись на спинку, расставив ноги. Так сидят мужчины. Так сидят люди, которым нечего бояться.

Через минуту дверь открылась. Хокинс вошёл, неся небольшой медный котелок и глиняный кувшин.

– Сусло, – сказал он, ставя всё на стол. – Светлое.

Я встала. Взяла кувшин, понюхала. Сладковатый, чуть мучнистый запах. Светлое, почти прозрачное, золотистого оттенка.

Налила сусло в котелок примерно до половины. Развязала мешочек с чёрным порошком.

– Смотрите, – сказала я.

И высыпала часть порошка в сусло.

Чёрная пыль упала на поверхность и начала растворяться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Золотистая жидкость темнела на глазах, стала янтарной, потом коричневой, потом тёмно-бурой. Я помешала ложкой, разгоняя порошок по всему объёму.

Через минуту в котелке плескалась жидкость цвета чёрного кофе. Густая. Тёмная. Непрозрачная.

Я подвинула котелок к Таббсу.

– Пробуйте.

Он смотрел на котелок, как на ядовитую змею. Потом на меня. Потом снова на котелок.

Медленно, осторожно, будто ожидая подвоха, он поднёс котелок к губам. Отхлебнул. Подержал во рту, причмокивая. Проглотил.

И лицо его изменилось.

– Проклятье, – выдохнул он. – Это же… это…

– Портер, ja, – сказала я. – Вкус, цвет, как это… – пощёлкала пальцами, – плотность. Всё, что нужно. Из светлого сусла и немножко порошка.

– Но как⁈ – Он схватил мой мешочек, заглянул внутрь, понюхал. – Что это?

– Fünfhundert, – сказала я вместо ответа. – Пятьсот гиней. И секрет ваш.

Он поперхнулся. Закашлялся, так что затряслись все его подбородки. Лицо побагровело, глаза выпучились.

– Сколько⁈ – просипел он, отдышавшись. – Пятьсот⁈ Ты в своём уме, парень?

– Да. В своём.

– Да за пятьсот гиней я могу полгода рабочим жалованье платить! Год аренды за склады!

– За эти деньги, – перебила я, стараясь говорить медленно, весомо, – вы варите портер дешевле… как это сказать… дешевле всех в Лондоне. Барклай. Уитбред. Они платят втрое больше. Посчитайте, мистер Таббс. – Я загнула палец. – Сколько вы тратите на коричневый солод? – Ещё палец. – Сколько на патоку? – Третий. – Сколько теряете, когда цвет не тот, вкус не тот?

Он засопел. Заёрзал в кресле. Я видела, как в его маленьких глазках крутятся цифры.

– Триста, – выпалил он наконец.

– Fünfhundert. Пятьсот.

– Триста пятьдесят!

– Пятьсот. – Я не шевельнулась. – Или я ухожу. Сейчас. И иду к Барклаю. Он заплатит, да. С удовольствием заплатит.

Имя подействовало как удар. Таббс побледнел.

– Четыреста, – процедил он сквозь зубы.

– Четыреста пятьдесят. Letzte Wort. Последнее слово.

Тишина. Часы тикали на стене. Хокинс сопел у двери.

– Ладно, – выдохнул Таббс. – Четыреста пятьдесят. Но у меня столько наличными нет. Триста сейчас, остальное векселем.

– Нет. – Я покачала головой. – Только наличные. Никаких… как это… бумажек.

– Да ты что, парень? Мой вексель любой банк в Сити примет!

– Может, примет. Может, нет. – Я пожала плечами. – Я иностранец. Нет поручителей. Нет связей. Кто мне обналичит бумажку от… – я махнула рукой, – от незнакомого пивовара? Золото или я ухожу.

Таббс побагровел, засопел, забарабанил пальцами по столу. Но я видела, он уже попался. Попробовал портер. Понял, сколько можно сэкономить. Теперь не отпустит.

– Хокинс! – рявкнул он наконец. – Тащи кассу! Всю, какая есть!

Следующие двадцать минут я смотрела, как он опустошает железный ящик. Золотые гинеи. Серебряные кроны. Мятые банкноты. Он пересчитывал, откладывал, бормоча проклятия.

– Четыреста тридцать семь, – сказал он наконец, отодвигая кучу денег. – Это всё. Больше в кассе нет.

– Мы договорились на четыреста пятьдесят, – сказала я холодно.

Таббс хмуро на меня посмотрел. Я видела, как в его маленьких глазках что-то мелькнуло. Расчёт? Жадность? Мысль о том, что проще придушить тощего иностранца в кабинете, чем расставаться с деньгами?

– Кстати, мистер Таббс, – добавила я, будто невзначай. – Мой знакомый ждёт меня в кэбе. На улице. Он знает, куда я пошёл и зачем. Если я не вернусь через… – я посмотрела на часы на стене, – через полчаса, он пойдёт к констеблю. Verstehen Sie? Понимаете, ja?

Лицо Таббса дрогнуло. Что-то в его взгляде погасло – та искра, которая мне не понравилась.

– Не учи меня вести дела, немец, – буркнул он. – Я честный торговец.

– Ja. Конечно.

Он заскрипел зубами. Полез в карман жилета, вытащил несколько монет, бросил на стол. Потом в другой карман. Потом выдвинул ящик стола, порылся среди бумаг и печатей, выудил ещё горсть серебра.

– Четыреста сорок четыре… сорок шесть… – он считал сквозь зубы, багровея всё сильнее. Хлопнул себя по бокам, проверяя карманы сюртука. Вытряхнул последние монеты.

– Ровно четыреста пятьдесят. – Он отодвинул кучу денег ко мне с таким видом, будто отрывал от сердца. – Забирай. Теперь рассказывай. Как это делается.

Я сгребла монеты в мешок. Когда последняя гинея исчезла в холщовой глубине, Таббс откинулся на спинку кресла и уставился на меня выжидающе.

И я рассказала. Медленно, подбирая слова, изображая человека, которому трудно даётся чужой язык.

Про то, как выбирать светлый солод, хорошо… как это… пророщенный. Про то, как жарить на сухой сковороде, без масла, мешать постоянно, пока не станет чёрный. Про температуру – не слишком низко, не слишком высоко. Про помол – мелко, в порошок. Про пропорции – сколько на бочку.

Когда я закончила, Таббс смотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили средь бела дня.

– И это всё? – выдавил он. – Просто… пожарить?

– Да. Это всё.

– Но это же… – он потряс головой. – Это же так просто!

– Danke за дело, мистер Таббс. – Я встала, спрятав тяжёлый мешок за пазуху сюртука. – Приятно было… как это говорят… иметь с вами дело.

И вышла, не давая ему опомниться. Хокинс посторонился, пропуская меня, и я вышла в коридор, пока Таббс ещё сидел с открытым ртом.

Быстро спустилась по лестнице. Прошла через двор, мимо рабочих и бочек, мимо телег и лошадей. К воротам. Толкнула калитку и почти выбежала на улицу.

Послеполуденное солнце стояло высоко, заливая улицу ярким светом. Я остановилась у ворот, переводя дыхание. Мешок с золотом приятно, хоть и ощутимо тяжело оттягивал полу́ сюртука. Мне пришлось прижать локоть к боку, чтобы скрыть выпирающий бугор. Четыреста пятьдесят гиней. Целое состояние, но и этого недостаточно для свободы…

Я медленно осмотрела улицу.

Пивоваренный район. Трубы торчали над крышами то тут, то там, извергая клубы пара. Телеги с бочками громыхали по булыжникам в обе стороны.

Взгляд мой скользил от здания к зданию. Оценивающе. Расчётливо. Эта пивоварня средняя, не больше Таббса. Та и вовсе захудалая, с покосившимися воротами и облупленной вывеской. А вот эта…

Три трубы в ряд. Огромные, кирпичные, выше всех остальных. Клубы белого пара поднимались в небо, как дым от костра великана. А под ними: громада зданий, корпусов, складов. Кирпичные стены в четыре этажа. Ворота, в которые проедет карета четвернёй. Над воротами чугунный орёл с распростёртыми крыльями.

«Королевский Орёл».

Я замерла, глядя на эти трубы. Завтра, может быть, даже сегодня вечером, Таббс начнёт жарить солод. Чёрный дым повалит из его труб. Едкий запах разнесётся по округе. Рабочие будут болтать в пивных. Через неделю весь Саутуарк узнает.

Но сейчас у меня ещё есть время. Я сунула руку за пазуху и нащупала мешочек с остатками чёрного порошка. Его хватит ещё на пару демонстраций.

Четыреста пятьдесят гиней – огромные деньги. Но «Королевский Орёл» – это не Таббс с его средней пивоварней. Это гигант. Монстр. Они могут заплатить вдвое. Втрое. Столько, сколько я попрошу…