Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Глава 26

Три дня я не покидала дом. Нога требовала отдыха после беготни последних дней, да и рисковать лишний раз не хотелось – кто знает, не нанял ли Колин людей, которые теперь снуют по улицам, высматривая хромую женщину с тростью.

Впрочем, моя помощь и не требовалась. Мэри справлялась сама, сновала туда-сюда, словно челнок в ткацком станке: на рынок за продуктами, к колодцу за водой, в лавку за мылом, крупой и чаем. На аукцион, на Кингс-роуд, она тоже отправилась одна, хотя я и волновалась – справится ли, не обманут ли её. Но вернулась к вечеру в сопровождении ломового извозчика, чья телега была доверху нагружена нашими приобретениями, и вид у неё был до того довольный, что сомнения мои рассеялись.

Мэри действительно удалось неплохо закупиться. Теперь у нас были три мягкие пуховые перины, на которых спать одно удовольствие. Четыре одеяла, тёплых, стёганых, пахнущих лавандой, которой их когда-то перекладывали в сундуках. Два комплекта постельного белья, не новые, но чистые и крепкие, с вышитыми инициалами прежних владельцев в уголках наволочек. Медный котёл, начищенный до блеска. Таз и кувшин расписного фаянса, с синими цветами по белому полю, щербатые по краям, но всё ещё красивые. Дюжина восковых свечей, толстых, добротных, что горели ровным жёлтым пламенем и не воняли прогорклым салом. И медная грелка с длинной ручкой, которую Мэри каждый вечер наполняла горячими углями и проводила по простыням, прежде чем я ложилась спать.

За всё про всё она отдала одиннадцать фунтов и четыре шиллинга, и я подумала, что в лавках это обошлось бы втрое дороже.

Дом постепенно обретал обжитой вид. Вымыли окна, и свет, раньше едва пробивавшийся сквозь мутные стёкла, хлынул в комнаты, безжалостно высвечивая всё то, что ещё не успели убрать. Выскоблили полы в гостиной и спальнях. Очистили камин от вековой копоти, которая въелась в кирпичи так, что отдиралась только ножом. Перетряхнули тюфяки, выбив из них облака пыли во дворе, под укоризненным взглядом соседского кота, который наблюдал за нами с забора.

Теперь мы спали на мягких перинах, укрывшись тёплыми одеялами, и по утрам я просыпалась не от холода и не от ломоты в спине, а от солнечного света, бившего в окно, и от запаха свежего хлеба, который Мэри успевала принести из пекарни до моего пробуждения.

Но праздность не шла мне на пользу. Первые два дня я металась по дому как тигрица в клетке, не зная, куда деть руки. Бралась за тряпку, и Мэри тут же отбирала её с укоризненным вздохом. Пыталась помочь на кухне, и Мэри мягко, но настойчиво выпроваживала меня в гостиную. Садилась у окна и смотрела на улицу сквозь щель в занавесках, и каждый прохожий казался мне соглядатаем Колина, каждый стук в дверь заставлял сердце замирать.

На третий день я велела Мэри купить бумагу, чернила и перья.

– Для писем, госпожа? – спросила она, и в голосе её мелькнула тревога.

– Для записей.

Бумага оказалась грубоватой, желтоватой, с вкраплениями каких-то волокон, но для моих целей годилась. Перо, правда, пришлось чинить самой, срезая кончик под нужным углом, и первые строчки вышли кривыми, с кляксами, пока рука не вспомнила навык, которым тело Катрин владело с детства.

Я писала по-русски. Кириллица ложилась на бумагу непривычно, буквы казались чужими после дней, проведённых среди латиницы. Но именно это и было нужно: записи, которые мало кто в этом городе сможет прочесть. Даже если бумаги попадут в чужие руки, никто не поймёт, что за странные закорючки на них нацарапаны.

Я писала всё, что помнила из будущего. Всё, что могло бы пригодиться. Всё, что можно было бы воспроизвести или продать.

Микробиология: чистые культуры дрожжей, как их выделять и хранить. Здесь пивовары и пекари использовали пивную гущу или старую закваску, передавая из поколения в поколение вместе с болезнями и порчей. А я знала, как получить чистую культуру, как её размножить, как сохранить. Это знание стоило целое состояние, если правильно им распорядиться.

Пастеризация: нагревание до определённой температуры, чтобы убить вредные микроорганизмы. Молоко, вино, пиво – всё можно было сделать безопаснее и хранить дольше. Здесь об этом даже не догадывались, а я помнила и температуры, и время выдержки.

Консервирование: вот что могло принести настоящее богатство. Продукты в герметичной посуде, прогретые до нужной температуры, хранились месяцами, годами. Мясо, овощи, фрукты – всё можно было заготовить впрок. Армия, флот, купцы – кто угодно заплатил бы за такую технологию золотом. Здесь ещё никто не додумался до этого, а я знала как.

Уксус: его делали медленно, месяцами выдерживая вино в бочках с матерью. А я знала быстрый способ, который давал результат за недели. Не бог весть какое открытие, но для начала сгодится.

Медицина: антисептика, стерилизация инструментов, мытьё рук. Здешние врачи переходили от трупа в анатомическом театре прямиком к роженице, не ополоснув пальцев, и удивлялись, отчего женщины мрут от родильной горячки. Простое мытьё рук с мылом могло спасти тысячи жизней. Но кто станет слушать женщину?

Химию я помнила хуже, обрывками. Что-то про кислоты и щёлочи, про дистилляцию, про красители. Инженером я никогда не была, и паровые машины, которые здесь уже пыхтели на шахтах и мануфактурах, оставались для меня загадкой – знала только, что они станут лучше, мощнее, компактнее, но как именно это сделать, понятия не имела.

Список рос и рос, занимая страницу за страницей, и поначалу казался внушительным. Но чем дольше я его перечитывала, тем яснее понимала: большинство пунктов были либо слишком общими, без конкретики, которая позволила бы воплотить идею в жизнь, либо требовали ресурсов и знаний, которых у меня не было, либо опирались на технологии, которые ещё не изобрели.

Я знала, что некоторые плесени убивают бактерии. Слышала про это, читала где-то. Но какая именно плесень? Как её выращивать? Как извлекать то, что убивает заразу? Понятия не имела. Это было знание без знания, пустая оболочка.

Я знала, что электричество можно получить из химической реакции. Вольтов столб уже изобретён, значит, принцип известен. Но что с этим электричеством делать? Лампочек нет, проводов нормальных нет, двигателей нет. Игрушка для учёных, не более.

Я знала про резину, про вулканизацию, про то, что каучук становится прочным, если добавить серу и нагреть. Но каучук здесь – дорогая диковинка, а серу ещё попробуй достань в нужном количестве.

Удручающе. Список, который казался сокровищницей, на поверку оказался сундуком с фальшивыми монетами: блестят, а купить на них ничего нельзя.

Впрочем, кое-что полезное всё же оставалось. Чёрный солод я уже продала дважды. Знания о дрожжах и температурных режимах стоили денег, и немалых. А ещё были мелочи, простые, но в этом времени неизвестные: тот же рецепт салата из свежих овощей, от которого соседки в пансионе шарахались как от чумы, а я точно знала, что ничего страшного в сырой морковке и капусте нет.

Мэри, заходя в гостиную, бросала взгляд на мои бумаги. Я видела, как она хмурится, глядя на непонятные буквы, но вопросов не задавала. Только однажды, собирая посуду после чая, замешкалась у стола и сказала:

– Красиво пишете, госпожа, будто узор какой.

– Это шифр, – ответила я, и это было почти правдой. – Чтобы чужие не прочли.

Она кивнула и больше не спрашивала.

Помимо записей, у меня было ещё одно занятие: газеты.

Мэри покупала их каждый день, и каждый день я находила одно и то же объявление. Иногда на первой странице, иногда на последней, но всегда одинаковое. «Разыскивается молодая женщина, страдающая расстройством рассудка…» Хромота, трость, бедная одежда, служанка. Пятнадцать гиней вознаграждения. Контора Эверетт и сыновья.

Колин не скупился. Объявление печаталось в «Таймс», в «Морнинг пост», в «Морнинг кроникл». Три газеты, три объявления, каждый день. Это стоило денег, и немалых, значит, он всерьёз намеревался меня найти.

На четвёртое утро я как обычно сидела в гостиной, завтракая овсянкой с мёдом, которую Мэри научилась варить так, что просить добавки не было зазорно, и в который раз перечитывала объявление. Слова давно выучила наизусть, но взгляд всё равно цеплялся за них, будто надеясь найти что-то новое.

«Хромота на левую ногу, пользуется тростью для ходьбы, одета бедно, при ней служанка».

Трость. Бедная одежда. Служанка.

Я отложила газету и посмотрела в окно, за которым моросил мелкий майский дождь. Мысль пришла внезапно, и я замерла с ложкой на полпути ко рту.

Колин ищет бедно одетую женщину с тростью и служанкой. Женщину, которая хромает и опирается на палку. Женщину, при которой семенит девица в чепце и переднике. А что, если по улицам Лондона будут гулять две состоятельные дамы?

Что, если я буду опираться не на трость, а на руку подруги? Две молодые женщины, идущие под руку, одна чуть прихрамывает, другая её поддерживает, что в этом подозрительного? Ничего. Подруги на прогулке, сёстры, кузины. Никакой трости, никакой служанки, никакой бедной одежды.

Мэри вошла в гостиную, чтобы забрать посуду, и я подняла на неё глаза.

– Мэри, – сказала я, – у меня есть идея, возможно безумная.

Она замерла с подносом в руках, настороженно глядя на меня.

– Колин ищет женщину с тростью и служанкой, – продолжала я. – А что, если трости не будет? Что, если служанки тоже не будет?

– Но госпожа, как же вы без трости? Вам же больно ходить…

– Я буду опираться на тебя, на твою руку, как подруга опирается на подругу.

Мэри моргнула, потом ещё раз.

– Госпожа… вы хотите, чтобы я… чтобы мы…

– Чтобы мы шли по улице как две состоятельные дамы. Ты в приличном платье, без чепца и передника. Я без трости. Под ручку, как близкие подруги.

Поднос в её руках дрогнул, и чашка звякнула о блюдце.

– Но госпожа… я же служанка. Меня сразу узнают, я не умею… я не знаю, как…

– Научишься. – Я встала и подошла к ней. – Тебе не нужно говорить, только идти рядом и молчать, с этим ты точно справишься.

Мэри стояла неподвижно, и я видела, как в её глазах сменяются чувства: страх, сомнение, недоверие, а потом что-то похожее на робкое любопытство.

– И… и куда мы пойдём, госпожа? В таком виде?

– Сначала в галантерейную лавку. Нам обеим нужны перчатки и боннеты, и не из дешёвых. Без них любой наряд выдаст нас с головой: лайковые перчатки и шёлковый боннет отличают даму от служанки не хуже, чем речь или осанка. Потом найдём хорошую портниху, нам нужны новые платья, такие, чтобы ни у кого и мысли не возникло усомниться в нашем положении. А после… – я помедлила, – после мы сможем дойти до Докторс-Коммонс, в таком виде нас не узнают, и я смогу послать мальчишку с запиской к Финчу.

– Вашему адвокату?

– Да, мне нужно знать, как продвигается дело. Чем скорее церковный суд одобрит раздельный стол и ложе, тем лучше. С таким решением на руках Колин не посмеет меня забрать силой, это будет уже не семейное дело, а нарушение церковного постановления.

Мэри молчала, обдумывая услышанное, потом медленно поставила поднос на стол и посмотрела мне в глаза.

– Госпожа, – сказала она тихо, – вы хотите, чтобы я оделась как… как леди?

– Да.

– И шла с вами под руку? По улице, при людях?

– Да.

Она сглотнула, щёки её порозовели, и я вдруг поняла, что это не только страх, это смущение. И что-то ещё, что-то похожее на детскую радость, которую она изо всех сил пыталась скрыть.

– Я… я никогда… – она запнулась. – Спасибо, госпожа.

– Не благодари, пока не попробуем, может, из этого ничего не выйдет.

– Выйдет, – сказала она с неожиданной твёрдостью. – Я постараюсь, госпожа, очень постараюсь.

Я кивнула и пошла к лестнице.

– Идём, посмотрим, что из моих платьев тебе подойдёт.

Наверху, в спальне, я открыла сундук, в котором хранилась одежда, взятая из Роксбери-холла. Немного, всего три платья, но для нашей цели хватит.

– Вот это, – я вытащила платье из тёмно-зелёного муслина. – Скромное, без лишних украшений, для прогулки по городу в самый раз.

Мэри смотрела на платье так, будто я протягивала ей королевскую мантию. Руки её, потянувшиеся было к ткани, замерли на полпути.

– Госпожа, оно же… оно такое…

– Примерь.

Она взяла платье осторожно, кончиками пальцев, будто боялась испачкать. Я повернулась к окну, давая ей переодеться, и взгляд мой упал на улицу.

У фонарного столба на углу стоял мужчина. Ничего особенного: потёртый сюртук, шляпа, надвинутая на лоб. Но он не двигался, никуда не шёл, не разговаривал ни с кем, просто стоял и смотрел на наш дом.

Сердце стукнуло и замерло, я быстро отступила от окна, прижавшись спиной к стене.

– Госпожа? – голос Мэри донёсся будто сквозь вату. – Что-то случилось?

– Тихо, – прошептала я. – Не подходи к окну.

Она замерла, так и не надев платье, прижимая его к груди.

– Что там?

Я осторожно выглянула снова. Мужчина всё ещё стоял на углу, теперь он, кажется, смотрел на соседний дом. Прошла минута. Другая. Мужчина достал из кармана что-то, поднёс ко рту. Яблоко? Просто ел яблоко, стоя на углу? Может он ждал кого-то? Может, отдыхал по дороге куда-то, может…

Он откусил ещё раз, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

– Ничего, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Показалось.

Мэри смотрела на меня испуганно, но спрашивать не стала, только крепче прижала платье к груди.

– Переодевайся, – сказала я. – Давай посмотрим, как сидит.

Она кивнула и принялась натягивать платье. Я отвернулась к окну, но теперь уже не смотрела на улицу. Смотрела на своё отражение в стекле: бледное лицо, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы.

Так жить нельзя. Вздрагивать от каждого прохожего, прятаться от каждой тени. Нужно действовать.

– Готово, госпожа.

Я обернулась и невольно улыбнулась. Платье сидело неплохо, хотя Мэри была чуть ниже меня ростом, и подол волочился по полу, грозя запутаться в ногах при каждом шаге. Лиф под грудью оказался впору, в плечах тоже не жало, но рукава пришлось подвернуть, иначе они закрывали ладони до кончиков пальцев.

Мэри стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. То складывала их на животе, то опускала вдоль тела, то пыталась спрятать за спину. Щёки её пылали, а глаза блестели так, что я испугалась, не заплачет ли.

– Жаль, зеркала большого нет, – сказала я. – Только вот это.

Я взяла с туалетного столика маленькое зеркальце и поднесла к её лицу.

– Посмотри на себя.

Мэри глянула в зеркало и тут же отвела глаза.

– Это не я, – прошептала она. – Это кто-то другой.

– Это ты, просто в другой одежде.

– Но госпожа… – она снова посмотрела в зеркало, на этот раз дольше, внимательнее. – Я же всё равно выгляжу как служанка. Руки вон какие… – она повернула ладони кверху, показывая мозоли и красные пятна от уборки. – И лицо загорелое, и…

– Для этого и нужны перчатки. И боннет, чтобы лицо в тени, а говорить тебе не придётся, только молчать и улыб…

Я осеклась на полуслове. Снизу донёсся громкий, требовательный стук. Мэри побледнела, платье выскользнуло из её пальцев и повисло мешком. Я же подняла руку, приказывая молчать.

Это точно тот мужчина на углу, он не ушёл, он обошёл дом и теперь стучит в дверь. Сейчас ворвётся, схватит меня, потащит к Колину…

– Старьё берём! – донёсся снизу хриплый голос, прерывая мои мысли. – Тряпьё, кости, железо! Хозяйка, есть чего продать?

Старьёвщик. Просто старьёвщик, который ходит по домам и скупает хлам.

– Не открывай, – сказала я Мэри одними губами.

Мы замерли, прислушиваясь. Стук повторился, громче, настойчивее. Потом за дверью раздался недовольный возглас, невнятное бормотание, и шаги зашаркали прочь по мостовой.

Я выдохнула, пальцы мои, оказывается, вцепились в спинку стула так, что побелели костяшки.

– Подол надо подшить, – сказала я, разжимая руки. – Справишься?

– К вечеру будет готово, госпожа.

– Тогда завтра утром и пойдём.

Она вскинула на меня глаза.

– Завтра?

– А чего тянуть? Чем дольше сидим, тем больше шансов, что Колин нас найдёт.

Мэри кивнула и принялась осторожно снимать платье, стараясь не повредить ткань.

Весь остаток дня она провела за шитьём. Устроилась у окна в гостиной, где было больше света, и склонилась над зелёным муслином, орудуя иголкой с ловкостью, которой я, при всех своих знаниях из будущего, позавидовала бы. Стежки ложились ровные, мелкие, почти невидимые. Пальцы её, огрубевшие от чёрной работы, порхали над тканью с неожиданной грацией.

Я сидела напротив, в кресле у камина, и занималась своими записями, время от времени поглядывая на Мэри. К ужину платье было почти готово, Мэри отложила иголку, потёрла уставшие глаза и отправилась на кухню разогревать вчерашнюю похлёбку. Мы поели молча, каждая думая о своём, потом Мэри убрала посуду, а я достала из ящика комода газету.

– Мэри, – позвала я, когда она вернулась. – Садись, позанимаемся немного, пока не стемнело совсем.

Уроки чтения мы начали ещё в первый день, когда Мэри принесла газеты, и я поняла, что она не может прочесть даже заголовок. Для служанки это было нормально, многие так и проживали всю жизнь, не зная букв. Но мне нужна была грамотная помощница, и я взялась её учить.

Мэри присела на низкую скамеечку у моих ног, я положила газету ей на колени.

– Вот это слово читай.

Она склонилась над бумагой, шевеля губами, водя пальцем по буквам.

– П… – она замолчала, морщась от усилия. – Р… О…

Я молчала, давая ей время.

– Д… – Мэри запнулась, потом неуверенно: – П-ро…

– Хорошо, дальше.

– Д-а… – она вела пальцем дальше, мучительно медленно складывая буквы. – Про-да… ё… т-ся.

Она выдохнула слово по слогам, явно не понимая смысла, потом вдруг глаза её расширились:

– Продаётся! – она вскинула на меня сияющие глаза. – Как в лавке говорят! Продаётся! Я прочитала, госпожа!

– Верно, молодец, теперь попробуй вот это.

Она склонилась над следующим словом, и я видела, как напрягается её лоб – каждая буква давалась с усилием.

– Т… Р… Е… – пауза. – Б…

– Не спеши, по слогам. Тре…

– Тре-бу… – она запнулась на следующем слоге, потеряв нить. – Тре… бу… ет… ся?

– Почти. Требуется.

– Требуется, – повторила она, пытаясь запомнить. – А что это значит, госпожа?

– Что кто-то кого-то ищет, работника, например.

Она кивнула и снова уткнулась в газету, старательно водя пальцем по строчкам.

Память у неё была цепкая, буквы она уже знала почти все, но складывать их в слова давалось тяжело. Три дня – срок маленький, и я понимала, что пройдут недели, прежде чем Мэри сможет читать свободно, но начало было положено.

С письмом дело обстояло ещё хуже. Держать перо Мэри так и не научилась: пальцы её, привыкшие к метле и тряпке, не желали слушаться, буквы выходили кривые, корявые, разъезжались в разные стороны. Она злилась на себя, закусывала губу, чуть не плакала от досады, и я решила пока не настаивать. Чтение важнее, писать можно научиться потом.

За окном стемнело окончательно, я зажгла свечи.

– Ладно, – сказала я, забирая газету. – На сегодня хватит.

Мэри кивнула и вернулась к своему шитью. Некоторое время мы сидели молча, каждая занятая своим делом: она иголкой и ниткой, я своими записями. Пришлось зажечь ещё одну свечу, чтобы хватало света для обеих.

– Госпожа, – сказала вдруг Мэри, не поднимая головы от работы. – А как там будет, в лавке? Что мне делать?

– Ничего особенного. Войдём, посмотрим товар, я буду говорить, ты молчи, если спросят что-нибудь, улыбнись и кивни.

– А если заговорят со мной?

– Не заговорят, ты будешь выглядеть как моя компаньонка или дальняя родственница. С такими не разговаривают, если только хозяйка не представит.

Мэри кивнула, но я видела, что она нервничает.

– Не бойся, – сказала я мягче. – Я буду рядом и если что-то пойдёт не так, мы просто уйдём.

– Я не боюсь, госпожа, – ответила она, и голос её дрогнул, выдавая ложь. – Просто… непривычно.

– Знаю, мне тоже.

Она подняла на меня удивлённый взгляд.

– Вам, госпожа? Но вы же…

– Я три года почти не выходила в свет, – напомнила я. – Сидела взаперти в Роксбери-холле, так что мы обе завтра будем чувствовать себя не в своей тарелке.

Мэри улыбнулась, слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась и вернулась к шитью, а я к своим записям.

К ночи платье было готово. Мэри принесла его в мою спальню и разложила на кровати, расправив складки с такой бережностью, будто это было подвенечное платье принцессы.

– Вот, госпожа, – сказала она. – Примерила ещё раз, теперь впору.

Я оглядела её работу. Подол укорочен ровно, незаметно, так что не придерёшься. Рукава тоже подшиты, и теперь не будут болтаться, а облегать запястья как положено.

– Хорошо, – сказала я. – Завтра утром, после завтрака, выходим. Выспись как следует.

– Да, госпожа. Доброй ночи.

Она ушла в свою каморку, а я задула свечу и легла. За окном шумел ветер, где-то скрипнула ставня. Я натянула одеяло до подбородка и прикрыла глаза, почти сразу проваливаясь в темноту.