Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– Никакого обременения, в восемь часов, миссис Причард, будем ждать.

Она расплылась в улыбке и отступила, пропуская нас к лестнице. Я видела, как она косится на дверь, как пальцы её теребят кончик шали. Но теперь в глазах её была не только жадность охотника, но и жадность обжоры. Грудинка с хрустящей корочкой – это серьёзный аргумент, а Мэри на кухне провозится часа два, не меньше. Времени достаточно, чтобы послать весточку и дождаться ответа.

Вот только мы не собирались готовить никакую грудинку. Мы поднялись на третий этаж, я отперла дверь нашей комнаты, втолкнула Мэри внутрь и заперла за собой.

– Быстро, – сказала я шёпотом. – На всё про всё у нас минут десять, не больше.

Мэри кивнула и бросилась к комоду. Я подтащила стул к стене, встала на него и потянулась к балке под потолком. Пальцы нащупали знакомую щель, свёрток: документы и остатки денег, которые я забрала из Роксбери-холла. Сунула свёрток в дорожную сумку, сверху бросила бельё. Потом отодвинула половицу у окна и достала мешочек с золотом, его тоже в сумку.

Мэри тем временем вытащила из-под кровати корзинки. В одной уже лежала мужская одежда: сюртук, брюки, рубашка, шляпа, ботинки. В остальные две мы побросали всё прочее: чулки, гребни, остатки еды, тряпьё, какие-то мелочи, которые успели накопиться за эти недели.

– Всё? – Мэри оглядела комнату.

Три корзинки и дорожная сумка. Весь наш скарб, всё наше состояние. Негусто для двух женщин, но и немало, если подумать.

– Теперь слушай внимательно. Мы не пойдём через парадную дверь, там наверняка уже караулят.

– А как же…

– Через кухню. Там должен быть чёрный ход во двор, выберемся через задний переулок.

Мэри побледнела, но кивнула, я же приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Пусто, только откуда-то снизу доносился голос миссис Причард, она с кем-то громко и оживленно разговаривала.

Мы выскользнули из комнаты и двинулись вниз по лестнице. Мимо второго этажа, где за дверями жили другие постоялицы. Мимо первого, где располагалась столовая и комната миссис Дженкинс, благополучно миновали пустой холл и добрались до кухни.

На кухне, слава богу, никого не было. Я сразу увидела то, что искала: низкая дверь в дальней стене, обитая железом. Толкнула её, петли протяжно заскрипели, и в лицо ударил сырой, пахнущий помоями воздух.

Задний двор оказался крошечным, заваленным какими-то ящиками и бочками. В углу громоздилась поленница, рядом стояло корыто с мыльной водой. И калитка в дощатом заборе, ведущая в переулок.

– Сюда.

Мы пересекли двор, стараясь не шуметь. Калитка была заперта на ржавый засов, и я с трудом сдвинула его, содрав кожу на пальцах. Выскользнула в переулок, Мэри за мной.

Переулок был узкий, грязный, зажатый между глухими стенами домов. Мы побежали, насколько позволяла моя нога. По переулку, потом через проходной двор, потом снова по переулку, петляли, путая следы, уходя всё дальше от пансиона. Наконец, я остановилась, тяжело дыша, прислонилась к стене какого-то дома и огляделась.

Мы были на незнакомой улице, в стороне от Рассел-сквер, где-то вдали грохотали колёса экипажей, кричали торговцы. Обычная лондонская суета и никакой погони.

– Кажется… оторвались, – выдохнула Мэри.

– Кажется, да.

Я посмотрела на неё: бледную, растрёпанную, с грязными пятнами на юбке и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех. Нервный, истерический и совершенно неуместный.

Мы снова сбежали. Снова выскользнули из ловушки. Снова обхитрили всех, кто хотел нас поймать, но как долго нам будет везти?

– Идём, – сказала я, отталкиваясь от стены. – У нас теперь есть дом. Грейт-Рассел-стрит, семнадцать. Пора посмотреть, за что мы заплатили восемьдесят фунтов.

Мы пошли, держась тихих улочек, подальше от главных дорог. Петляли переулками, срезали через проходные дворы, и я то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли хвоста. Корзинки оттягивали руки, дорожная сумка била Мэри по бедру при каждом шаге, но останавливаться было нельзя.

К Грейт-Рассел-стрит мы вышли уже в сумерках. Фонарщик как раз зажигал масляные фонари на углу, и в их неровном свете я разглядела наш новый дом: небольшой, кирпичный, в два этажа, с узкими окнами и потемневшей от копоти дверью. Не особняк, но и не трущоба, вполне приличное жильё для приличной вдовы.

Я достала ключ и отперла замок, дверь открылась с протяжным скрипом, и мы шагнули внутрь.

Пахло пылью и нежилым – видно, дом пустовал не одну неделю. Половицы скрипели под ногами, и в углах серели клочья паутины. Но мебель была на месте: в гостиной стояли диван, обитый потёртым, но ещё крепким бархатом, пара кресел у камина с продавленными сиденьями, столик с поцарапанной столешницей. На каминной полке выстроились подсвечники, потемневшие от времени, и фарфоровая пастушка с отбитой рукой. Шторы, когда-то, видимо, зелёные, выгорели до неопределённого бурого цвета, а в оконных стёклах поблёскивали пузырьки воздуха – старое стекло, мутноватое, но без трещин.

Кухня находилась в задней части дома, ступенькой ниже гостиной. Очаг с чугунной решёткой, закопчённый и давно не чищенный. Тяжёлый дубовый стол для готовки, изрезанный ножами прежних хозяек. Буфет с глиняными горшками и мисками, оловянными кружками и щербатым кувшином. В углу громоздились таз и вёдра, рядом висели на крюках черпак и кочерга. Всё покрыто слоем пыли, но целое и годное.

Узкая лестница вела на второй этаж. Ступени жалобно стонали под каждым шагом, перила шатались, но держались. Наверху оказались две спальни. В большей стояла кровать под пологом из пожелтевшего ситца, с голым полосатым тюфяком. Комод с потускневшими бронзовыми ручками, туалетный столик с тусклым зеркалом в раме, на которой кое-где облупилась позолота. На стене висела дешёвая гравюра – какой-то сельский пейзаж с коровами.

Меньшая спальня была совсем крохотной, скорее каморка: узкая кровать с провисшими верёвками, застиранный тюфяк в бурых разводах, сундук у стены с облупившейся краской, крючок для одежды на двери. Окошко под самым потолком, маленькое, в две ладони величиной, едва пропускало свет. На подоконнике лежала засохшая муха. Мэри заглянула туда и кивнула – мол, сойдёт. После кушетки в углу нашей комнаты в пансионе это был почти дворец.

Бельё придётся покупать, и свечи, и уголь, и мыло, и провизию, и щётки для уборки, и бог знает что ещё. Дом требовал заботы: протопить, проветрить, вымести паутину, надраить полы, оттереть копоть с очага. Целое хозяйство, о котором я раньше и не задумывалась – в Роксбери-холле всё это делали слуги.

Но это завтра. Сегодня сойдёт и так.

Мы спустились в гостиную. Я опустилась на край дивана, подняв облачко пыли, и вытянула больную ногу. Мэри села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Несколько мгновений мы просто сидели молча, прислушиваясь к тишине незнакомого дома: поскрипывало дерево, где-то за стеной шуршала мышь, с улицы доносился далёкий стук колёс.

– Ну вот, – сказала я наконец. – Мы дома.

Мэри обвела взглядом гостиную – пыльные шторы, потускневшие подсвечники, фарфоровую пастушку с отбитой рукой и улыбнулась.

– Здесь хорошо, госпожа.

– Да. Здесь мы будем в безопасности. По крайней мере, пока…

Глава 25

Вечером мы не развели огонь в камине – не было ни угля, ни дров, ни сил возиться. Просто расстелили на голых тюфяках мужскую одежду и укрылись чем нашли: я – шерстяной шалью, Мэри – своим платком. А к утру стало так холодно, что я проснулась от того, что мои зубы выбивали мелкую дробь.

Я села на кровати и поморщилась от боли в затёкшей спине. Тюфяк оказался жёстким, бугристым, набитым чем-то подозрительно хрустящим – соломой или конским волосом, давно сбившимся в комки.

Через пару минут из соседней каморки донёсся шорох, скрип половиц, и в дверном проёме появилась Мэри. Её волосы выбились из-под чепца, а на щеке отпечатался след от грубой ткани тюфяка.

– Доброе утро, госпожа. Я уже осмотрелась немного…

– И как?

– Воды в доме нет, надо узнать, где колодец. Угля нет ни кусочка, свечей нашла два огарка, и те оплывшие, сальные, вонять будут. – Она перевела дух и продолжила: – Метлы нет, тряпок нет, мыла нет. В сарае поленья лежат, да сырые совсем, разжечь не выйдет. Очаг чистить надо, сажи там на три пальца наросло. Ну и…

– Ну и?

– Мыши, – закончила она с кривой усмешкой. – Шуршали полночи, я слышала.

– Ладно, – сказала я, откидывая шаль и спуская ноги на ледяной пол. – Давай по порядку разбираться. Первым делом вода, без воды ни умыться, ни чаю согреть, ни полы вымыть.

– Я у соседей спрошу, госпожа, или у разносчика какого, они всё знают.

– Хорошо. Потом еда, сходишь в лавку, купишь хлеба, сыра, масла, овощей и грудинку, если хорошая попадётся. Молока бы тоже, свежего.

– А уголь?

– Найди мальчишку-угольщика, пусть мешок притащит, а лучше два. И свечей купи, да не сальных, а восковых, хоть немного. Ещё мыло понадобится, и метла, и тряпьё какое-нибудь для уборки.

Мэри кивала, запоминая, и на её лице проступал сосредоточенный азарт, будто ей по душе пришлось всё это: пустой дом, который надо обживать, длинный список дел, беготня и хлопоты.

– Госпожа, – сказала она вдруг, – вы бы сегодня из дома не выходили, вам отдохнуть надо, я сама управлюсь.

– Мэри…

– Госпожа. – Она вздёрнула подбородок с тем упрямством, которое стала проявлять всё чаще в последние дни. – Вам на улице показываться не след, мало ли кто увидит, сразу донесёт господину.

– Хорошо, – согласилась я, Мэри была права. Колин в Лондоне и каким-то образом нашёл пансион, а значит, его люди могут рыскать по улицам. Пока мне действительно не стоит рисковать. – Ступай и будь осторожна.

– Да, госпожа.

Она накинула платок, подхватила пустую корзинку, сунула в карман горсть монет и выскользнула за дверь. Шаги её простучали по лестнице, хлопнула входная дверь, и я осталась одна в холодном пустом доме.

Несколько минут я сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине пустого дома. К скрипу половиц, к шороху ветра за окном, к далёкому грохоту телеги на улице. Потом накинула шаль на плечи и спустилась вниз.

При дневном свете дом выглядел иначе, чем вчера вечером, когда мы ввалились сюда измотанные, думая лишь о том, чтобы запереть дверь и рухнуть на первую попавшуюся кровать. Теперь же яснее проступали детали, которых я не заметила в сумерках: трещина на потолке гостиной, змеящаяся от окна к двери, пятно сырости на обоях в углу, бурое и расплывшееся, провисший карниз, на котором криво висели выцветшие шторы.

В гостиной я задержалась лишь на минуту – провела пальцем по каминной полке и посмотрела на серый слой пыли, оставшийся на коже. Давно здесь никто не жил. Фарфоровая пастушка с отбитой рукой укоризненно глядела на меня пустыми глазами, будто спрашивая: и что ты собираешься делать с этим запустением?

Кухня встретила меня холодом и запахом застарелой золы. Я заглянула в очаг: зола слежалась в твёрдую корку, на обугленных остатках поленьев наросла копоть толстым жирным слоем. Но труба, кажется, была чистой – сквозь неё тянуло слабым сквозняком, и когда я подняла голову, то увидела далеко вверху бледное пятно неба.

Из кухни низкая дверь вела во двор. Вчера я только мельком глянула туда, теперь же отодвинула засов – тугой, ржавый, поддавшийся лишь с третьей попытки – и вышла наружу. Дворик оказался совсем крошечным, пять шагов в длину, три в ширину. Кирпичи, которыми он был вымощен, растрескались и просели, в щелях пробивались пучки бледной травы. У забора торчал куст шиповника, почерневший от городской копоти, с прошлогодними сухими плодами на ветках.

Сарай в углу покосился так, что дверь не закрывалась до конца. Я заглянула внутрь: поленья были свалены кучей прямо на земляном полу. Рядом стояла лохань для стирки с дырой в боку, валялись какие-то ржавые инструменты: мотыга без черенка, грабли с обломанными зубьями.

Зато нашлось старое дырявое ведро и обломок доски, достаточно широкий, чтобы сгребать золу. Я вернулась в кухню, заперла дверь и принялась за очаг. Повязала платок на манер маски, чтобы не глотать пепел, и начала выгребать золу в найденное ведро.

Работа грязная: зола поднималась в воздух серыми облачками, оседала на лице. Но руки были заняты, и голова постепенно прояснялась. Есть что-то успокаивающее в простом физическом труде, когда видишь результат. Когда Мэри вернулась, очаг был вычищен до кирпича.

Она ввалилась в кухню раскрасневшаяся, запыхавшаяся, нагруженная покупками. В одной руке корзина, из которой торчал хлеб и пучок зелёного лука. В другой – метла с длинной ручкой и связка ветоши. Под мышкой зажат свёрток со свечами, на плече болталась верёвка, к которой было привязано деревянное ведро.

– Уголь после полудня доставят, – выдохнула она, сваливая всё это на пороге. – Мальчишка божился, что не обманет. Воду берут из колодца на углу, мне соседская кухарка показала. Ведро у старьёвщика выторговала за четыре пенса, он пять просил.

Она перевела дух и продолжила:

– Грудинку взяла, сама выбирала, чтоб с прослойкой и без желтизны. Лук, сыр, яйца. Картофеля немного. Масла топлёного горшочек. Молока свежего не нашла, но молочник ходит через день, завтра утром можно будет у него купить. И вот ещё…

Она порылась в корзине и вытащила небольшой холщовый мешочек.

– Соль. Забыла бы, да лавочница напомнила.

– Умница, – сказала я от души. – Что бы я без тебя делала.

– Пропали бы, госпожа, – ответила она серьёзно, но я заметила, как дрогнули уголки её губ.

Она повернулась, чтобы поставить корзину на стол, и замерла. Вычищенный очаг, с аккуратной горкой золы в старом ведре у стены явно не ускользнул от её внимания. Мэри всплеснула руками:

– Госпожа! Вы очаг вычистили? Зачем, я бы сама…

– В доме дел хватает, а одна ты будешь не один день возиться, – отмахнулась я. Мэри покачала головой, но спорить не стала. Только посмотрела на мои руки, чёрные от сажи, и молча протянула одну из купленных тряпок.

– Вытритесь пока, госпожа. Я воды принесу, умоетесь как следует.

Она подхватила новое ведро и выскочила во двор. Я слышала, как скрипнула калитка, как простучали её шаги по переулку. Через несколько минут она вернулась, ведро покачивалось в её руке, расплёскивая воду на пол.

Умывшись, мы принялись за уборку – под укоризненным взглядом Мэри и её тяжёлые вздохи, которые она испускала всякий раз, когда я бралась за тряпку или метлу. Спорить она не смела, но всем своим видом показывала, что думает о госпоже, которая занимается чёрной работой.

Начали с кухни – готовить в такой грязи было нельзя. Уголь пока не принесли, воду греть не на чем, а без горячей воды и мыла въевшуюся грязь не отмыть, но хотя бы сбить пыль мы могли.

Я взялась за метлу и принялась сгонять сор с пола в угол. Пыль, сухие листья, занесённые неведомо когда, дохлый паук, чья-то обглоданная косточка, наверняка мышиная работа. Мэри тем временем намочила тряпку в ведре, отжала и полезла к буфету. Протёрла полки, одну за другой, смахнула паутину из углов, где та свисала серыми лохмотьями, обтёрла стол, на котором остались липкие круги от давно забытых горшков.

Вода в ведре быстро почернела, и Мэри дважды бегала к колодцу за свежей. К тому времени как закончили, кухня выглядела уже не так удручающе – не идеально чисто, но хотя бы терпимо.

Ближе к полудню в дверь постучали. Мэри поднялась наверх открыть, и я слышала, как она переговаривается с кем-то на пороге, потом зазвенели монеты. Через минуту она вернулась:

– Уголь принесли, госпожа. Два мешка. Сейчас в сарай снесу.

Она проводила угольщиков через дом во двор – двое чумазых мальчишек, старший лет двенадцати, младший и того меньше, тащили на спинах мешки, оставляя на полу чёрные следы. Сгрузили у сарая и исчезли так же быстро, как появились.

Мэри нащепала лучины из полена посуше, сложила её шалашиком в очаге, подсунула снизу обрывки газеты, найденной в буфете, и принялась высекать искру огнивом. Пока она возилась с огнём, я разобрала корзину с продуктами и разложила всё на полках буфета. Хлеб, сыр, яйца, масло в горшочке – подальше от пола и поглубже, чтобы мыши не добрались.

Огонь занялся не сразу. Сначала загорелась бумага, свернувшись в чёрные хлопья, потом занялась лучина, затрещала, выбрасывая искры. Мэри осторожно подкладывала щепки потолще, раздувала пламя, и когда огонь разгорелся достаточно, подсыпала сверху угля. Уголь сначала задымился, потом затлел, подёрнувшись алым, и лишь через несколько минут разгорелся по-настоящему – загудел в трубе, выбрасывая в кухню первые волны тепла.

Я протянула руки к очагу и замерла, глядя на пляшущее пламя. Пальцы, озябшие от ледяной колодезной воды, начали наконец отогреваться, и по телу разлилось блаженное тепло – первое за этот день.

Мэри тем временем подвесила над огнём котёл и, пока вода грелась, достала из буфета грудинку – розовую, с толстой прослойкой белого жира, – и принялась нарезать её толстыми ломтями. Лук покрошила кольцами, картошку, почистив, порезала кругляшами. Всё это сложила в чугунную сковороду, добавила ложку топлёного масла из горшочка.

Густой и дразнящий запах, от которого рот наполнялся слюной, почти сразу поплыл по кухне. Жареное мясо, карамелизирующийся лук, шкворчащий жир. У меня заурчало в животе так громко, что Мэри обернулась и усмехнулась:

– Потерпите немного, госпожа. Скоро будет готово.

Обедали мы прямо в кухне, за рабочим столом, ещё хранившим следы нашей уборки – влажные разводы на столешнице, запах мокрого дерева. Мэри разложила еду по глиняным щербатым мискам, выдала мне деревянную ложку – вилок в доме не нашлось – и мы принялись за еду.

Грудинка оказалась хороша: мясо таяло на языке, жир пропитал картошку, лук стал мягким и сладким. Простая еда, грубая даже, но после вчерашнего бегства, после холодной ночи на жёстком тюфяке, после утренней уборки она казалась пиршеством. Я ела торопливо, совершенно забыв про манеры, которым Катрин учили с детства.

– Вкусно, – сказала я, вылавливая ложкой последний кусочек картошки, и Мэри порозовела от удовольствия.

После обеда мы поднялись в гостиную. Здесь тоже требовалась уборка, но сил уже не было, и мы ограничились тем, что смели мусор на полу к порогу, протерли пыль с мебели и развели огонь в камине. Дрова из сарая, влажные и неподатливые, занялись только с помощью угля, но всё-таки занялись. Вскоре жар от камина разлился по комнате, и я устало опустившись в кресло, вытянула ноги к огню и развернула вчерашнюю газету.

– Нам нужно купить самое необходимое, – сказала я, скользя взглядом по колонкам объявлений. – Простыни, наволочки, одеяла. Перины бы, если недорого найдём. Полотенца для умывания, хоть пару.

Мэри устроилась в кресле напротив, подобрав под себя ноги.

– Кастрюля ещё, госпожа. Та, что в кухне, с трещиной воду не удержит и чайника нет вовсе.

– И ножи тупые, – добавила я, переворачивая страницу. – Может, наточим, а может, проще новые купить, посмотрим, что на аукционах будет.

– На аукционах?

– Распродажи имущества, когда человек умирает или разоряется, всё его добро пускают с молотка. Мебель, посуду, бельё, иногда даже остатки угля и свечей. – Я усмехнулась. – Вдовий скарб, так это называют. Для таких, как мы, самое то – втрое дешевле, чем в лавке.

Продаётся лошадь… Сдаётся дом… Требуется кухарка… Разыскивается сбежавший подмастерье…

А вот.

«АУКЦИОН. На территории дома покойного мистера Т. Брауна, Кингс-роуд, 14. Полная распродажа домашнего скарба: три отличные пуховые перины, комплект дамасского столового белья, медный кухонный котёл весом 20 фунтов, шесть дюжин восковых свечей наилучшего качества, дубовый комод работы мастера Чиппендейла, набор столового серебра на 12 персон, четыре пуховых одеяла, таз и кувшин для умывания расписного фаянса, и прочее имущество. Начало в среду в 11 часов».

– Вот, – я ткнула пальцем в объявление. – Завтра на Кингс-роуд. Перины, бельё, свечи, медный котёл, то, что нам нужно.

Я уже прикидывала, сколько взять с собой денег и как нам всё это доставить, когда взгляд мой скользнул на соседнюю колонку и остановился.

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ молодая женщина, страдающая расстройством рассудка. Приметы: хромота на левую ногу, пользуется тростью для ходьбы, одета бедно, при ней служанка. Склонна к бродяжничеству. Любящий супруг умоляет всякого, кто имеет сведения о её местонахождении, сообщить в контору Эверетт и сыновья на Линкольнс-Инн-Филдс. Вознаграждение 15 гиней».

Страдающая расстройством рассудка. Любящий супруг.

Вот, значит, как он меня нашёл – объявление в газете. Приметы, конечно, не бог весть какие для такого города, мало ли хромых женщин с тростью. Но пятнадцать гиней – сумма немалая. Годовое жалованье служанки, за такие деньги многие присмотрятся повнимательнее к соседям.

– Госпожа?

Встревоженный голос Мэри прозвучал будто сквозь вату.

– Госпожа, что там написано? Вы застыли вся…

Я подняла на неё глаза и прочла вслух. Мэри слушала молча, и лицо её менялось с каждой фразой: сначала недоумение, потом понимание, потом страх.

– Это про вас, госпожа? – прошептала она, когда я закончила.

– Это про меня. И вот как Колин узнал, где я живу. Причард увидела объявление и донесла.

– Причард… – Мэри вдруг замерла, будто что-то вспомнив. – Госпожа, а ведь она газеты всё у соседей спрашивала. Говорила же, что муж её помер и оставил одни долги, она всё с адвокатом разбиралась, жаловалась, какой он нерасторопный и сколько денег дерёт за каждую бумажку. Ждала объявления о торгах, когда её имущество пустят с молотка, чтобы с кредиторами расплатиться.

Она помолчала, хмурясь.

– И… за день до того, как господин приехал, я утром спустилась на кухню воду нагреть. А она сидит за столом с газетой, увидела меня и сразу её свернула и вышла. Ни слова не сказала, даже не поздоровалась. На неё это было совсем не похоже, госпожа, она же рот закрыть не могла.

– Потому что уже знала, – сказала я. – Прочитала объявление, узнала меня по приметам и прикидывала, как бы половчее получить свои пятнадцать гиней.

Несколько мгновений мы молчали. В камине потрескивали поленья, за окном кто-то окликнул соседа, где-то хлопнула ставня.

– Но госпожа… – Мэри заговорила шёпотом, оглянувшись на дверь, будто боялась, что кто-то подслушает. – Вы же не безумная.

– Колину это неважно. – Я сложила газету и отодвинула её на край стола. – Ему нужно вернуть меня, а безумную жену можно запереть в доме и держать под замком, сколько вздумается, никто слова не скажет.

– Что будем делать, госпожа? – спросила Мэри тихо.

Я задумалась. К адвокату теперь самой ходить не стоит – Линкольнс-Инн-Филдс, контора Эверетт и сыновья, это же рядом с Докторс-Коммонс, где заседает мистер Финч. Если люди Колина следят за округой, могут заметить. Лучше посылать мальчишку с запиской, назначать встречи где-нибудь в другом месте.

И ещё одно не давало покоя. Договор аренды я подписала именем миссис Грей. Под этим именем я жила в пансионе и его знает Причард, если Колин вздумает искать меня по агентствам по найму жилья… Их в Лондоне много, это его задержит, но рано или поздно он доберётся и до Чансери-лейн.

– Обустроим дом, – сказала я вслух. – Затаимся и будем ждать, пока адвокат сделает своё дело.

Пятьдесят фунтов, которые я заплатила Финчу, должны были ускорить процесс. Если повезёт, я получу церковное решение о раздельном проживании раньше, чем Колин доберётся до нового адреса.

А если не повезёт…

Я посмотрела на огонь в камине. Если Колин докажет моё безумие, а деньги помогут найти сколько угодно «свидетелей», готовых подтвердить что угодно, никакой суд мне не поможет и меня упекут в Бедлам.

Снова бежать? Нет, нужно что-то придумать, чтобы раз и навсегда избавиться от мужа. Что именно – пока не знаю, но я обязательно найду способ.